Субмарина меняет курс

Строй в два движения передвинулся на шаг вперед и снова замер.

Генерал величественно кивнул и еще раз прошелся вдоль молчаливо застывшей шеренги, вглядываясь в глаза каждого летчика уже по-новому – ведь каждый из них только что стал кандидатом в национальные герои… Сэйдо остановил внимательный взгляд на невысоком крепыше и коротко спросил:

– Имя?

– Младший лейтенант Огава Киёси, господин генерал!

Сэйдо молча протянул руку назад, и адъютант мгновенно вытащил из кожаной папки белую ленту с красным кругом посередине и вложил ее в генеральскую ладонь.

– Это хатимаки – символ нашего флага и отличительный почетный знак летчика-тэйсинтай, которых мы назовем «камикадзе», – генерал протянул ленту пилоту, тот с поклоном принял высокий подарок и благоговейно приложил его ко лбу. – Ты повяжешь эту ленту на лоб, лейтенант, когда вылетишь на боевое задание… А пока сохрани ее… Майор, командуйте строю разойтись – все свободны!

Внутри палатки царили приятный полумрак и прохлада. Генерал Сэйдо сидел на самой обычной циновке и маленькими глотками пил черный китайский чай, искусно заваренный адъютантом. Кроме походного чайного прибора на низеньком столике расположились пара-тройка небольших мисочек с накрест лежащими поверх одной из них палочками-хаси и фарфоровая бутылочка подогретого саке. Майор Татэгава почтительно наполнил маленькую чашечку саке и с поклоном протянул генералу. Тот благодарно кивнул и указал ладонью на бутылочку.

– Налейте и себе, майор… Выпьем за успехи вашего подразделения и за наших мужественных летчиков.

– Господин генерал, будет ли мне позволено задать вам вопрос?

– Говори…

– Когда, господин генерал?

Сэйдо неторопливо выпил саке, какое-то время помолчал и негромко ответил:

– Думаю, никогда, майор… Вернее – не здесь и не сейчас. Вы все сделали прекрасно! Аэродром, самолеты, заправщики, пилоты – все готово. Отлично! Но дело в том, что о нашей подлодке, которая должна доставить груз, пока ничего не известно… Возможно, руководствуясь соображениями безопасности, они просто хранят радиомолчание, но возможно и другое… Вы знаете обстановку на театрах военных действий – мы должны в создавшейся ситуации думать не о каких-то там немцах и далекой от нас Германии, которая переживает непростые времена и, скажем прямо, вряд ли их переживет… Мы должны думать о своих делах и о своей стране! Я сразу говорил, что план германского фюрера, предусматривающий бомбардировку русских городов «грязными бомбами», здорово попахивает авантюрой отчаявшегося безумца! Неужели вы, майор, верите, что русские окажутся такими дураками, что их можно будет обмануть фальшивыми крестами на крыльях самолетов?! Неужели вы верите, что они не смогут сложить «два и два» и мгновенно вычислить, кто же на самом деле бомбил их города и убивал мирных жителей? Немецкий фюрер попросту толкает нас под острый топор русских! Запомните, майор: никогда не следует недооценивать противника и считать его глупее и слабее, чем он есть на самом деле! – Генерал отхлебнул глоток чая, вытащил дорогой портсигар, закурил от протянутой майором зажигалки и закончил: – Когда груз прибудет в наш порт, мы его используем… Но используем мы его на благо Японии! А пока, майор, все должно оставаться так, как есть – вы тщательно готовите аэродром и людей к важному заданию! Неизвестно еще, как оно все повернется – на борту лодки прибудет специальный посланник Гиммлера… Если игра продолжится и он вдруг приедет сюда – он ничего не должен заподозрить! Не стоит раньше времени злить еще достаточно крепкого и сильного тигра… Прикажите готовить мой самолет, а я пока часок отдохну… Идите, майор. Думаю, не стоит вам напоминать, что этот разговор… впрочем, вы сами понимаете. Идите!..

Генерал повозился, поудобнее устраиваясь на небольшом матрасе, прикрыл тяжелые от усталости веки, и уже через несколько минут перед его внутренним взором замелькали, сменяя одна другую, неясные призрачные картинки, и вдруг с непостижимой ясностью возникло невероятной красоты видение розово-дымчатой метели медленно облетающих лепестков цветущей сакуры… И вдруг сон улетучился неведомо куда и почему. Сэйдо, не открывая глаз, горько усмехнулся: «Покоя не могу найти я и во сне, / С тревожной думой не могу расстаться… / Весна и ночь… Но снится нынче мне, / Что начали цветы повсюду осыпаться…» Великий Осикоти Мицунэ несколько сотен лет назад чувствовал то же самое, что и я… Неужели действительно наступает конец всему и «осыпаются последние лепестки сакуры» и увядают хризантемы?…

20

Даже самый подготовленный солдат, диверсант или разведчик – это все-таки не «машина для размышлений, наблюдения за врагом и ведения боя», лишенная чувств, эмоций и нервов. Если, конечно, это не обиженный разумом примитивный законченный садист и убийца. Даже закаленные в боях и всяческих переделках, многое повидавшие бойцы остаются, прежде всего, живыми людьми – у них бывает плохое настроение, у них, как и у простых смертных, болят зубы и порой трещит голова с похмелья, они тоскуют по любимым и видят сны. И если наяву они могут управлять своими эмоциями, умеют встречать любую опасность «не дрогнув ни единым мускулом лица», то перед снами бессильны даже выпускники специальных разведшкол… Человека можно научить спать очень чутко, можно отучить разговаривать во сне, храпеть, но нельзя запретить видеть сны…

Кремер на секунду очнулся, увидел перед глазами серо-белый песок с осколками ракушек, попытался приподнять разбитую голову, наполненную болью и тяжелым шумом океанского прибоя, но вновь провалился не то в сон, не то в призрачно-бредовое забытье.

