Субмарина меняет курс

– Да нет, это я про свои дела – не обращай внимания. Ну что, товарищ Седых, до встречи?…

– Разрешите вопрос, Петр Сергеевич? – Валентин дождался разрешающего кивка седого и продолжил: – Тут директриса сказала… А на кого я похож-то?

– Сказала, говоришь? – военный едва заметно нахмурился и тут же обаятельно, как-то очень хорошо улыбнулся. – Да так, на мальчишку одного… Все – потом. Ну, беги, беги, боец…

Выходя из директорского кабинета, Валька невольно оглянулся и натолкнулся на внимательный и задумчивый, приценивающийся взгляд «Петра Сергеевича»…

В разведке случайных людей не бывает. Нельзя взять первого попавшегося человека с улицы и «сделать» из него квалифицированного «диверсанта или шпиона»… Во-первых, люди из спецслужб, как правило, точно знают, каким приблизительно требованиям должен соответствовать нужный им человек, поскольку для диверсионно-разведывательной работы необходимы одни качества, для аналитической – другие, для внедрения «во вражескую среду» – третьи, для «чего-то еще» – четвертые, пятые и шестые… Во-вторых, серьезные и немногословные ребята всегда точно знают, где можно найти подходящего кандидата. Для войскового спецназа, где жилистые парни шастают по тылам противника и собирают разведданные, режут «кого положено» или взрывают «важные объекты», можно подобрать спортивных мальчишек покрепче из нового призыва и за полгода-год подготовить из них более-менее приличных «головорезов». Командира подобной группы нетрудно отыскать среди выпускников соответствующего военного училища… С подготовкой «нашего человека для работы в самом логове врага» дело обстоит гораздо сложнее… Какими качествами, например, должен обладать разведчик, внедренный в святая святых гитлеровских спецслужб – в РСХА, Главное управление имперской безопасности? Приличное образование, ум, крепкие нервы, безукоризненное владение языком и соответствующая легенда без сучка и задоринки – само собой, это даже не обсуждается. Найти подходящего кандидата, отлично знающего язык, «поставить» ему «берлинское произношение», обучить тонкостям разведки и конспирации, сочинить правдоподобную легенду – все это вполне возможно. Нетрудно также объяснить, что «немцы не пьют водку стаканами, не разминают сигареты перед прикуриванием и даже считают иначе, чем русские: не загибают пальцы, начиная с мизинца, а отгибают, начиная с большого…» Все это требует немалого времени, но и оно будет потрачено впустую и «шпион засыплется», если человек не поменяет менталитет, образ жизни и мышления целиком – тут уж не система Станиславского, а кое-что посерьезнее…

Скверного актера могут выгнать из театра за «профнепригодность», могут освистать и забросать гнилыми помидорами, а неудачливого разведчика в случае провала ждут вещи пострашнее несвежих овощей – в подвалах гестапо его попросту порежут на кусочки, но предварительно выбьют и с истинно немецкой деловитостью запишут все, что он знает, знал и даже то, о чем просто слегка догадывался… И еще одна и, пожалуй, главная вещь: нельзя этак запросто зайти в здание СД, предъявить чистенькие документы «настоящего штандартенфюрера» и попросить «приличную должность» – не дадут ведь, сразу в подвал отправят… До приличной должности в любом ведомстве нужно, господа… дослужиться! А значит, разведчик просто обречен начинать с самых что ни на есть низов: например, после всех тщательнейших проверок «на чистоту крови и помыслов» поступить в офицерское училище войск СС, закончить его, некоторое время «потянуть лямку в войсках», а уж затем, ступенька за ступенькой, «делать карьеру», поскольку «послужной список офицера» – вещь, легко проверяемая, и тут уж не может быть никакой «липы»…

Таким образом, для того чтобы «наш человек» слал в центр толковые шифровки с серьезной информацией, нужно потратить годы, и все эти годы он будет обречен на жутковатое одиночество и ежеминутный риск, подобно канатоходцу, вышагивающему под куполом цирка по тоненькому канату. Только вот канатоходец пользуется страховочной лонжей и в любую секунду может закончить свое выступление и отправиться за кулисы пить чай с друзьями… У разведчика нет лонжи, а страшный канат, кажется, не имеет конца и с него нельзя спрыгнуть посередине пути и очень часто нет рядом друга, которому можно пожаловаться, что ты устал, что нервы уже ни к черту, что, как оказалось, труднее всего напрочь забыть самый обычный русский мат и не выдать тираду этажей в пять, когда преследуют неудачи и колючей петлей захлестывают отчаяние и страстное желание послать все и вся к чертям, и оказаться дома, на берегу тихой речки, затянутой розоватым утренним туманом, среди нежно-зеленых веселых березок… Костер, птички, удочка, солнышко вот-вот встанет… Так вот, если ты не можешь запросто «кинуть в костер» или «упрятать в крепкий сундук» и контролировать свои переживания, сомнения, страхи и прочую ностальгию «по березкам», – в разведке тебе делать нечего.

…Их детский дом был особым. И не только потому, что попадали туда оставшиеся без родителей «проверенные комсоставские» дети. В этих стенах воспитанники получали очень качественное общешкольное образование – даже чуть «выше среднего», прекрасную физическую подготовку, плюс более чем «углубленное» изучение немецкого языка. Не того «дойча», который тупо зубрили в обычных школах мальчишки и девчонки и в итоге лишь единицы могли с чудовищным «рязанским» акцентом ляпнуть что-то вроде «Их хайсэ Вася!», а настоящего «хохдойч», на котором разговаривали далекие берлинцы. О грамотной политико-воспитательной работе даже и упоминать не стоит – каждый воспитанник готов был без малейших колебаний отдать жизнь «за Родину, партию, дело Ленина-Сталина»… Здесь не задерживались всякие «очкарики», «хрупкие кандидаты в скрипачи» и прочие «дохлятики»: «хлюпиков не от мира сего» безжалостно отсеивали и переводили в детдома попроще… А особым этот дом был, прежде всего, потому, что курировали его люди из разведотдела Генерального штаба РККА.