…Из мрака всплыло давнее, уже почти забытое видение московского кабинета… стол, покрытый зеленым бильярдным сукном… а это… как же его… Петр Сергеевич, точно! Хотя он, наверное, такой же «Петр Сергеевич», как я – «Лев Давидович Троцкий». Что он там толковал-то мне тогда…

– Кстати, о близких… – Петр Сергеевич переложил на столе какие-то бумажки и, не глядя на Валентина, продолжил небрежным тоном: – Ты что-то о девушке тогда говорил… Что у тебя сейчас с ней?

– Да ничего, – недоуменно пожал плечами Седых, – вы же сами сказали: теперь никаких контактов! Ни с кем…

– Ну да, запамятовал, брат, извини, – подполковник с улыбкой посмотрел на курсанта, несколько секунд помолчал, размышляя о чем-то своем, и вдруг неожиданно предложил: – Тут вот какое дело… Сам понимаешь, уезжаешь не на один день… Думаю, на годы. Я, между прочим, сам молодым был… Когда-то. Если у вас всерьез все, то, может, проститься хочешь?

– А можно? – Седых недоверчиво взглянул на куратора, но в глазах явно шевельнулась несмелая надежда. – А как же…

– Можно. Устроим… Только одно условие: о делах ни слова, ни полунамека! Ну, можешь сказать ей что-нибудь вроде «в военное училище, мол, еду поступать». Подальше куда – во Владивосток, например… Ну что, боец, «прощание славянки» устраиваем?

– Да… Спасибо вам, Петр Сергеевич!

– Да ладно… – подполковник неловко отмахнулся. – Ты главное помни: о Германии ни звука! А встречу… где же… ну, ладно, найду я вам гнездышко. Сам тебя и отвезу, а ты ей позвонишь… Зовут-то красавицу как?

– Полинка…

– Полина, значит… Хорошее имя. Ну, брат, гладь штаны, ботинки чисти и жди.

…В открытой дверце высокой кафельной печки догорали поленья, оранжево-голубые огоньки пробегали по дышавшей сухим жаром груде рдеющих углей, тщетно пытаясь разогнать неверными бликами темноту, заливавшую небольшую узкую комнату с одним высоким окном. Валька с Полинкой сидели на маленькой скамеечке перед открытой дверцей, смотрели на завораживающую игру слабевшего огня и молчали. Валентин оперся локтями о колени, сцепил ладони в замок и, чувствуя теплое прикосновение Полинкиного плеча, искал и никак не мог найти нужные слова, чтобы сказать этой милой темноглазой девчушке с копной пышных рыжих волос, что нет для него на свете человека дороже ее. «Милая, славная, единственная… Черт, а что вообще говорят в таких случаях?! А ведь я… А ведь я, может статься, и не увижу ее больше никогда! Господи, какое слово-то страшное: «никогда…». Полюшка моя, я не хочу! Я никуда и ничего не хочу!! Ну почему все так погано, а?!»

– А ты будешь писать мне?

– Буду, конечно… Будешь получать письма с таким треугольничком… «Полевая почта номер такой-то». Для солдат и курсантов бесплатно, между прочим…

– Валь… поцелуй меня… Ты уезжаешь, а мы еще ни разу…

В подобной же комнатке соседнего дома у радиостанции притих радист, чуткими пальцами регулируя визир настройки несложной «прослушки». Голоса, усиленные маленьким динамиком, были слышны вполне отчетливо: «…а мы еще ни разу…»

– Товарищ подполковник, так они еще и не целовались даже?! Во дают…

– Дурак ты, Рябушкин, – любовь у них, понимаешь? Первая, чистая и светлая… Вот ты свою первую чистую любовь помнишь?

– Это вы про чего, товарищ…

– Понятно… «Ни про чего», ты, Рябушкин, эфир слушай, давай… – Подполковник закурил папиросу из черно-голубой пачки «Казбека» и задумчиво произнес: – А ведь хреново сейчас пацану, плакать, орать и материться охота, а молчит… Мужик! Молодец, далеко пойдет… Не ошибся я в нем… «Вообще-то, когда-нибудь он поймет, что если хочется встать на колени перед любимой женщиной и закричать: «Я не могу без тебя!», то надо наплевать на все – на гордость свою мужскую, дурацкую, на боязнь показаться смешным… – и кричать… Иначе может статься, что больше возможности такой уже не будет и ты потом никогда себе этого не простишь… Никогда. Какая все-таки обреченность нехорошая в этом словце! Да, ребята, все нужно делать вовремя…»

…Подполковник поставил перед Валентином подстаканник с крепко заваренным чаем в стакане и гостеприимно повел ладонью:

– Вот, сахар клади… сухарики бери… А теперь послушай меня, парень. Твое прощальное свидание мы «слушали» через аппаратуру… Стоп! Ты сейчас молчи, дыши носом и считай про себя до двадцати – молча!.. Вот так, молодец… Я хочу, чтобы ты понял, что это была не просто моя прихоть – я пока еще не старый придурок, пускающий слюни у замочной скважины чужой спальни! – это была проверка, и ты ее выдержал… Пойми, Валя, мы должны быть уверены в тебе на все сто, нет – двести процентов! Ляпнул бы ты ей про «особое задание», она – задушевной подружке в плечико поплакалась… А мир страшно узок! И эти твои два-три слова неисповедимыми путями могут через год-два-пять погубить тебя, понимаешь?! Вот и отлично, молодец… И сразу скажу: проверочка эта была еще не последняя…