…Потом была учеба. Уже далеко не детская, не школьная – в закрытом центре разведуправления… Общевойсковая, общефизическая, стрелковая, политическая подготовка, подрывное дело, радиодело и криптография, спецдисциплины вроде ведения и ухода от слежки и… много-много еще чего, включая актерское мастерство и этикет. И еще Валька учился… думать. Думать только по-немецки…

А еще чуть позже было знакомство с «родителями» – милой немецкой парой, уже несколько лет работавших в Союзе по контракту. Курт и Генриетта Кремер помогали нашим химикам строить какой-то там химкомбинат… В крохотную конспиративную квартиру его привезли ночью. По дороге Петр Сергеевич в нескольких словах обрисовал довольно невеселую картину: люди очень хорошие, искренне сочувствуют Советскому строю, а недавно у них трагически погиб сын – утонул во время самого обычного купания в речке. «Возможно, ты поедешь с ними… туда. Вместо него. Похожи вы очень, понимаешь?… Ты как – не передумал? Еще не поздно вернуться…» – «Я готов, Петр Сергеевич».

…Тихая печальная женщина медленно подошла к неведомо от чего вдруг оробевшему Валентину, долго всматривалась в его глаза, несмело провела ладонью по гладкой щеке, затем как-то очень осторожно обняла и со слезами в голосе прошептала: «Вальтер, мальчик мой…» Так Валька Седых «нашел» новую семью и получил новое имя – Вальтер Кремер…

Потом был шумный вокзал, экспресс «Москва – Варшава – Берлин», прощальный гудок не по-русски чистенького паровоза и новая жизнь в «великогерманском рейхе»… Однако перед отъездом Вальке пришлось сдать еще два серьезных экзамена, вспоминать о которых он очень не любил…

Входная дверь каюты негромко лязгнула – вернулся с вахты карветенкапитан.

– Дорогой Хейтц, не могли бы вы мне открыть по дружбе великую тайну? – Кремер, не двигаясь с места, лежа, попытался изобразить нечто вроде японского поклона. – Мы в каких водах сейчас болтаемся, а? Мне жутко интересно, когда же закончатся наши «20 тысяч лье под водой»? Скажу вам по секрету, у меня, кажется, уже прорастают жабры…

– Мы в Аравийском море, штурмбаннфюрер, – сухо сообщил Хейтц. – Накамура решил держаться неподалеку от береговой линии: во-первых, так безопаснее – здесь практически не бывает вражеских кораблей, во-вторых, его беспокоит вновь открывшаяся течь в отсеке, поврежденном попаданием бомбы с «Каталины» – мы не можем в случае опасности нырять на максимальную глубину… Завтра мы будем идти почти у самого побережья Южного Ирана…

– Ну да, капитану, конечно, виднее… Знаете, Хейтц, а мне все больше нравится наш командир лодки: толковый, умный, жесткий – настоящий самурай! Я бы почел за честь служить под его началом – если бы был, как вы, моряком! А вот загадочный «Чингисхан», эта узкоглазая обезьяна, меня беспокоит все больше! В рапорте на имя рейхсфюрера СС я обязательно укажу на более чем подозрительное поведение этого узкоглазого мерзавца…

Корветенкапитан, несколько озадаченный словами Кремера, вчера еще крывшего капитана «Сен-Току» на все лады, неопределенно пожал плечами и начал готовиться ко сну. Откуда было моряку знать, что штурмбаннфюрер совершенно неожиданно для себя обнаружил в каюте тщательно замаскированный микрофон – кто-то «слушал» все их разговоры. Кто? Накамура, или, что казалось Кремеру более вероятным, «Чингисхан»? Ну что ж, если это один из них, то стоит немножко похвалить одного и чуточку позлить другого… Хейтцу сообщать о находке штурмбаннфюрер пока не торопился…

– Ладно, дружище, черт с ними обоими! Меня сейчас гораздо больше интересует другое: вы не забыли, что завтра у нас 20 апреля – день рождения фюрера! Как вы думаете, Накамура разрешит нам устроить крохотный торжественный прием?

– Я думаю, что он не станет портить нам настроение в столь знаменательный для великой Германии день – все-таки мы союзники, – дипломатично ответил корветенкапитан и уже через несколько минут провалился в сон и негромко засопел…

«Ну что, пан Кремер… Похоже, наступает “момент истины” – более подходящего случая не будет! Опять же Иран – это неплохо… Когда-то Сергеич предупреждал меня, что в моей жизни может наступить именно такой момент – когда именно я должен принять решение… Если этим тварям удастся доставить уран в китайский порт, а потом “обработать” урановыми бомбами наши города на Дальнем Востоке – это будет катастрофа… Значит, нужно сделать так, чтобы груз не дошел до “пункта назначения”. И как я это сделаю – никого не интересует и не волнует… Мне никто не может сейчас отдать приказ, и я могу сделать вид, что все отлично и плыть дальше, а потом… потом спокойно наблюдать, как взлетают самолеты с бомбами? Нет, парень, этот приказ есть кому отдать… Ты и отдашь… Ты сам! И нечего прикидываться неопытной девицей, обмирающей от страха и старательно убеждающей себя, что “а может, еще ничего и не будет…”. Нет уж, милая, ты замуж вышла – все будет! Думай, размышляй, прикидывай, а подлодку нужно топить! М-да, век учись, а помрешь все равно дураком: всему научили, а вот как подводные лодки топить – понятия не имею… Ладно, товарищ штурмбаннфюрер Седых, слушай боевой приказ: “Подводная лодка ни в коем случае не должна достичь берегов Японии! “Сен-Току” должна быть уничтожена любой ценой! Даже ценой твоей дурацкой жизни… Приказ ясен? Выполняйте!..” Да ясен, чего уж там… А вот когда на тот свет попаду, обязательно попрошу апостола Петра записать меня в отряд юных моряков… Или Павла – кто у них там за моря-океаны отвечает… М-да, и тут ты, брат, темный и неграмотный… “Герои умирают в битвах, возносятся в Валгаллу и становятся вровень с богами!” Так что, я хуже каких-то чумазых викингов?! А вообще-то, помирать неохота… Ладно, Матвеич, все, спи давай – подождет твоя Валгалла, никуда не денется…» – впервые за долгое время Валька Седых позволил себе думать по-русски. Какая теперь разница: «завтра»-то уже наступило…

Полковник Накамура был немного удивлен, когда на пороге штурманской рубки появился штурмбаннфюрер в тщательно отутюженной форме со всеми скромненько сверкающими крестами-регалиями на груди и почтительно-торжественным тоном попросил разрешения «обратиться к господину капитану» – после недавнего неприятного разговора, окончившегося требованием японца «не совать нос не в свои дела» и неприкрытой угрозой «отправить в рейх на спасательном плотике», эсэсовец предпочитал в командирской рубке без особой нужды не появляться.