Да, так оно и было – слушали они нас! Ну что ж, по-своему Сергеич прав. Он тогда не соврал – были еще «проверочки», были… Умеют ребята, что тут скажешь… Как мы с ним тогда в тюрьму-то ездили ночью… в расстрельную камеру…

Сначала были ночные улицы и тесный темный салон «эмки», потом какой-то мрачный бетонный подвал, узкая длинная комната и яркая лампочка на длинном шнуре, прикрытая жестяным абажуром… Свет, тени, вкрадчиво-жесткий голос седого, пистолет и глаза того… «Он приговорен к высшей мере… Налетчик и грязный убийца! Знаешь, сколько на нем крови?… В глаза ему смотри!! Давай…» Выстрел, ударивший по перепонкам, кислая пороховая вонь… «А ты что думал, мальчик? Мы тебя не на прогулку в парк культуры и отдыха посылаем – ты должен быть ко всему готов! И если для дела понадобится, ты в лучшего друга будешь стрелять, понял?! Я хочу, чтобы ты со всей отчетливостью и беспощадностью понял, что ты сел в поезд, который никогда не возвращается, с которого нельзя спрыгнуть… Запомни: твоя, моя, чья бы то ни было жизнь – ничто, а Родина, дело – все! Ты понял?! Дело!.. А этот… это ведь не мой каприз – однажды ты можешь оказаться лицом к лицу с врагом, и твоя жизнь будет зависеть от твоей быстроты. Глянул в глаза, на долю секунды замешкался – и ты труп… И еще одно запомни: то, что солдату снятся убитые, – это сказки книжные, понял! Про Раскольникова читал небось? Ну вот – больные сказки больного человека, понял?! Да и не со старухами ты воевать будешь, а с крепкими и беспощадными мужиками, а они ни слабости, ни ошибок не прощают – на раз-два на кусочки порежут! Если нам будут сниться все, в кого мы стреляли… все армии мира за два дня сошли бы с ума… А ты солдат. Солдат, который может в будущем спасти целые дивизии! А может, и больше… На-ка, водочки выпей – лучшее средство… и спать! Да заснешь, куда ты денешься… А через пару дней тебе предстоит вещица посерьезнее: вот такого же будешь на нож брать… Что? Да не-ет, бараном там и не пахнет – он тоже будет с ножом! Запомни, Вальтер Кремер, ты должен быть лучшим – только тогда ты выживешь и сделаешь все, что тебе поручат… А иначе не стоило с тобой и возиться! Твои мысли и действия должны быть четкими, быстрыми и правильными – как у арифмометра, понял?! Да, понимаю, ты живой человек, но ты – разведчик! На тебя надеются, на тебя рассчитывают, так что, ты даже погибнуть без приказа не имеешь права… Не имеешь! Работа у нас такая, парень…»

И ведь опять он кругом прав! Сто раз прав! Если б я в рубке тогда на секунду замешкался, если бы рука чуть дрогнула – ничего у меня не получилось бы…

Тягучий, монотонный гул прибоя внезапно сменился возбужденным гомоном детских голосов, не то взахлеб споривших друг с другом, не то что-то рассказывающих кому-то. Кремер попытался стряхнуть с себя остатки какой-то мутной смеси сна и бреда, чувствуя, как все тело сотрясает мелкая дрожь неприятного озноба, – ночь, проведенная в мокрой форме на сыром берегу, вряд ли придала бы кому бы то ни было здоровья и бодрости, но штурмбаннфюрер, к своему удивлению, вдруг понял, что, несмотря на некоторую разбитость во всем теле, в голове здорово прояснилось, и почти все «встало на свои места». Кремер осторожно приподнялся, кое-как отряхнул налипший на еще влажную форму песок и наконец-то разглядел нескольких женщин и с десяток смуглых ребятишек, стоявших неподалеку и опасливо, и в то же время с нескрываемым любопытством рассматривавших «черного» незнакомца. Увидев, что «черный» очнулся, сел и недоуменно смотрит на них, ребятишки враз примолкли и, на всякий случай, сделали шаг-другой назад, пытаясь как-то укрыться за спинами женщин, одна из которых что-то спросила, красноречиво показывая на море и делая намеренно большие, удивленные глаза – оттуда, мол?

«Оттуда, тетенька… Прибежали в избу дети, второпях зовут отца… Эти цыганята мамок позвали. Надо сматываться отсюда, пока они какую-нибудь полицию или мужиков с вилами не пригласили… Да, кстати о цыганятах: пока я тут “кейфовал” на песочке, эти янычары копчененькие мои карманчики не обчистили?» – Кремер потянулся рукой к кобуре – пистолет был на месте. Движение «черного» не осталось незамеченным: ребятишки дружно взвизгнули и пустились наутек, а женщины немного попятились и залопотали явно что-то гневное и угрожающее.

«Серьезные тетки… Еще мусульманское “побивание камнями” задумают устроить, амазонки хреновы… Где же ваше “восточное гостеприимство”, а? Нет чтобы горячим чаем угостить – лаются… “Калям-балям-мали-вали…” М-да, не те языки я, видимо, учил! Ладно, чаю от них не дождешься, надо уходить отсюда… “Мали-вали…” Куда “валить-то”? А все равно! От этого моря поганого меня уже мутит, от одного шума волн… Пройдусь, согреюсь хоть немного, а там посмотрим…» Штурмбаннфюрер, стараясь не делать резких движений и не пугать теток, встал, еще разок попробовал привести форму в порядок, но быстро понял, что это, к сожалению, невозможно, махнул рукой, затем вымученно улыбнулся настороженно притихшим женщинам и медленно двинулся наискосок от берега в сторону видневшейся деревни, где по любым расчетам должна была быть какая-нибудь дорога… А все дороги в этих местах должны вести… нет, не в Рим, конечно, – здесь они, по идее, должны вести к союзникам…

21

Подводные лодки, к семейству которых принадлежала «Сен-Току», задумывались, прежде всего, как авианосцы, способные нести в специальном отсеке три гидросамолета-бомбардировщика, – отсюда и особенность конструкции этой субмарины: корпус лодки отдаленно напоминал два ствола обычного охотничьего ружья. Капитанская рубка вместе с матросскими кубриками и другими службами размещалась в левой трубе-«стволе», в правой же были самолетные ангары, которые в этом плавании использовались как грузовые отсеки.

При столкновении субмарины, шедшей почти на предельной скорости, с рифами острый зуб огромной скалы ударил точно посередине и буквально разорвал корпус лодки надвое, отделив один «ствол» от другого. Стальные конструкции, казалось бы, намертво скрепленные клепками, болтами и сваркой, гнуло и скручивало как тонкую проволоку, а листы обшивки разрывало с такой легкостью, словно они были бумажными. Практически все отсеки почти сразу же оказались разгерметизированы и залиты водой – мало кто из подводников понял, что же такое стряслось с субмариной, и уж совсем немногие успели надеть спасжилеты и попытаться вырваться из обреченной лодки…

Полковник Накамура отчетливо понимал, что воздуха в отсеке, в котором он оказался заперт вместе с четверкой чудом уцелевших членов экипажа, хватит от силы еще часа на два: вода прибывала медленно, но неуклонно – еще полчаса назад ее уровень был примерно по колено, а сейчас уже почти достигал пояса. За стальной переборкой, в соседнем отсеке тоже кто-то уцелел: сначала капитан и его товарищи услышали приглушенные удары по корпусу чем-то металлическим, потом они попытались перестукиваться с помощью азбуки Морзе. Удалось понять, что уцелело вроде бы семеро, но там вода прибывала, видимо, гораздо быстрее и вскоре, после серии отчаянных и быстрых ударов, даже отдаленно не напоминавших никакую «азбуку», за переборкой наступила жутковатая тишина…

Капитан, с усилием преодолевая сопротивление воды, подошел к младшему лейтенанту, пытавшемуся с помощью какой-то монтировки открыть небольшой аварийный люк, через который можно было бы попробовать выбраться на верхнюю палубу лодки, а значит, и на свободу. Лейтенант мрачно взглянул на капитана и отрицательно покачал головой, что не укрылось от одного из стоявших у переборки матросов. Тот неожиданно пронзительно взвизгнул и с невероятной быстротой ринулся к Накамура и, схватив полковника за отвороты мундира, заорал, краснея лицом и задыхаясь от злобы:

– Ты! Ты виноват во всем! Что ты за капитан, если позволил каким-то черным гадам угробить наша славную лодку?! Делай же что-нибудь, ты же первый после богов! Я не хочу подыхать здесь как крыса, утопленная в бочке! Слышишь, ты – делай же что-ниб…

Накамура, брезгливо поморщился, сделал короткое неуловимое движение и легонько толкнул матроса, оборвавшего крик буквально на полуслове, – казалось, тот задохнулся собственным гневом: выпучил глаза, безуспешно попытался вздохнуть и как-то замедленно упал на спину, насколько можно было «упасть», стоя по пояс в воде… Капитан аккуратно вытер длинный, узкий клинок кортика, отбросил окрасившийся алым носовой платок и, не обращаясь ни к кому конкретно, холодно произнес:

– Я не потерплю бабьих истерик на своем судне… Человек должен учиться не только жить достойно, но и умирать… Мы сейчас на небольшой глубине: время отлива и воды над нами не больше десятка метров. Люк заклинило, и просто так его открыть не удастся – это ясно. Выбор у нас невелик: или покорно ждать, когда вода полностью заполнит отсек, или… Есть гранаты – можно попробовать приладить пару штук к люку и взорвать их. Это очень опасно и нет никакой гарантии, что люк откроется, но это – наш единственный шанс! Я, как капитан, принимаю решение… Всем отойти к дальней переборке! Я сам установлю гранаты, потом их взорву. Советую во время взрыва пошире открыть рот и покрепче прикрыть ладонями уши, а не то перепонки лопнут…

Накамура деловито и без малейшей суетливости связал обрывком шпагата две гранаты и подсунул их под скобу рукоятки у самого края люка. Затем аккуратненько протянул кончик тонкой бечевки сквозь два блестящих колечка, соединяя их воедино, разогнул усики предохранительной чеки на одной и на второй гранате ровно настолько, чтобы они легко могли выскочить от несильного рывка бечевы и, разматывая свой «удлиненный взрыватель», отошел подальше от люка…

И сам Накамура, и моряки прекрасно понимали, что взрыв двух гранат в наглухо закрытом, ограниченном пространстве полузалитого водой отсека оставляет им не так уж много шансов на выживание – это ведь не чистое поле, где можно вжаться в землю или прикрыться каким-нибудь бугорком. Единственным, что вселяло надежду и немного «успокаивало», было то, что гранаты не были осколочными «оборонительными» с разлетом смертоносных осколков на двести метров – это были «наступательные», убивавшие в радиусе «всего лишь» пятидесяти метров. Капитан обвел долгим взглядом своих подчиненных, затем, не то ободряя их, не то прощаясь, чуть улыбнулся, кивнул и резко рванул бечевку на себя…

22

…Запыленный «виллис» британских колониальных сил, выкрашенный в желто-зеленые маскировочные цвета, бодро катил по извилистой грунтовке, очень мало напоминавшей то, что во всех цивилизованных странах принято называть приличной дорогой – никакого намека на разметку, полное отсутствие указателей, рытвины и тучи мелкой въедливой пыли.