– Господин полковник! Сегодня 20 апреля – великая дата для каждого настоящего немца! Сегодня день рождения нашего великого фюрера! Мы с господином Хейтцем хотели бы устроить по этому поводу небольшой «походный» праздник… Могу ли я надеяться, что господин Накамура великодушно согласится разделить с нами скромное застолье – в знак уважения к нашему великому имениннику, а также как наш сегодняшний непосредственный командир и конечно же верный союзник… – Кремер прекрасно сознавал, что от такого предложения капитан не сможет отказаться – он, конечно, «первый после бога», но открыто наплевать на «великого фюрера и союзников» не посмеет.

– Я от души поздравляю вас, господа, но сейчас я никак не могу оставить пост…

– Господин Накамура, – укоризненно наклонил голову Кремер, – мы ведь и не призываем вас нарушать привычный ход вещей! Если вы позволите, через минуту шампанское, баварский айнциан и великолепное сакэ будут здесь! Буквально по капельке?

«Да что ты как девка красная ломаешься… Соглашайся, сволочуга!»

– Аригато. Хорошо, штурмбаннфюрер, несите ваши «капельки»…

Кремер живо вернулся в свою каюту, подхватил небольшой, расписанный аистами и соснами поднос с бутылкой шампанского, фарфоровой колбочкой сакэ, баварской водкой и открытыми баночками сардинок и сосисок, и направился к выходу. Однако прежде чем браться за выпивку-закуску, штурмбаннфюрер вынул из кобуры, примостившейся слева от начищенной пряжки офицерского ремня, парабеллум, выщелкнул обойму, проверил, с сухим щелчком вогнал обратно, дослал патрон в ствол и сунул пистолет в кобуру. Ставить парабеллум на предохранитель Кремер не счел нужным…

15

Индия. Бомбей. Военно-морская база Британии

…Ленивый ветерок, тянувший с океана, вяло шевелил мохнатые листья приземистых пальм, гонял по длинному бетонному пирсу обрывки бумаги, клочки соломы и закручивал маленькие торнадо вихрившейся облачками пыли. Зимняя жара спадала, заканчивался сухой сезон, и побуревшая от безводья земля древней Индии с нетерпением ждала весеннего муссона, несущего живительные тропические дожди…

На рейде военно-морской базы колониальных сил Великобритании выстроились несколько эсминцев, пара легких крейсеров, два-три явно военных транспорта, не поддающихся никакой классификации – скорее всего, обычные «торгаши», переделанные в десантные баржи, далее в стороне, прикованные якорными цепями и причальными канатами, дремали торпедные катера и подводные лодки. Весь этот «могучий флот», неухоженный, с грязно-ржавыми потеками на бортах и облупившейся краской на орудийных башнях, никак не вызывал почтительного трепета и уважения к славным традициям британского королевского военно-морского флота – эскадра вызывала ассоциации скорее с неумытым цыганским табором, чем с боевой флотилией, задорно бьющей склянки сверкающими рындами. Хотя, если вспомнить, что шумно-цветастое племя любителей лошадей, скрипок и вольного ветра прибрели в Европейские земли именно из жаркой пыльной Индии, то сразу все становилось на свои места…

Шумел прибоем серо-голубой океан, над кораблями трепыхался слегка выцветший британский «Юнион Джек» и, казалось, что война бушует где-то невообразимо далеко от этих мест – в тысячах и тысячах морских миль…

Однако впечатление тихого спокойного захолустья было обманчивым – «волки Деница» успевали «пошалить» не только на просторах Атлантики, не только у берегов обеих Америк, но порой добирались и до коммуникаций союзников в Индийском океане. Немецкие подводники не только топили военные корабли и грузовые транспорта, но однажды умудрились обстрелять торпедами и гавани Мадраса, подобно тому, как в начале войны расстреляли нефтеперегонные заводы американцев. Тогда Рузвельт распорядился о соблюдении светомаскировки на побережьях, что вызвало бурное негодование нежившихся на пляжах Флориды отдыхающих – из-за каких-то пары немецких торпед им испортили отдых! Не особенно-то позволяли расслабиться союзникам и японские подводники, не только «щекотавшие» американцев в Тихом океане, но и активно «гулявшие» по водам Индийского.

Более того: в сентябре сорок второго японская подводная лодка океанического класса потихоньку подошла к берегам Северной Америки, моряки вытащили из темноты транспортного отсека гидросамолет, путешествовавший в разобранном виде, без особого шума и суеты собрали его и самолет взлетел, унося на борту две зажигательные бомбы по семьдесят шесть килограммов каждая… Самолет сбросил свой груз на леса Орегона – японцы надеялись вызвать огромные лесные пожары и хорошенько потрепать «америкашкам» нервы, но, к великому неудовольствию «воинов императора», хлынул дождь и начавшие было набирать силу пожары погасил… Инцидент не стоил бы и выеденного яйца, если бы не вошел в историю как «единственный случай бомбежки США за годы Второй мировой»…

В дверь затененного бамбуковыми жалюзи кабинета командира базы почтительно постучали, вошел дежурный офицер пункта связи, молодцевато отдал честь и положил на стол контр-адмирала расшифрованную радиограмму из штаба Адмиралтейства метрополии. Адмирал пробежал глазами по строчкам, тяжко вздохнул, долго вытирал потное красное лицо клетчатым платком, лишь затем снял трубку телефона и потребовал связать его с командирами судов, дремавших на рейде.

– Господа, этот… умник Дадли подкинул нам работенку… Так что, всем – боевая тревога!

Служитель-смотритель маяка, англичанин, состарившийся вместе с неряшливо побеленной высокой башней с мощным прожектором наверху, с презрительной усмешкой наблюдал, как на рейде бегали и суетились матросы, трубили горны и что-то выкрикивали командиры. Затем густо задымили трубы эсминцев и крейсеров, загрохотали ржавые якорные цепи и корабли, взбивая за кормой белые буруны, один за другим тяжело отваливали от пирса и дружной стаей устремились куда-то на океанский простор, держа курс на «зюйд»…

– Не иначе как охота на лис намечается… Охотнички… – старик, по давней привычке разговаривая сам с собой, посмотрел вслед дымившим крейсерам, пыхнул старой трубкой, набитой крепчайшим черным «кэпстеном», поскреб седую щетину на сухом подбородке и презрительно сплюнул. – Да будь я проклят, если эти грязные галоши способны кого-то перехватить и утопить! Разве что тухлую китайскую джонку с моторчиком от мотоцикла… Эх, не тот уже флот, не тот! Вот при покойной королеве – упокой, господи, ее светлую благородную душу, царство ей небесное… Какие были клипера! «Фермопилы», «Катти Сарк» – ветер, а не корабли, добрая английская баллада о парусах, штормах и славных гонках… Да-а… А эти – тьфу, вонючки…

16

– …На правах командира и как сторона, «принимающая высоких гостей» в столь знаменательный для великой Германии и ее народа день, я хочу поднять этот бокал за здоровье именинника – фюрера великогерманского рейха Адольфа Гитлера! – Капитан Накамура был сдержанно-торжествен, ради «высокого политеса», дабы уважить немецких офицеров, великодушно пренебрег любимым напитком настоящего самурая – сакэ и держал в руке бокал с шампанским – «женской кислятиной для изнеженной Европы». – Как бы ни складывались обстоятельства на театрах военных действий, императорская Япония была, есть и будет верным другом и союзником великого немецкого народа! Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – моряк и эсэсовец синхронно опрокинули свои бокалы, дружно вскинули правые руки в нацистском приветствии и, в «едином патриотическом порыве», несколько раз взревели на весь отсек: – Зиг хайль!! Хох, Хох, Хох!!!

– В свою очередь позвольте, глубокоуважаемый господин капитан… господин полковник Накамура, высказать вам мое самое искреннее восхищение, – начал ответную речь Кремер, не забыв вновь наполнить «посуду», – на этот раз в маленькие, изящные фарфоровые чашечки была налита саке. – Теперь я точно знаю, как выглядят настоящие морские волки! А свой тост я хочу посвятить великому императору великого народа – его величеству Хирохито! Да продлят боги дни его жизни и сохранят великую Страну восходящего солнца! Пусть дружба наших народов будет столь же вечной, как и прекрасный символ прекраснейшей в мире страны – священная гора Фудзи! И пусть все боги – и наши, и ваши, и все, какие только есть, – даруют нам победу над большевистским красным зверем и всеми его союзниками!! Зиг хайль!!!

– Благодарю вас, господа… – Глаза Накамура лукаво блеснули. – Я смотрю, герр штурмбаннфюрер, еще немного и вы сможете сочинять вполне достойные хокку или танка… Никак не ожидал услышать от сурового солдата гвардии фюрера столько романтических и возвышенных слов!

– Поэт из меня, может быть, и получится, но хороший моряк – вряд ли, – рассмеялся Кремер, показывая на рулевого, сосредоточенно двигавшего какие-то рычаги, рычажки и периодически посматривавшего на картушку гирокомпаса. – Единственное, что мне удалось освоить за все время нашего похода – это мастерское умение смотреть в перископ, ха-ха-ха! А кстати, где мы сейчас? Может быть, вы побалуете меня красивым видом, господин Накамура? Я до сих пор под впечатлением той мрачной лунной ночи, что довелось мне увидеть в Северном море – ей-богу, это было нечто жуткое и торжественное, как иллюстрация к «Песням о Нибелунгах»!

– Сейчас мы идем как раз на Иран, штурмбаннфюрер. По левому борту у нас Оман, а впереди и чуть вправо – Пакистан. Скоро мы немного изменим курс: впереди довольно опасная гряда коралловых рифов… А знаете что, герр Кремер?! Я ведь могу вас порадовать красивым видом еще разок! Вдруг это всерьез вдохновит вас и вы напишете нечто вроде вашей знаменитой «Песне о Лорелее»?! Как там… «Ich weis nicht, was soll es bedeuten, das Ich so traurig bin…»[1] Скалы, прибой и белокурая валькирия… Прошу вас, штурмбаннфюрер, идемте к перископу… Думаю, вы оцените…

Сначала в глаза ударило красно-золотое закатное солнце, а уже потом Кремер увидел зеленовато-голубое небо, перламутрово-зеленые волны и мощные белые всплески прибоя вдалеке… Картинка была настолько красивой и завораживающей, что, казалось, вот-вот над волнами пролетит белая громада парусов какого-нибудь schrecklicher «Fligender Hollender» – ужасного «Летучего Голландца»… Хотя, по легенде, у голландца паруса вроде были сплошь рваные… Значит, скалы там, говоришь… «Прощайте, скалистые горы… или, что вернее, здрасьте к вам…», и как там еще… «Ты правишь в открытое море, где с бурей не справиться нам! В такую шальную погоду нельзя доверяться волнам… И волны бушуют у скал…» Вот они-то мне и нужны – «скалы вострые да опасные и волны шальные»…

Так… руку правую непринужденно-незаметненько на кобуру, застежечку освобождаем…

– Господин полковник! – в рубку вбежал встревоженный матрос, четко отдал честь и что-то зачастил по-японски.

– Господа, извините, я вынужден вас на минутку покинуть, – спокойно, с улыбочкой, заявил Накамура и пояснил: – Вновь открылась небольшая течь в обшивке, поврежденной бомбой с той проклятой «Каталины»… Я недолго. Рулевой! Через три минуты кладите четыре румба вправо, еще через пять – еще четыре румба на Ост!

– Есть, четыре-четыре румба на Ост, господин полковник!

…Дверь выпустила капитана, закрылась, теперь спрыгиваем со стульчика у перископа, мягко уходим в угол, чтобы вся рубка и все присутствующие были передо мной… Крышку кобуры цепляем большим пальцем, ладонь ныряет внутрь, выскальзываем уже вместе с парабеллумом… На уровень глаз… Ага, помощник капитана засек! Шустрый какой мальчонка. О, какие у него, оказывается, глаза огромные! Плавно на спусковую скобу, очень плавно… Выстрел!!! Как же все-таки громко в таком маленьком помещении… Выстрел, прыжок затвора, лязг золотистой гильзы, снова выстрел… Помощник, рулевой, корветенкапитан… вот и отспорили мы с тобой, дружище… А, черт, как же жалко, что «Чингисхан», собака, «банкет» почему-то проигнорировал! Да ладно уж, Накамура вон тоже слинял… Как порохом-то погано воняет… Так, быстро к двери!! Захлопываем наглухо, закручиваем покрепче это колесо… или штурвал? Что-то там еще про «кремальеру» болтали – но мне-то уже все равно… Главное, покрепче, чтоб ни одна падла не ворвалась… А если они дверь гранатой? Да нет – гранатами побоятся…