Водитель-индус, смуглый парнишка лет двадцати, сосредоточенно смотрел на дорогу и, как ему казалось, очень лихо крутил баранку, пытаясь «пропускать между колес» или объезжать сторонкой многочисленные выбоины, но получалось у него неважно: джип то и дело основательно встряхивало, и тогда офицер-британец недовольно морщился, а еще двое солдат-индусов, восседавших сзади, взмахивали руками и довольно эмоционально выкрикивали что-то на суахили – и вряд ли это были похвалы шоферу. Водителя, однако, недовольство, ругань и насмешки земляков нисколько не трогали – раз господин офицер молчит, значит все в порядке! Саибу виднее, чем этим немытым крестьянам!

«Эх, видели бы меня сейчас наши старики и девушки из моей деревни! Еще вчера в дырявых штанах я коз матушкиных пас, да ковырялся в деревенской красной пыли, а сегодня я настоящий солдат в настоящей форме! Она почти такая же, как и у господина офицера! Чем не жизнь?! На всем готовом, кормят отлично, да еще и жалованье платят! Вот сколочу деньжат, дослужусь, может быть, даже до капрала, а там и война кончится… Приеду в родную деревню и сразу же посватаюсь… Нет, а еще лучше сразу уехать куда-нибудь в большой город – в Бомбей, например! Там наверняка опытные шоферы будут нужны… Да и девушки в городе небось покраше наших худых копченых чернавок! Вот бы еще и медаль какую-нибудь заслужить…» – какую медаль ему хотелось бы иметь на груди, шофер придумать так и не успел, поскольку резко ударил по педалям сцепления и тормоза и, выпучив черные глаза с синеватыми белками, принялся рассматривать доселе не виданное зрелище: по обочине дороги преспокойненько шел, слегка пошатываясь, настоящий немец в настоящей эсэсовской форме – точно такую же офицеры показывали на картинках во время занятий по военной подготовке. А может быть, это… как его – мираж? Да нет же – до полуденной жары была еще уйма времени, да и какие тут, на побережье, могут быть миражи! Не пустыня ведь, а они, знающие люди говорят, бывают именно там…

Эсэсовец между тем машину с патрулем явно заметил, но не предпринял даже и намека на попытку бежать или как-то сопротивляться. Он просто стоял и, казалось, совершенно равнодушно ждал, пока из джипа выпрыгнут солдаты с винтовками и вместе с офицером подойдут к нему. Офицер с пистолетом в руке подал знак солдатам встать справа и слева и, на всякий случай, держать «черного» под прицелом – мало ли что тот надумает выкинуть? А вдруг немцы выкинули на побережье десант?! Война – дело такое, малопонятное…

– Хальт! Хэндэ хох! – во взгляде офицера, до сих пор тоже видевшего немцев только на фотографиях и картинках, не было ни неприязни, ни особой ненависти, а лишь самое обычное любопытство. Увидев, что эсэсовец безропотно поднял руки, офицер настороженно приблизился и довольно ловко выдернул из кобуры немца парабеллум, с интересом осмотрел трофей и сунул в карман бриджей. – Ты откуда взялся, адольф паршивый? Не понимаешь? Как же это по-немецки… Во ист… Вас… А, черт с тобой, в комендатуре разберутся! Давай, пошел в машину! Ферштеен? Дас ауто… пошел! Лос!

Джип, недовольно проскрежетав шестернями коробки скоростей, дернулся вбок и назад, развернулся и покатил в обратную сторону – видимо, где-то неподалеку был какой-нибудь городок, где находилась комендатура или какая-нибудь воинская часть англичан. Кремер, усаженный на заднее сиденье под присмотр и охрану двух индусов, не спускавших с него полных жаркого любопытства взглядов, сидел абсолютно спокойно, и, казалось, немца совершенно не волновали ни пленение, ни будущие допросы.

– Так ты откуда здесь взялся, а? – офицер развернулся на переднем сиденье и вновь попытался хоть что-то выяснить у пленника. – На десантника ты не похож… Или тебя волшебным ветром прямо из вашего Берлина принесло, а, приятель? Мундир, кресты…

– Господин лейтенант, а мундир-то у него весь мокрый, – несмело произнес один из солдат.

– И что?

– Так ведь дождя-то не было уже сто лет! Да и бывают ли они вообще в этих богом проклятых местах – одни камни, песок да пыль… Я думаю, саиб, этот белый из моря пришел…

– А ведь верно! То-то я смотрю, он трясется весь… – Офицер на секунду задумался, потом достал металлический термос, скрутил стаканчик с горлышка и уже собрался было налить в него горячего кофе, но передумал и достал плоскую фляжку, из которой аккуратно, несмотря на тряску, налил полстаканчика, оценивающе посмотрел на эсэсовца, долил почти до краев и протянул пленнику: – На, бедолага, согрейся… Это вроде вашего шнапса. Шнапс! Битте…

Кремер, вполне справедливо решив, что совсем уж тупым и ничего не понимающим прикидываться не стоит, взял стаканчик, довольно лихо опрокинул, слегка поклонился и сдержанно поблагодарил:

– Gut! Danke schon, Herr Offizier![3]

– Ну вот, другое дело! А то я уж решил, что мы глухонемого в плен взяли, ха-ха! На-ка вот еще кофейку горячего, черт с тобой… Ты откуда? Из моря? Ну, меер, зее – ферштейн?