Валентин рванулся к рулевому управлению, споткнулся по дороге о труп Хейтца, поморщился, затем зашарил руками по рычажкам и прочим премудростям. Так, курс он поменять не успел, это точно… Значит, надо только одно: «Полный вперед! На скалы, ребята!» Валентин передвинул рычаг на «полный вперед», правда, не очень уверенный, что мотористы его «приказ капитана» выполнят – возможно, уже объявлена тревога, вон, в дверь-то уже колотят и орут там что-то! Звиняйтэ, хлопцы, я по-вашему нэ розумию! Ну что, Валентин Матвеевич, похоже, ты все-таки успел… «…Все по местам! Последний парад наступа-ает! Врагу не сдается наш гордый “Варяг”, пощады никто не жела-ает… Есть упоение в бою и мрачной бездны на краю!» Да уж, блин, – того и гляди, сердце сейчас лопнет… Что тут у них… Вроде тахометр – дублирующий, для капитана. Молодцы, механики, хорошо идем, дьявол всех нас побери!!! Главное – курс, курс!! Что-то еще… Ах, да! Вот оно, стеклышко, прикрывающее кнопку! Иероглифы непонятные, но выглядят очень грозно: наверное, что-нибудь вроде «не тронь, собака, иначе сразу сто лет расстрела!» Хейтц, помнится, что-то объяснял, что это радиостанция для крайнего случая – если лодка гибнет, то капитан может с ее помощью подать «SOS». Ну, извини, дядя Накамура, стеклышко я бью и кнопку нажимаю – авось кто и услышит «SOS» наш… Если что не так, то хоть лодку вашу поганую засвечу!.. Ну, вот теперь вроде и все… Все, Сергеич, вот я и сыграл все то, что ты хотел! Может, и не армию, но хоть кого-то от этой заразы спасу – а значит, уже не за так сдохну! Полюшка… ты уж прости меня… как-нибудь. Эх, эту бы «Сен-Току» боком бы об скалы – как об колено, тогда бы точно полный кирдык! У них вроде бы торпеды есть и в носовых отсеках и в кормовых… Значит, если хорошенько «ткнемся», то торпеды сработают, сдетонируют – вот тогда точно амба! Сколько там времени-то уже прошло?! А если мимо?!! Ну, давайте, ребята, ходу, хо…

На какую-то долю секунды показалось, что по субмарине кто-то с маху ударил громадной кувалдой, сбивая людей с ног, а все предметы со своих мест; в аккумуляторных ямах треснули эбонитовые баки и выплеснулся электролит, задымляя едкой вонью отсек; тяжело дрогнули и, снося все на своем пути, сорвались с фундаментов оба дизеля; по всем отсекам пронесся страшный треск удара, звуки разрываемой стальной обшивки, истошно-визгливый вопль ужаса, рванувшийся из сотен глоток… и сразу же вслед за ними – жуткий плеск хлынувшей в пробоину воды, словно разом ударили десяток брандспойтов…

…Валька Седых, наглухо закрытый в капитанской рубке, ничего этого уже не слышал и не видел – при столкновении в первое же мгновение его со всего маху ударило лицом о стальную переборку… Не было даже долисекундной боли, не было вспышки, и перед глазами почему-то «не пронеслась вся жизнь»… Ничего не было. Просто темнота…

17

Москва. Отдел шифровки и дешифровки разведуправления Генштаба РККА

– …Ну, он ей и квартиру на пять комнат, и автомобиль персональный, и рестораны, и цацки разные – денег-то море! Сам товарищ Сталин с ним, можно сказать, за ручку чуть не каждый день! Он на фронт уедет, а оттуда стихи ей посылает… про любовь, понял! А она? А она хвостом круть-верть, да еще и водку, говорят, похлеще любого мужика трескает! А он, понимаешь, страдает и все равно ей, вертихвостке, все прощает! Вот так-то, брат… во какая любовь-то бывает!

– Да-а… У меня тоже вот сосед без ноги домой вернулся – с орденом, с медалями, все как положено, а она тут без него с одним снабженцем спуталась, зараза! Так он ее…

– Товарищи офицеры, – за спиной вовсю дымивших «Нордом» и оживленно беседовавших спецов по радиоперехвату и дешифровке неожиданно раздался вкрадчивый голос начальника отдела, явно решившего не дожидаться окончания интереснейшей истории «про безногого героя и его жену-заразу», – мне, вероятно, следует вас сегодня вечерком в ресторан пригласить, как вы думаете, а?

– В рест… Виноват, товарищ полковник, а по какому поводу? – недоумевающее переглянулись капитан со старшим лейтенантом, после чего капитан на секунду задумался и несмело предположил: – Или вам генерала досрочно… дали?

– Объясняю для людей с высшим образованием… В ресторан вас придется вести потому, что только там вы говорите о работе, – ласковая вкрадчивость испарялась из голоса полковника с невероятной быстротой и на ее место заступал, наливаясь гневом и мрачностью, «командирский металл». – А на службе вы постоянно болтаете о бабах и о водке! Как те же бабы базарные!! «Генерала досрочно»… Да с вашей работой с меня и эти звезды скоро снимут… вместе с головой! Где последние сводки о «японке»?!!

– Товарищ полковник, – капитан был полон смущения, раскаяния и служебного рвения, а старший лейтенант вообще предпочел спрятаться за субординацию: предоставил старшему по званию полное право отдуваться за все прегрешения, сам же благоразумно помалкивал в уголочке у стола, заваленного бумагами, – виноваты, больше такого не повторится! А по японской подлодке по-прежнему – тихо все. Вот разве что…

– Что? Что ты мнешься как гимназистка… Докладывай! Я сколько раз повторять должен: любая мелочь важна, любой самый крохотный след в эфире! Любой!! Говори…

– Получена шифровка от нашего резидента в Иране. Правда, странная какая-то… В общем, он сообщает о совсем коротком выходе в эфир. Передача велась открытым текстом вроде бы на японском языке, но велась недолго – как-то резко оборвалась. Наш человек японским, понятное дело, не владеет, но даже и без знания языка вроде было понятно, что там катастрофа какая-то и слово «SOS» он точно разобрал – это он и без всякой дешифровки понял… Указывает приблизительные координаты. Где-то у побережья провинции… как же ее… Белуджистан! Там еще порт большой есть… Чахбехар, вот. Это в сотне верст от границы с Пакистаном… Может, «деза», товарищ полковник?