Штурмбаннфюрер изобразил виноватую улыбку, непонимающе пожал плечами и отрицательно качнул головой.

– Entschuldigen Sie bitte, Herr Offizier – Ich kein fehrstee Sich… Verzeihung, Herr Offizier![4]

– Ладно, «герр оффициер» понимает… Сейчас тебя в комендатуру привезем, там тебя сразу ребятам из разведки отдадут – им все и расскажешь! Не бойся, если и расстреляют, то не сразу… Вот удивятся-то – небось не каждый день в этом чертовом Иране к ним эсэсовцев с крестами привозят, ха-ха-ха!

«Да, он прав – сразу сдадут контрразведке… Хорошо это или плохо? Расстреливать, конечно, не станут, но и торопиться требовать передать меня советской стороне не стоит… Мало ли, что они союзники! Еще неизвестно, чьи секреты для них интереснее – немецкие или русские… Так что раскрываться и кричать, что «я русский разведчик и требую срочно связать меня с советским командованием!» пока не будем… Можно, конечно, выкинуть их из машины – вояки, видно, еще те! – но дальше-то что? До северного Ирана доехать ведь все равно не дадут – перехватят и просто пристрелят… Ладно, господа, приедем в комендатуру вашу – там по обстановке и посмотрим! А английский, как оказывается, я понимаю даже лучше, чем ожидал, – ай, да Сергеевич, вот что значит настоящая школа!.. Как бы оно ни сложилось, а ведь надо что-то придумывать: о разбитой лодке и о свинцовых ящиках нашим надо сообщать! А как?! Ну вот как? М-да, задачка…»

Довести свои размышления до какого-то логического конца Кремеру так и не удалось – как раз в этот момент патрульный джип проезжал мимо каких-то старых развалин не то домов, не то укреплений и именно оттуда-то и ударил по машине хлесткий винтовочный выстрел…

После первого же выстрела водитель, так и не выпустив их крепких смуглых пальцев баранку «виллиса», как-то нелепо выпрямился и тут же упал вперед, утыкаясь лицом в рулевое колесо. Офицер, вместо того чтобы как можно быстрее выпрыгнуть из машины, по-птичьи втянул голову в плечи и, затравленно озираясь, лихорадочно рвал застежку кобуры, пытаясь извлечь пистолет. Пистолет ему достать так и не удалось: из развалин раздалось еще несколько беспорядочных выстрелов, и одна из пуль ударила офицера точно в середину лба – вполне возможно, там, среди руин, кто-то довольно умело управлялся с винтовкой, снаряженной неплохой оптикой. Кремер, не дожидаясь, пока и его достанет одна из неизвестно чьих пуль, кубарем перекатился через колени одного из индусов и, нырнув под защиту колес джипа, вжался в сухую дорожную пыль. Индусы, в отличие от бедолаги-водителя и невезучего саиба-офицера, проявили завидную прыть и выпрыгнули из машины почти мгновенно, так же проворно передернули затворы своих винтовок и наугад открыли стрельбу по развалинам. Но то ли звезды гороскопов расположились в этот день и час явно не в пользу парней из британского патруля, то ли неизвестные нападавшие были гораздо лучшими стрелками, но уже через пять минут скоротечный бой закончился – один из индусов был убит наповал, а второй, по-видимому, тяжело ранен, поскольку даже не кричал и не стонал, а просто время от времени тяжело и судорожно вздыхал…

– Эй, ты меня слышишь, друг?! Вставай, не бойся, мы больше не будем стрелять…

Кремер, уже подобравший на всякий случай винтовку одного из своих незадачливых охранников, но так еще и не сделавший ни одного выстрела, вдруг сообразил, что кричат-то с той стороны по-немецки и кричат, обращаясь, похоже, именно к нему, штурмбаннфюреру СС Вальтеру Кремеру…

«То-то по мне вроде бы ни разу и не выстрелили… “Свои”?! Да ну, бред, – откуда здесь немцы?!..А вдруг и вправду какой-нибудь десант? Ну что, надо подниматься – если не угрохали до сих пор, то теперь… Это что же у нас получается… А ведь они и на патруль напали, похоже, именно из-за меня! Ладно, попробуем… Не лежать же тут теперь до скончания века – смешно! А то дядьки осердятся и век-то могут здорово укоротить… Ну, раз-два-три…» – Кремер так же по-немецки попросил неизвестных «друзей» не стрелять и медленно поднялся, не выпуская винтовки из рук, – и было в этом жесте гораздо больше чисто самурайского желания «сохранить свое лицо», чем какая-либо серьезная угроза «новым друзьям»…

Из развалин выскочили несколько человек и устремились к расстрелянной машине. В первую секунду при виде освободителей с замотанными лицами, обряженных в какие-то живописные лохмотья, Кремер подумал: «Какие-то оборванцы…» Но уже в следующее мгновение, увидев пару голов в каких-то азиатских чалмах и командира группы в некоем подобии британского мундира, перетянутого ремнями и с раскладным маузером в руке, нашел другое, более подходящее определение: «басмачи»… Несмотря на всю неопределенность и возможную опасность ситуации, Кремер не смог удержаться от улыбки, представив всю эту фантасмагорию со стороны: средневековые пыльные руины, басмачи и штурмбаннфюрер СС пусть и в потрепанном, но все же в настоящем мундире с настоящими знаками различия и наградами! Веселая компания, нечего сказать…

– Господин штурмбаннфюрер, вам больше нечего опасаться – вы среди друзей! – важно кивнул командир «басмачей» и, уважительно глянув на железный крест «спасенного», озабоченно добавил: – Нам пора уходить! В любую минуту могут нагрянуть эти чертовы англичане вместе со своими черномазыми индусами… Идемте!