– С этим и без тебя разберутся, капитан… – Полковник покрутил ручку армейского полевого телефона, назвал пароль, номер вызываемого абонента и, дождавшись, когда ловкая ручка неведомой девицы в военной форме воткнет штекер в нужное гнездо, заговорил с невидимым начальством: – Здравия желаю, товарищ четвертый… Кажется, мы их нашли. Да, «шаманку»! Позвонил «дядюшка» с юга… Да-да, именно оттуда! Они вышли в эфир открытым текстом! То ли катастрофа какая, то ли еще что… Думаю, надо вовсю трясти «дядюшку», чтобы землю рыл, но добыл полную информацию! Да… Вы правы! Да, если это она, да еще и гробанулась наша «шаманочка» не случайно, то надо всех на уши ставить! Уже? Сам?! А-а, ну точно – он же про англичан толковал… Ясно, товарищ четвертый… Конечно, «днем и ночью»! Есть! Есть… До свидания…

Полковник довольно хмыкнул, лихо прикурил «казбечину», врастяжечку выпустил клуб голубого дыма и неожиданно подмигнул старлею.

– Если «японку-шаманку» найдем и там все будет тип-топ, то, вполне возможно, и звездочка кое-кому обломится, и в ресторан кто-то может попасть! Тьфу-тьфу-тьфу… – полковник торопливо постучал по краю стола, заметил, как капитан изо всех сил пытается спрятать улыбку, хмыкнул и погрозил офицерам кулаком. – Хоть одну запятую в эфире мимо ушей пропустите – в штрафбат вместо ресторана загремите! И проветрите вы эту богадельню к чертовой матери! Накурили как тунгусы в чуме, понимаешь…

Когда дверь за полковником захлопнулась, капитан засмолил новую папиросу и вдумчиво подытожил:

– Кому, значит, звезду генеральскую, а кому и штрафбат… Как ты думаешь, старлей: он сначала нас в кабак отведет, а уж потом в штрафники, или «замочку» зажмет и сразу нас под немецкие пулеметы загонит, а?

– Вы, товарищ капитан, зря так… Если нас под пулеметы, то кто тогда эфир слушать и над шифровками мудрить будет? Мы – штучный товар! Давайте работать, а кабак мы и сами себе устроим – без ихних «звездочек»…

– Ты, «штучный», знаешь, что один о-очень большой человек сказал? «У нас, товарищи, незаменимых нет!» Вот так-то, родимый – не-ет…

– Товарищ капитан, Иран – это Тегеран, да? Это где прошлой осенью конференция товарища Сталина с Рузвельтом и Черчиллем была, да? Там же, наши ребята из контрразведки говорили, немецкой агентуры видимо-невидимо! Они даже покушение на товарища Сталина вроде готовили, сволочи…

– Вот потому-то мы туда еще в сорок первом войска ввели, ну и англичане тоже. А то их шах никак не хотел немецких «специалистов» из страны высылать – собирался, гад, на стороне Гитлера с нами воевать, понял?! Ну, шаха скинули, его сыночка на престол посадили и войска ввели… Там же железные дороги для наших грузов, порты, а самое главное – нефть! Разве ж можно было все это Гитлеру отдать… А шпионов немецких там тьма, это верно! Один настоящий баварец, гад, даже муллой в тамошней мечети служил и призывал к джихаду – «священной войне против неверных»! Это против нас, значит, и против англичан. Там и английская разведка шустрит дай боже… А один из наших резидентов работает, говорят, знаешь кем? – капитан понизил голос до шепота. – На армянском кладбище сторожем, о как! Англичане, брат, еще до Первой мировой на Иран зарились, как кот на сметану! Да чего это я… Раньше! Еще царская Россия с англичанами в начале девятнадцатого века тогдашнюю Персию «по-братски» поделили! Там же и нашего Грибоедова, поэта, убили местные басмачи-фанатики. «Горе от ума» его читал в школе небось? А Грибоедов-то там послом от России был! Так шах перепугался и чтобы русский царь не шибко разозлился и посла ему «простил», знаменитый алмаз «Шах» в Петербург прислал в качестве «отступного»… Нефть, старлей, нефть! Простым рабочим английским на этот Иран, конечно, наплевать – они и не знают, где он находится, а если что и слышали, то все равно с Ираком путают, а вот капиталисты – те зна-ают, где денежками пахнет! Да и военные тоже в курсе. Тем еще и выгодное стратегическое положение подавай… Думаешь, чего они в Афганистане все угнездиться хотели? Да потому что! Тот, кто владеет Афганистаном, держит в кулаке, так сказать, весь тамошний Восток!

– А вы, товарищ капитан, откуда все это знаете? На политзанятиях вроде нам такого не объясняли…

– Плох тот солдат, который не мечтает стать маршалом, понял? Я в академию после войны поступать хочу… Вот и готовлюсь помаленьку. Ну все, давай работать, а то точно вместо академии и кабака в штрафную загремим!..

В отличие от многих своих соотечественников, сэр Уинстон Черчилль неплохо знал географию и никогда не путал Ирак с Ираном, а Багдад с Тегераном. Наряду с премьером географию ближневосточного региона очень неплохо знали и британские военные, как точно подметил капитан. «Королева морей» во все времена умела сунуть свой длинный нос во все точки земного шара, где пахло выгодой: будь то военно-стратегическая, будь то экономическая – что частенько, впрочем, означает одно и то же. Интересы русских и англичан не раз пересекались и на просторах Черного моря, и на Каспийском побережье, и в Афганистане, и еще в добром десятке мест… В 1823 году русские братья Дубинины, а лет на тридцать позднее и американец Силлиман выяснили, что из нефти можно «сделать» керосин. Есть керосин – появилась в 1853 году и лампа… Это было начало. Черного, жирного, масляного джинна нефти выпустили из кувшина-скважины… Еще никто не знал, что совсем немного времени осталось до изобретения двигателя внутреннего сгорания, который, бодро постукивая и пованивая выхлопным газом, перевернет весь мир! И если раньше страны воевали ради территорий, пушнины, золота, рабов и славы, то теперь надвигалась эпоха войн за «нефтяной колодец»… Если раньше воины носились на боевых колесницах, давили врагов слонами и рубили друг друга мечами-саблями, а чуть позднее – решетили супостата из мушкетов-пулеметов, то теперь и жизнь, и война переходили в новое качество… В небо взлетали бомбардировщики, по полям с жутким грохотом пылили и лязгали траками гусениц танки, а на морях густо дымили дредноуты и крейсера… Вот к крейсерам и нефти господин Черчилль имел самое прямое отношение, поскольку в 1911–1915 годах, будучи Первым лордом Адмиралтейства, настоял на переводе флота с традиционного угля на производные нефти, что автоматически сделало районы Ближнего Востока «сферами интересов Великобритании». В Русской империи англичане всеми силами хотели «застолбить» нефтеносные районы азербайджанского Каспия. «Столбили», пока еще совсем юная советская власть не намекнула, что «гостям домой бы пора, а нефть нам и самим сгодится… понаехали тут!».

Советский Союз, в свою очередь, имел и свои стратегические интересы, и свои аппетиты, и свои виды на ближневосточные регионы… Затяжное многолетнее соперничество вдруг вылилось в годы Второй мировой в совместную оккупацию Ирана, поскольку в сорок первом действительно существовала вполне реальная угроза его вхождения в гитлеровский блок… В начале сорок первого англичане вместе с союзными французскими частями заняли Ирак, Сирию и Ливан, а уж в августе-сентябре была осуществлена англо-советская операция: англичане заняли южный Иран, русские – северный. Цель была проста: защита южного транспортного «коридора» для ленд-лизовских поставок и – главное! – не допустить нацистов к «нефтяному колодцу»… «Нефть, старлей, нефть!»…

18

Вряд ли соответствует истине сложенная в незапамятные времена легенда, что души погибших моряков вселяются в белоснежных чаек… Моряки, конечно, народ разный и встречаются среди них, как и среди всех прочих, личности не самые «белопушистые» и приятные, но в большинстве своем это мужественные и честные ребята и, думается, им не очень-то нравится сравнение с крикливыми, жадными и прожорливыми разбойниками. Так что, если когда и вселялись в чаек души каких-то «мореманов», то, скорее всего, это были души пиратов – грязных злобных оборванцев, носившихся на своих шхунах-баркентинах с черным «Веселым Роджером» на мачтах по морям-океанам в погоне за серебряными пиастрами и золотыми дублонами и топивших всех подряд, и погубивших немало христианских и еще бог весть каких душенек…

Прибой монотонно раз за разом ударял в отполированные черные бока выступавшей над зеленовато-голубыми волнами скалистой гряды, взбивая огромные подушки белой пены и разбрызгивая целые фонтаны крупных соленых брызг. Но даже шум прибоя не мог перекрыть тоскливых причитаний многочисленных чаек, мельтешивших над острыми выступами притопленных приливом коралловых рифов. Вода в заливе обычно была довольно-таки чистой и прозрачной – в дни, когда море было относительно спокойным, в часы отлива можно было без труда разглядеть песчаное дно, но сегодня у скал разливалось огромное радужное солярное пятно, плавали какие-то обломки и среди всей этой дряни вздымались на волнах несколько трупов в морской японской форме, поддерживаемые на плаву ярко-оранжевыми спасательными жилетами, которые, впрочем, похоже, никого так и не спасли… Одна из чаек шустро спикировала на грудь одного из «оранжевых», плававшего у самого подножия скалы, одним из уступов полого уходившей под воду, но тут на этом самом уступе вдруг шевельнулся и глухо застонал еще один человек в черной мокрой форме. «Черный» вспугнул чайку, та враждебно зыркнула бусинкой наглого глаза, что-то недовольно крикнула и, легко взмахнув крыльями, упорхнула искать другую добычу…

«Черный», лежавший ничком, вновь застонал, на этот раз громче, и неуклюже повернулся сначала набок, потом, после парочки безуспешных попыток, ему все-таки удалось сесть, опираясь спиной о мокрый камень скалы.

– Та-ак, ребята, водяной крысой я, похоже, уже побывал, а теперь придется начинать завидную карьеру Робинзона… – Валентин Седых мрачно усмехнулся, поморщился от боли, провел ладонью по лицу – ладонь оказалась в крови, но уже подсохшей.

Как ни пытался Валентин, но так и не смог ни вспомнить, ни понять, как же ему удалось не только выбраться из разбившейся субмарины, но и доплыть до этой скалы, да еще и вскарабкаться на узкую спасительную площадку. Выстрелы свои помнил, как про «Варяга» пел, помнил, а дальше – сплошная темнота… Болело и ломило все тело, но переломов вроде бы не было, да и глаза, слава богу, целы…

– Ты смотри, какой я аккуратный – даже парабеллум в кобуру успел засунуть! Когда?… Что ж теперь делать-то, а… Ну что ж, если штурмбаннфюрер Кремер остался жив, собака, то все возвращаем на круги своя: извини, Валентин Матвеевич, но придется тебе потесниться… можешь пару-тройку разочков завернуть «рассейским трехэтажным» и переходим на «хохдойч». Похоже, я еще не всю работу сделал… Бл…, как же башка раскалывается, а! Закурить бы счас… Так, что же делать-то…

Кремер тяжело поднялся, некоторое время просто постоял, немного пошатываясь, потом уже более уверенно подошел к краю площадки, зацепил колыхавшегося на волне японца и, сцепив зубы, потянул непослушное тело на скалу. Затем, преодолевая брезгливость, развязал тесемки спасательного жилета и кое-как стянул его с мертвого матроса.

– Извини капитана, но мне он теперь нужнее, а тебе вроде и ни к чему… Ты уже у своей богини Аматерасу саке, наверное, пьешь и на судьбинушку да на меня жалуешься… А может, и у самого Будды – кто там вас разберет… Ну что, надо плыть… Вон берег виднеется и деревушка вроде какая-то… или кишлак, аул – как это у них? С полкилометра будет – с жилетом небось не потону… – Кремер с трудом натянул на плечи явно маловатый жилет, рассчитанный, очевидно, на среднего некрупного японца, и не очень уверенно сполз в ощутимо припахивавшую соляркой воду. – Черт, маловата сбруя, в плечах жмет! Ну ладно, как-нибудь догребу помаленьку…

Вопреки ожиданиям, плыть оказалось не так уж и трудно – морская вода будет поплотнее, чем пресная озерная или речная, да и жилет уверенно поддерживал ослабевшее тело, на любое движение отзывавшееся то тупой тянущей, то острой болью.

«Судя по всему, глубина там, у скал, небольшая, так что ящики достать, наверное, можно… Пара катеров или рыбачьих баркасов, веревки-лебедки… Весь вопрос теперь в том, кто их достанет! Здесь, на юге, англичане заправляют, до наших далеко – где еще тот север! Конечно, и англичанам неохота такую добычу в руки отдавать, но все же лучше, чем японцам… Главное я сделал: дрянь эта уже никак к самураям не попадет! Ладно, что тут гадать – сейчас главное до берега добраться, а там разберемся-сориентируемся… Если союзнички меня в этой милой форме сразу на берегу не шлепнут! Черт, сапоги мешают как… Но не могу же я потом босиком ходить – все «героические» СС позорить, елки-палки! А вдруг мой радиосигнал до наших дошел?! А что, должны же в этом Иране наши связисты быть? Должны! Хотя… надежды, конечно, мало – сколько там эта бандура «SOS» передавала, да еще и по-японски… А потом – шмяк!.. Все, хватит больную башку терзать! Доплывем – на месте посмотрим… Vorwerts, Herr Sturmbannfuhrer!..»[2]

Длинная волна, набежавшая на берег, шумно выдохнула и выбросила на белый песок обессиленного человека с разбитым в кровь лицом, в черной военной форме и в ярком спасательном жилете… Кремеру еще хватило сил отползти подальше от кромки прибоя туда, где на песке лежали перевернутые вверх дном рыбачьи лодки и лениво покачивались под порывами ветра длинные сети, растянутые для просушки на кое-как вбитых в песок кольях. «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца…» – непонятно откуда всплыли в голове русские строчки из далекого детства. Кремер по-немецки мысленно выругался в адрес упорно не желавшего убираться Вальки Седых и потерял сознание…

19

…Небольшой транспортный самолет с опознавательными знаками японских ВВС на крыльях и фюзеляже сделал круг над палаточным городком, затем круто ушел на разворот и через несколько минут уже коснулся шасси недавно уложенной и размеченной взлетно-посадочной полосы. Транспортник, притормаживая, прокатился до конца полосы, развернулся и, вздымая винтами облака пыли, зарулил на указанную диспетчером стоянку.

Откинулась дверца с заоваленными краями, из темного отсека скользнула на землю небольшая лесенка-трап, и по ступенькам сначала шустро скатился один из летчиков, затем появился молоденький лейтенант в пехотной форме, а уж потом из самолета степенно появился генерал лет пятидесяти. Уверенно простучал каблуками по металлическим ступенькам, с видимым удовольствием прошелся по твердой земле, вдохнул пахнущего сухой полынью степного воздуха и, увидев подбегающего и уже издали отдающего честь начальника аэродрома, небрежно вскинул руку к козырьку.

– Господин генерал, на вверенной моему командованию территории происшествий не случилось, все работы идут по утвержденному командованием плану! Начальник аэродрома майор Татэгава!.. Как вы себя чувствуете, господин генерал? Благополучно ли долетели? Если хотите отдохнуть после нелегкого полета – палатка к вашим услугам! Вы также можете принять душ и немного перекусить – у нас все готово для столь высокого гостя…

– Это все потом, майор, – генерал Сэйдо благосклонно кивнул и, заложив руки за спину, негромко приказал: – Сначала покажите мне, что вы тут понастроили… Потом постройте людей – я хочу посмотреть на ваших героических асов…

Генерал вместе с адъютантом и майором уселись в подкативший джип с брезентовым тентом и отправились на дальний край обширного поля, где виднелись выстроенные в ряд самолеты, прикрытые натянутой над ними широкой маскировочной сетью. Генерал неторопливо осмотрел практически готовые к вылету самолеты, одобрительно отозвался о работе механиков, на минутку задержался у одного из аэропланов и понаблюдал, как обслуга ловко закрашивает японские опознавательные знаки и через картонные трафареты наносит на крылья угловатые белые кресты «люфтваффе», на хвостовое оперение – свастику, а на фюзеляжах малюет маркировку, принятую в немецких ВВС.

– На всех самолетах, господин генерал, установлены двигатели, изготовленные для «люфтваффе» на заводах Мессершмитта, – предупредительно давал пояснения Татэгава, – так что вряд ли русские смогут что-либо доказать по… обломкам самолетов. Если они их смогут сбить, конечно… Кроме того, насколько мне известно, германское командование во всеуслышание заявит, что это были немецкие самолеты…

– Русским не нужно будет никого сбивать! Наши герои не станут трусливо увиливать и прятаться от огня – они сами полетят прямо в гущу врагов и понесут с собой могучее пламя… Хорошо, майор, едем смотреть ваших летчиков…

Генерал Сэйдо медленно прошелся вдоль шеренги застывших по стойке «смирно» пилотов, придирчиво осматривая чистоту формы, ботинок, по привычке старого служаки не забывая отмечать, по уставу ли солдаты подстрижены, на месте ли все положенные знаки различия. Командиры звеньев свое дело знали – все было в порядке. Крепкие, здоровые парни, готовые в любую минуту выполнить любой приказ своего командира…

– Солдаты! – генерал еще раз окинул жестким взглядом строй. – Не удивляйтесь, что я называю вас именно так… Да, вы уже почти все лейтенанты, но, в первую очередь, все мы – солдаты нашего императора! Все мы – потомки славных самураев! Главной целью, смыслом их жизни было высокое, преданное служение своему сёгуну. Высшим счастьем для настоящего самурая была благородная гибель в бою. Честь, верность, долг, готовность в любой миг пожертвовать жизнью – все это «Бусидо», «Путь самурая», жизнь не жалкого, забитого крестьянина, мелкого чиновника или ремесленника – жизнь воина! То, что я сейчас вам скажу, является высшим государственным секретом, но вы достойны знать его!

Шестьсот с лишним лет назад грязные монгольские полчища хана Хубилая сели на множество кораблей и решили переправиться через море и завоевать наши священные острова… Но налетел посланный нашими славными богами огромный тайфун и разметал, разбил в щепки корабли неразумного хана! И так было дважды! Дважды великую страну Ниппон спасал «камикадзе» – «Божественный ветер»!.. Все вы знаете, что из сотни пуль, выпущенных из пулемета, в цель попадает не больше десятка. Но мы придумали оружие, которое никогда не промахивается, и каждая «пуля» находит свою цель!.. Если самолет, несущий на борту мощную бомбу или заряд взрывчатки, подобно божественному ветру, налетает из облаков и, ведомый отважным летчиком, врезается точно в цель, то никакая сила уже не сможет спасти вражеский крейсер, авианосец – все что угодно! Да, летчик неминуемо погибнет, но о его подвиге будут помнить вечно, о нем будут слагать легенды, как о великом национальном герое!.. Нами принято решение набрать отряды «тэйсинтай» – специальные ударные отряды отважных, готовых пожертвовать жизнью ради высокой цели… Они станут гордостью великой императорской Японии! Кто из вас готов вступить в такой отряд? Я знаю, среди вас нет ни одного труса и вы все готовы выполнить приказ, но все же я не стану приказывать – я хочу, чтобы вы добровольно приняли решение… Даю вам слово японского офицера, что никому не позволю бросить ни одного презрительного или косого взгляда на того, кто еще не готов и откажется!.. Кто же готов добровольно стать тэйсинтай – шаг вперед!