Тут внимание командира привлек новый тяжелый вздох раненого индуса – «предводитель басмачей» брезгливо дернул щекой и сделал небрежный знак одному из своих бойцов. Тот коротко кивнул и, наклоняясь над раненым, деловито полоснул ножом – индус мгновенно обмяк и затих…

– Далековато он забрался от своего Индостана – его чумазой душе придется до-олго лететь в их обезьяний рай… – едко усмехнулся командир и вновь почтительно обратился к освобожденному эсэсовцу: – Идемте, герр штурмбаннфюрер! С этой минуты вы – мой почетный гость…

23

Утомившееся за долгий день море катило свои пологие волны устало, набегая на песчаный берег лениво, без веселого азарта – возможно, где-то на океанских просторах ветер, рождавший штормовую кутерьму и могучие волны, тоже прилег отдохнуть; а может быть, все дело было в вечернем отливе, угонявшем огромные массы воды в открытое море и обнажавшем черные зубья рифовых скал, у подножия которых и в эти часы в мелкие брызги разбивались соленые волны, но сейчас все это напоминало скорее небольшое волнение, чем яростную, с пеной, брызгами и грохотом, дневную драку водной стихии с камнем…

Сначала на поверхности воды взбурлил, надуваясь и с шумом лопаясь, большой пузырь воздуха, затем резко вынырнул, выскочив из-под толщи воды почти по пояс, один человек, потом еще, еще и еще… Словно стеклянные поплавки от рыбачьих сетей заколыхались на темной морской глади, только вот «поплавки» были не прозрачно-светлые, а сплошь черные.

Да и плавали «поплавки» не в ряд, как им положено, а сгрудились вокруг надувного спасательного плотика, на овальных бортах которого, несмотря на сгущавшуюся тьму южной ночи, вполне отчетливо виднелись японские иероглифы, которые можно, конечно, легко спутать с китайскими, но никак уж невозможно принять их за латиницу, кириллицу или изящную арабскую вязь.

…В первые мгновения после грохнувшего в закрытом отсеке взрыва Накамура до тянущей боли в мышцах сжался в комок и был почти уверен, что всем им «крышка». Наверное, нечто похожее испытала бы глупая крыса, по неосторожности умудрившаяся забраться в котел литавров перед концертом и вдруг до смертельного ужаса перепуганная и оглушенная первым ударом «колотушки» о туго натянутую кожу! Несмотря на то что капитан, перед тем как дернуть бечевку, привязанную к кольцам гранат, прижался одним ухом к толстенной стальной переборке, а свободной рукой прикрыл глаза и попытался плечом хоть как-то прикрыть и второе ухо, грохнуло так, что вместо втайне ожидаемого «ура, спасены», в первую очередь мелькнуло отчаянно-безнадежное «конец…». Но уже в следующую секунду, когда из распахнутого взрывом люка хлынул мощный поток воды, Накамура, чувствуя, как в груди вспыхивает огненный шар ликования и надежды, понял, что судьба подарила им тот самый единственный шанс на спасение, о котором они только что молили всех известных и неизвестных им богов! Через минуту все четверо уже колыхались на волнах, придерживаясь за резиновый плотик, на котором предусмотрительно были уложены аварийные запасы пресной воды, немного продуктов, кое-какие медикаменты и оружие – винтовка, пара автоматов и ручной пулемет… О боги, какое это, оказывается, счастье – просто дышать полной грудью! Дышать этим неповторимым морским воздухом, жить, ощущая свое сильное, живое тело, и видеть над собой темнеющее южное небо с первыми, самыми крупными и яркими звездами… Жить!..

На недалеком берегу не было видно ни единого огонька и не слышалось ни голосов, ни собачьего лая, хотя Накамура точно помнил, что, судя по карте, где-то здесь, рядом, должна быть рыбацкая деревушка.

«В деревне нам конечно же ни под каким видом появляться не стоит: местные живо позвонят в полицию или в военную комендатуру… – Капитан плыл довольно быстро, но осторожно, стараясь не издавать предательских всплесков, загребая левой рукой и придерживаясь правой за плот. Рядом так же неслышно плыли остатки многочисленного экипажа несчастной «Сен-Току». – Значит, нужно уходить правее, там вроде бы какие-то необитаемые места есть, гористые и поросшие лесом… Вроде бы… Довольно-таки ненадежный ориентир, но другого-то выхода нет! Не пойдешь ведь в деревню и не попросишь проводника, который помог бы добраться в какую-нибудь Турцию – там тоже ведь «союзники великого рейха», чтоб его вместе с фюрером-собакой водяной в болото утащил! Да и далековато до Турции… Так, а это что там такое?… Дьявол меня разорви, да это же…»

Запрокинув бледное лицо в обрамлении оранжевого спасательного жилета к ночному небу, в волнах преспокойненько болтался не кто иной, как корветенкапитан Хейтц, дружок этого поганого эсэсовца, пустившего на дно «Сен-Току»! Первым порывом полковника Накамура было желание выхватить из ножен холодный клинок кортика и раз за разом всаживать не знающую жалости сталь в этого «настоящего моряка», прибывшего на борт подлодки вместе с изменником-диверсантом, но уже в следующее мгновение капитан остыл… Нет никаких доказательств, что они были заодно. Да и не стал бы этот проклятый штурмбаннфюрер стрелять в своего, а ведь корветенкапитан был тогда с ним в рубке! И эсэсовец положил там всех до единого! Хотя… черт его знает, какое задание он получил от своего поганого Гиммлера! Ладно, сейчас проверим, жива ли еще эта крыса, а потом решим…

Японцы бесшумно подплыли к Хейтцу, Накамура со знанием дела приложил заледеневшие пальцы к сонной артерии корветенкапитана и знаком приказал своим матросам затащить того на плотик – корветенкапитан Хейтц был без сознания, но несомненно жив… Все так же стараясь не производить ни малейшего шума-всплеска, группа поплыла дальше вдоль недалекого берега…

Человечеству давно известна уже набившая оскомину истина: «Все тайное становится явным!» Молодой паренек прогуливается с любимой девушкой по ночной, кажущейся вымершей деревне без единого огонька – только звезды подсматривают, как ошалевшие от счастья влюбленные целуются под раскидистой горьковато-душистой черемухой, и только птицы, прерывая свои заливистые трели и посвисты, затаив дыхание, подслушивают, какие слова он шепчет ей в эту волшебную теплую ночь… Но ясным солнечным утром ошеломленный мальчишка вдруг слышит, как на лавочке у сельского магазина бабки азартно, со знанием дела и всех мыслимых и немыслимых подробностей обсуждают, как «етой ночий фельшерицын Васька с преседателевой девкой вон тама, под той чаремышыной, обжимался! Ну, тяперь скоро небось преседателю пополнение будеть… Ни стыда ни совести у етих молодых нонешних! Тьфу, позорники…» Ну, не было ни в одном окошке света, ну и что? Деревня, как и пограничная застава, никогда не спит! Бодрствует, слышит, видит…

С моря трудно было заметить темный силуэт человека, прильнувшего к обломку скалы на склоне невысокой горной гряды, тянувшейся вдоль песчаного берега. Человек вновь приложил бинокль к глазам и еще раз внимательно всмотрелся в крупные иероглифы на борту плотика, пересчитал «по головам» японских подводников, вынырнувших буквально с того света, да еще и подобравших какого-то бедолагу в спасжилете – видимо, еще кому-то повезло и море его «не приняло»…

– И куда же вы теперь, господа моряки? – вполголоса произнес человек по-немецки и, злобно скрипнув великолепными зубами, долго бормотал самые страшные проклятия всем морякам мира и его окрестностей…

24

Лабиринту узких, грязных и пыльных улочек, в которых «басмачи», судя по всему, прекрасно ориентировались и по которым довольно шустро двигались, конца, казалось, не будет никогда. Какое-то время Кремер еще пытался как-то сориентироваться и запомнить дорогу, но бесконечное чередование совершенно одинаковых глинобитных домиков, каких-то дувалов, редких старых деревьев, быстренько свело все попытки на нет. Единственной приличной приметой мог бы послужить мелькнувший однажды минарет, но для Востока это не ориентир – наверняка в городке их ни один и ни два… К неведомой цели вышли как раз в тот момент, когда Кремер уже готов был взвыть от усталости, проклясть все деревни и города Востока и просто упасть лицом в желтую пыль прямо посреди улицы. Командир группы предупредительно распахнул дощатую дверь глинобитного домика, прятавшегося в тени разросшейся акации, и гостеприимно повел рукой, изображая нечто вроде поклона:

– Прошу вас, герр штурмбаннфюрер! Здесь вы будете в полной безопасности. Сейчас вы умоетесь, немного приведете себя в порядок, а потом познакомитесь с новыми друзьями…

Вынырнувший откуда-то из темноты мужчина знаком пригласил немца за собой, провел в маленький внутренний дворик, указал на большой медный таз, стоявший на некоем подобии табурета, и опять же знаками показал, что гостю следует раздеться. На долю секунды Кремер замешкался, прикидывая, что остаться голым и безоружным может оказаться не просто опасным, но и смертельным делом, но тут же одернул себя: если бы хотели прикончить, то уже давно прирезали бы, а раз волокли такую даль, то, значит, зачем-то же я им нужен…

Какое это, оказывается, удовольствие – снять с себя грязную и мокрую одежду и вымыться горячей водой! У хозяев нашелся и крохотный кусочек мыла, и настоящая мочалка, а после «омовения» молчаливый мужик протянул стопку чистой одежды и кожаные тапки-чувяки. Грязную форму и сапоги забрал, делая руками успокаивающие знаки – мол, не беспокойся, не пропадет, только в порядок приведем и вернем. Кремер благодарно кивнул, переоделся в гражданские брюки, рубашку и пиджак, подпоясался ремнем с кобурой и вновь почувствовал себя уверенно: «человек с маузером – воин, мужчина без оружия – жалкий дехканин!».

«Молчаливый» провел гостя в небольшую комнату без единого оконца, освещенную керосиновой лампой с закопченным стеклом. Навстречу Кремеру поднялся высокий крепкий мужчина с аккуратно постриженной черной бородой в английском военном френче с накладными карманами, перетянутом ремнями-портупеями, с кобурой на боку. Незнакомец с минуту внимательно рассматривал гостя, неторопливо перебирая в сильных пальцах крупные бусины длинных четок, затем приветливо улыбнулся и подчеркнуто дружелюбно произнес: