Субмарина меняет курс

– Это смотря куда они рванули, сэр… – Капитан задумчиво пожал плечами. – Около восьми часов хода… это много, сэр.

– Где же ты теперь, сволочь японская, а? – Скотт тоскливым взглядом обвел разложенную на столе карту с массой пометок, стрелок и флажков, затем налил в стакан виски пальца на три, выпил и преувеличенно аккуратно поставил стакан на край стола, хотя… очень хотелось с проклятьями шваркнуть его об стенку – чтобы звон и мелкие осколки по всему кабинету…

10

…Винты японской субмарины неутомимо резали черную стылую воду, чутко повинуясь размеренному вращению гребных валов, и гнали металлическую тушу все дальше на север, исполняя вместе с ней короткую команду капитана Накамура: «Вперед! Самый полный!»

…Штурмбаннфюрер Кремер расслабленно разлегся на своем узеньком ложе, заложив, по уже сложившейся привычке, руки за голову и задумчиво рассматривал «подволок», иногда бросая оценивающий взгляд на разметавшегося на соседней койке корветенкапитана. Во время бомбежки «Сен-Току» с «Каталины» Хейтц каким-то образом умудрился хорошенько стукнуться головой о какую-то «корабельную» железяку, да еще и под струю горячего пара их поврежденного паропровода угодил! Доктор намазал корветенкапитана какой-то пахучей дрянью, перебинтовал обожженную грудь, потом пробормотал что-то про «сотрясение мозга и полный покой», всадил бедолаге Хейтцу несколько уколов, и моряка уложили в койку на неопределенный срок. Во взгляде эсэсовца вряд ли можно было прочесть настоящее сочувствие – скорее недовольство и, самую чуточку, любопытство. Недовольство объяснялось прежде всего тем, что Кремер лишился пусть и не особенно доброжелательного, но все же товарища и собеседника, а приобрел в крохотной каюте бесчувственного больного, что вряд ли кому бы то ни было улучшило бы настроение…

«Сотрясение мозга у него… – Кремер мрачно покосился на раненого. – Да был бы у тебя мозг, ты бы не полез, куда не следует – есть команда подлодки, вот япошки пусть и бегали бы! Тоже мне, герой рейха… А вот Накамура молоде-ец – быстренько вывел лодку из-под бомбежки, никакой бестолковщины и паники! Только кто-то заорал, что в одном из отсеков течь, сразу же четко сработала аварийная команда, “наложила пластырь”… или “подвела под пробоину” – как там это у них говорится? Короче, неисправности ликвидировали в похвальном темпе, раненым морякам врач оказал экстренную помощь и героическая “Сен-Току” поплелась дальше, в сторону Бискайского залива, где поговаривают, почти всегда свирепствуют шторма… В общем, все воюют-работают, только один штурмбаннфюрер СС Кремер валяется целыми днями на койке, поплевывает в потолок и толку от него никакого – так, балласт, одно слово…

Кто бы мог подумать, что мечта рейхсфюрера все-таки слегка осуществится и я окажусь на этой чертовой подлодке – “суверенной территории великой императорской Японии”, – продолжил свои размышления штурмбаннфюрер. – Ведь Скорцени рассказывал мне, когда я стажировался в его частях особого назначения, что “Гиммлер весьма интересуется Японией и довольно хорошо знает ее историю”. А еще до начала войны с Советским Союзом рейхсфюрер якобы приказал, чтобы часть курсантов офицерского училища СС в Бад-Тельце изучала японский язык. Гиммлер собирался полсотни из них послать на стажировку в японскую армию, с тем, чтобы японцы, в свою очередь, тоже прислали своих офицеров в Германию. Мол, была у рейхсфюрера какая-то хитрая задумка насчет Дальнего Востока, но, по-видимому, что-то не срослось… Скорцени тогда еще посмеялся над тем, что у курсантов все познания в японском так и ограничились словами “аригото”, “банзай”, “гейша” и “сакэ”, а затем уже вполне серьезно намекнул, что вся идея, скорее всего, “разбилась о скалу расовой теории”. Как доказательство этого предположения “первый диверсант рейха и любимец фюрера” рассказал забавную историю о том, как сотрудник японского посольства решил жениться на немецкой девушке. Вот это был переполох! С одной стороны – друзья и союзники, но с другой ведь – желторожие азиаты! Гиммлер был против, Гитлер, понятное дело, тоже, а Риббентроп, наш милый шеф МИД, был решительно “за!”. В общем, “битва за невесту” длилась несколько месяцев, пока Риббентроп не уломал-таки всех и в расовой теории отыскали лазейку. Счастливый японец заполучил в свою койку дочь великой Германии, а Гиммлера после этого “позорного брака” долгое время мучила изжога и вскоре у него отчего-то пропал всякий интерес к сотрудничеству с “друзьями из Страны восходящего солнца”… Да нет, – подумал Кремер, – ради дела рейхсфюрер, пожалуй, и с изжогой, и с чем угодно смирился бы… Там, конечно, были причины посерьезнее, чем простая неприязнь к азиатам. Скорее всего, “любовь к желтым мандаринам” резко пошла на убыль после того, как японцы вместо нападения на Советский Союз в сорок первом ввязались в “свою личную” войну с америкашками на Тихом океане…»

Размышления штурмбаннфюрера прервал короткий болезненный стон – на своей койке слегка шевельнулся корветенкапитан… вновь тихо застонал, затем, не открывая глаз, быстро и невнятно что-то заговорил… Кремер мгновенно повернул голову в сторону раненого и, напрягая слух, вскочил кошачьим бесшумным рывком и тихо склонился над Хейтцем. Тот продолжал что-то говорить, но слова штурмбаннфюрер, несмотря на все усилия, разбирал с трудом… Бесспорно было одно – корветенкапитан разговаривал в бреду явно не по-немецки! «Та-ак, дружище… – Во взгляде холодных глаз эсэсовца плескалось насмешливое любопытство. – Это на каком же языке вы соизволите болтать, а? Я, конечно, не специалист-полиглот, но, по-моему, это английский… А что, собственно, тут такого необычного? Он вообще-то моряк, а все моряки довольно сносно лопочут на языке Шекспира… Да и кто знает, что делается в мозгах человека, когда он лежит в беспамятстве… Тем более, корветенкапитан геройски шмякнулся башкой о железку! Или… Помнится, умники, преподававшие курс техники дознания и допроса, что-то там говорили о том, что, находясь в “отключке”, человек бредит именно на том языке, на котором думает, а думает он именно на родном, на языке своей матери! Так, так, герр Хейтц… И кто же была у нас мама, а? Ты чьих будешь, мальчик? Ладно, посмотрим… А пока, пожалуй, стоит нанести визит уважаемому господину капитану…»

Накамура нашелся в штурманской рубке, где, разложив на столе карты, справочники и лоции, капитан и штурман что-то выверяли с помощью циркуля и логарифмической линейки. При появлении Кремера капитан, даже не пытаясь скрыть своего недовольства появлением в рубке постороннего, демонстративно прикрыл вычерченный на карте курс большим листом бумаги, что, однако, не помешало даже совершенно не сведущему в морском деле штурмбаннфюреру заметить, что ломаная линия на карте «двигалась» отнюдь не в сторону Ла-Манша и далее через Бискай в испано-португальские воды! Судя по карте, Накамура вел свою «Сен-Току» на север, намереваясь обогнуть Британию и уже затем идти в южные воды Атлантики.

– Виноват, господин капитан, – почти по-японски учтиво поклонился Кремер «первому после Бога», – но могу ли я поинтересоваться, почему вы решили идти на север? Еще раз простите, но я ненароком увидел линию курса… Ведь она ведет на север, верно?

– Да, герр штурмбаннфюрер, у вас острый и быстрый глаз, – голос Накамура был сух, а в жестком взгляде можно было прочесть разве что деловитость и традиционное высокомерное презрение моряка к «сухопутной крысе». – Да, мы действительно решили обогнуть Британию с севера. Союзники носятся сломя голову и пытаются разыскать нас где-то здесь, – японец небрежно провел ладонью над картой, – а мы обманем их и пойдем туда, где нас никто не ждет и искать не станет! Мы обманем их даже не один раз… Судя по времени, думаю, что одну «настоящую Сен-Току» бравые англичане уже «поймали»! И вообще, этот путь пусть и намного длиннее, но он настолько же и безопаснее – там практически нет противолодочных заграждений и минных полей… В морской навигации, герр Кремер, прямая редко бывает самым коротким и правильным путем между двумя точками! Еще вопросы? Да, кстати, как там чувствует себя ваш товарищ? Ему не стало лучше?

– Спасибо, господин Накамура, но он, к сожалению, пока еще без сознания… А вопрос у меня имеется! Поскольку мой товарищ, корветенкапитан Хейтц, болен и не может выходить на связь с руководством из разведки Кригсмарине, то, полагаю, мне необходимо связаться с рейхсфюрером СС господином Гиммлером и доложить о создавшейся обстановке!

– Мне импонирует ваше служебное рвение, герр штурмбаннфюрер, но, к великому моему сожалению, вынужден вас огорчить, – Накамура чуть скривил губы в усмешке. – Согласно строжайшей инструкции и договоренности со штабом ваших ВМС и с самим господином Гиммлером, только двое имеют право доступа к связи: корветенкапитан Хейтц и господин из девятой каюты…

– Но этот многоуважаемый господин даже носа не высовывает из своей «девятой»! Тоже мне, «господин Икс»! А у меня инструкции…

– Я не знаю, да и знать не хочу, какие инструкции вы получили в своей СД, но хочу заметить, что, несмотря на все ваши «очень серьезные полномочия», полномочия «господина Икс», как вы остроумно соизволили выразиться, видимо, будут посерьезнее ваших, поскольку именно он, а не вы, является личным посланцем рейхсфюрера СС! Кроме того, насколько я помню, ваша работа начнется лишь тогда, когда груз прибудет в пункт назначения! Поэтому давайте договоримся, уважаемый герр Кремер: я веду мою субмарину, вы – терпеливо ждете окончания плавания и ни во что не вмешиваетесь!.. А по поводу некоторой нелюдимости и замкнутости господина из «девятой» – это его сугубо личное дело…

– Господин Накамура… господин полковник, я все же хотел бы…

– Не смею больше вас задерживать, герр штурмбаннфюрер, вы свободны! Читайте, отдыхайте, поухаживайте за вашим раненым товарищем. – Накамура улыбнулся. – А если вам что-то очень уж не нравится, то мы, в конце концов, можем пойти вам навстречу… Мы высадим вас на небольшой надувной плот, и вы сможете вернуться в рейх, а там уж можете жаловаться рейхсфюреру СС, рейхсмаршалу Герингу и даже рейхсминистру пропаганды господину Геббельсу! Да, воды, немножко еды и весло мы обязательно вам дадим!.. Надеюсь, мы поняли друг друга?

– Так точно, господин полковник! Разрешите идти?

– Идите, герр штурмбаннфюрер…

«Ах ты, обезьяна с кортиком! Как он меня на место быстренько поставил… – негодовал, минуя отсек за отсеком по пути в свою каюту, Кремер. – Ловок, гад! “…Не желаете ли на плоту покататься?!” И сам рейхсфюрер для него, похоже, никто! Ну ладно, кэп, посмотрим… будет и в нашей юрте сабантуй, как говорят в тех местах, куда мы ящички везем…»

…Закрыв за собой коротко громыхнувшую металлическую дверцу каюты, штурмбаннфюрер направился было к шкафчику, намереваясь снять и повесить на плечики мундир, но тут едва слышно шевельнулся на своем ложе Хейтц, и Кремер, мельком глянув на подавшего признаки жизни раненого, вдруг неожиданно для себя натолкнулся на вполне осмысленный, чуть настороженный взгляд корветенкапитана…

– Ну наконец-то! – улыбаясь, вполне дружелюбно проворчал эсэсовец. – А то я скоро с ума свихнусь с этими самураями – и поругаться со вкусом не с кем!

– Я… давно тут?

– Да пару дней. Вы, дружище, крепко стукнулись головой, да еще и паром обжечься умудрились! То ли доктор вас какой заразой наколол, то ли вы без сознания были – уж не знаю…

– Я так все время и спал? И все?

– Ну, в общем, да. Разве что пару раз вы немножечко разговаривали во сне… – Кремер, не переставая улыбаться, буквально вцепился взглядом в корветенкапитана.

– Разве? Вы это серьезно?! – Показалось, или в самом деле в глазах морячка метнулся затаенный страх? – Вообще-то, я никогда не разговариваю во сне…

– Так то во сне! А вы ведь были без сознания, в полной отключке! И, знаете ли, дружище Хейтц, скажу вам по секрету: вы довольно лихо болтали на английском…

11

…Степные просторы только на первый взгляд кажутся унылыми, безжизненными и напрочь лишенными того, что люди называют «красотами живой природы». Тот, кто видел, как быстротечной весной изумрудно-зеленые просторы вдруг начинают пламенеть от миллионов цветущих тюльпанов, никогда не назовет степь «серой и скучной»! В степях, где под вольными ветрами волнуется серебристый ковыль, есть все! Есть реки, во время весеннего половодья подобные шумно-веселым, неукротимым табунам диких лошадей, и сонно-величавые жарким сухим летом. Есть чистейшие озера, дремлющие в густых зарослях зеленого беспокойного камыша, скрывающего неисчислимые стаи шустрых уток и ленивых серых гусей. Есть острова-оазисы густых тополиных рощ. Есть великое множество разнообразной живности – мелкие пичуги и высокомерные коршуны, юркие любопытные суслики, незаметные лисы, стаи безжалостных волков и стада скотинки покрупнее… В степи есть все. И у степи нет хозяина! Время от времени здесь появляются люди и говорят: это наша степь! Смешные… Эти ковыли видели многих «хозяев». Они видели много разных непоседливых племен кочевников, в том числе и непобедимые тумены Чингисхана и Батыя – и все эти «хозяева», все до единого, ушли, и жадные пески засыпали их могилы! У этих мест есть только один настоящий владыка – вольный степной ветер…

Сухой ветерок трепал бледно-зеленые стенки армейских палаток, недавно раскинутых в этом безлюдном районе пришлыми людьми в полевой форме японской императорской армии…

Сначала над степью долго кружил самолет, потом приехали два джипа с офицерами и большой грузовик с солдатами. Солдаты быстро натянули палатки, обустроили полевой лагерь и под руководством офицеров начали производить какие-то бесконечные замеры местности, размахивая длинными полосатыми рейками и перетягивая с места на место какие-то хитрые приборы на треногах… А еще чуть позже рядом с лагерем приземлился небольшой транспортный самолет, из которого по приставной лесенке степенно спустились несколько явно высокопоставленных военных и сразу же скрылись в самой большой палатке…

По сторонам наглухо закрытой, несмотря на довольно жаркий день, брезентовой двери командирской палатки с истинно восточной сонной скукой в узких щелочках глаз незаметно переминались с ноги на ногу двое часовых с винтовками, приставленными «к ноге». Оба часовые – рядовой 1-го класса и рядовой 2-го – зорко посматривали по сторонам отнюдь не в поисках каких-либо «врагов императора», замышляющих покушение на генералов и полковников, совещавшихся в полумраке палатки, – для них намного страшнее было ненароком провиниться перед самим господином капралом, разводящим караула. В «имперских сухопутных силах – тэйкоку рикугун» нет начальника более грозного, чем капрал или сержант! Что там генерал – он-то простого солдата и не замечает, они для него – серая пыль, ничтожная тля. А вот сержант – это бог, царь, судья и палач… И гнев его страшен, как тайфун или цунами у милых японских берегов… К обрывкам разговоров, временами долетавшим из-за зыбких брезентовых стенок, часовые даже и не пытались прислушиваться – разве может простой солдат понять высокую беседу мудрых людей в генеральских мундирах…

– Наша инженерная разведка и топографы обследовали несколько районов Внутренней Монголии. В принципе, в любом из них можно развернуть полевой аэродром! Наши легкие самолеты «Накадзима», ведомые камикадзе, при дальности полета 2000 километров могут без труда нанести удары по Хабаровску, Комсомольску, Чите и Владивостоку. Обратно им лететь, естественно, не придется… Место, где мы находимся сейчас, – худенький полковник обвел указкой кружок на карте, – кажется мне, господа, наиболее подходящим. Степь – ровная как стол, хороший крепкий грунт, да и для службы полевого водоснабжения не будет особых трудностей: неподалеку есть озеро с чистой пресной водой. Так что, в кратчайшие сроки мы можем пригнать сюда топливозаправщики и прочее. Самолеты, думаю, разумнее перегонять буквально за день-два до часа «икс»… У меня все, господин генерал-майор!

– Благодарю вас, полковник… – полноватый генерал с должной тщательностью и солидностью провел чистым платком по высоким залысинам и крепкой багровой шее, под почтительное молчание подчиненных еще раз задумчиво просмотрел карту, затем поднял взгляд на офицеров и многозначительно произнес: – Господа офицеры! Армия великой императорской Японии всегда была верна высоким традициям… Мы проповедуем честь и верность – непреходящие добродетели настоящего самурая. Сегодня мы являемся союзниками германского рейха, и мы верны союзническому долгу, отвлекая на себя огромные силы наших общих врагов американцев! Сейчас наши доблестные вооруженные силы испытывают довольно серьезные трудности на Тихом океане, в Бирме и еще во многих местах… Германский фюрер господин Гитлер требует, чтобы мы, используя немецкие боеприпасы с радиоактивным ураном, нанесли удары по русским городам. Он дает гарантии в том, что русские не заподозрят нас в этих акциях, проведенных с «неподконтрольной японским оккупационным войскам территории»… Якобы можно все это «свалить на Чан Кайши». Напомню, что с апреля сорок первого года у нас с русскими пакт о нейтралитете. Вопрос вот в чем: можем ли мы верить зыбким гарантиям господина Гитлера? И можем ли мы надеяться, что русские окажутся настолько глупы и поверят сказкам про неуправляемого «злодея Чан Кайши»? Стоит ли нам уподобляться глупой обезьяне, таскающей для жадных умников жареные каштаны из обжигающего огня? Сегодня Сталин рвется в Европу, чтобы «разгромить агрессора и добить фашистского зверя в его логове». И, весьма похоже на то, что старому русскому тигру это удастся… Так стоит ли нам злить кровожадного и опасного зверя, дергая его за усы, только потому, что кому-то захотелось позабавиться… перед смертью. Все мы знаем, что тигр никому не прощает обид – он очень злопамятен! Я хочу предоставить слово уважаемому господину подполковнику главного разведуправления генерального штаба… Прошу вас, подполковник…

– Благодарю, господин генерал-майор! Господа, то, что я уполномочен сообщить вам, является строго секретной информацией… – Подполковник на несколько секунд прервался, давая офицерам возможность прочувствовать серьезность момента. – Генеральный штаб всесторонне изучил план действий, предложенный германским фюрером, взвесил все «про и контра» и… на самом высоком уровне принято решение… Мы не будем проводить операцию «Schwarze Nebel – Черный туман»!

– Прошу господина подполковника великодушно извинить меня, но тогда напрашивается вопрос: зачем в таком случае вся эта возня с инженерной разведкой, подготовкой аэродрома и прочими приготовлениями? Для чего мы разъезжаем по этим степям и жжем столь необходимое армии дорогостоящее горючее?! – недоуменно развел руками главный специалист по военной топографии – лысый немолодой полковник в круглых очках.

– Пока наша подводная лодка с грузом урана находится в пути, все останется по-прежнему! Мы будем и дальше проводить все запланированные и согласованные с немцами мероприятия – в Берлине не должно возникнуть никаких подозрений! А уж потом, когда груз будет в наших руках… Мы реалисты, господа, и должны понимать, что Советы и их союзники вполне могут в скором времени прикончить «великий рейх». Куда обратятся острия их копий после победы в Европе?! – Разведчик сделал еще одну значительную паузу. – Если в наших руках будет некоторое количество смертоносного урана, то мы сможем торговаться с нашими врагами на более приемлемых для нас условиях!

– То есть, в Генеральном штабе уже готовятся к поражению?! – нахмурился «топограф».

– Уважаемый господин полковник, умный человек всегда сможет выпутаться из неприятной ситуации, мудрый – никогда в такую ситуацию не попадет! Для всех нас интересы великой императорской Японии превыше всего! Мы обязаны предусмотреть все варианты развития событий на всех театрах военных действий. Мы должны проявить мудрость и не соваться в придуманные «чужими стратегами» авантюры… Бессмысленно помогать смертельно больному… А немного позже, используя уже «наш» уран, мы при случае поможем себе!

– Идея неплохая, но есть одно крохотное «но»… – Генерал щелкнул крышкой портсигара, закурил и, окутываясь ароматным дымом, напомнил: – Немцы пришлют человека с самыми широкими полномочиями, полученными от Гиммлера и даже от самого фюрера… Не думаю, что Гитлер обрадуется, если узнает, что мы решили его, извините, «надуть» и вряд ли немцы вот так запросто откажутся от «особо ценного груза»… Могут возникнуть серьезные осложнения…

– Мы думаем об этом, – широко улыбнулся представитель разведки. – До «великого германского рейха» очень далеко… Откуда им знать: а вдруг подлодку утопили союзники и она погибла вместе с грузом – покоится где-нибудь на дне океана? Погибла! И все погибли…

…Ветер доносил из степи горьковатый аромат полыни, а в ярко-голубом небе, изредка взмахивая крыльями, парил коршун, с безопасной высоты разглядывая людей в военной форме. Военных коршун любил: где солдаты, там всегда большая драка, там всегда много сладкой падали… Если бы коршун был провидцем и мог говорить, он, вероятно, шепнул бы японским генералам, обсуждавшим возможность использования «грязной атомной бомбы», что до 9-го августа 1945 года осталось всего 479 дней…

12

Служба в военно-морском флоте во все времена была окружена неким ореолом романтики: суровые сильные мужчины поднимали белоснежные паруса своих каравелл, галеонов, корветов и бригантин и уходили за горизонт, где их ждали неведомые земли, моря-океаны, дымно-огненные морские сражения и грозные, неукротимые шторма… Якоря, пушки, бескозырки-капитанки, тельняшки и кортики. «Отдать швартовы! Полный вперед! Курс норд-норд-вест…» Но, как только шхуна отваливала от длинного пирса, оркестр складывал свои сверкающие трубы и уходил в трактир пить водку, дамочки, утирая неудержимо бегущие слезы, расходились по домам – им предстояла невероятно трудная работа – ждать, а на шхуне… А на шхунах-корветах начиналась самая обычная служба, где романтики было чуть больше, чем «ноль целых, ноль десятых», а вот рутинной скучноватой работы – хоть отбавляй или торгуй на вес! Воинская служба, подобно лукавой красотке, заманивает блестящими парадами, красивой формой и вкрадчивыми речами про «строгую мужскую жизнь, честь, долг и служение Отечеству», но когда доверчивый мужчинка уже «очарован-окольцован», вдруг выясняется, что в армии, как и в семейной жизни, парады и праздники вещь ну очень редкая… Служба – это прежде всего обычная работа, «пахота»! А во время войны эта пахота становится еще во сто крат тяжелее и приносит очень мало блестящих орденов, но очень много потерь, ужаса, боли, крови и смертей…

Жизнь на подводной лодке во время длительной «автономки» весьма напоминает будни больничной палаты или тюремной камеры: подъем-отбой, завтрак-обед-ужин, дни плетутся друг за другом как бесконечный строй унылых близнецов в сереньких рабочих робах. Всплытие-погружение, вахта-отдых-вахта – «пахота»…

После неприятной бомбежки, когда британская «Каталина» чуть не отправила «Сен-Току» на «вечный отдых» в темные морские глубины, миновало около двух недель, в течение которых японская субмарина благополучно прокралась-обогнула Британские острова, тихо проскользнула экватор, вдоль западных берегов Африки спустилась на юг, оставила за кормой мыс Доброй Надежды и вырвалась в голубые просторы Индийского океана…

– Вот, Хейтц, послушайте-ка… «Мир принадлежит тому, кто храбрее и сильнее. Мы не спрашиваем, когда хотим взять чью-либо жизнь и имущество. Мы с колыбели обрекли свою жизнь войне. Мы не верим ни во что, кроме силы нашего оружия и нашей храбрости. Среди детей фиордов боги любят только воинов. Боги ждут в Валгалле тех, кто умирает в битвах. Вотан – отец богов и людей фиордов. Для них он открыл Валгаллу и только их ждет в ней! Люди фиордов – племя богов! Все другие рождены волей низких богов, их кровь черна, они – ничто! Только гордые дети Вотана повелевают сушей, они владеют морем, они управляют низкими племенами. Драккары – драконоголовые корабли викингов несут на своих могучих спинах ярлов – королей моря и фиордов… Люди всегда делились на племена отважных волков и презренных трусливых овец! Викинги – волки среди волков, им покоряется весь мир… Так поют скальды, слагая саги о великих героях…» – Кремер, заложив страницу пальцем, прикрыл книгу и насмешливо посмотрел на корветенкапитана. – А веселые это были ребята! Я о викингах… До чего же все в нашей жизни забавно устроено: сотни лет пронеслись, а ничегошеньки не изменилось! А почему? А потому, дружище, что как был человек скотиной, так и остался! Значит, Вотан, Тор, Бальдур, валькирии, Создатель и вся прочая рать изначально замыслили этот мир как поле драки между волками и овцами, нет?

– «И нет ничего нового под солнцем…» – Хейтц, уже почти забывший о своих ранах и болячках, без особого интереса выслушал цитаты из книжки про «благородных пенителей морей» и комментарии штурмбаннфюрера и подвел «свой» итог. Потом немного помолчал и добавил: – «Весло ли галеры средь мрака и льдин, иль винт рассекает море, – у Волн, у Времени голос один: “Горе слабейшему, горе!”». Это – Киплинг, английский поэт…

– А про «под солнцем» – тоже Киплинг? – эсэсовец явно забавлялся. – А по-моему, это вроде бы какой-то еврей довольно метко подметил… Ну, неважно! Вы, дорогой герр капитан, мне лучше скажите вот что: откуда такое великолепное знание английского языка? Мне даже кажется, что он вам чуть ли не больше родной, чем хохдойч, нет?

– Все шпионов ловите, герр штурмбаннфюрер? – корветенкапитан недобро усмехнулся и презрительно покосился на товарища по каюте. – Я ведь уже рассказывал вам, что мой отец – потомственный моряк, всю жизнь ходил на торговых судах, а какой же «торгаш» не знает английского? Что, все моряки мира виноваты в том, что у нас сейчас с британцами война? Ведь это просто смешно, Кремер! Кроме того, моя милая матушка, несмотря на чистейшую немецкую кровь, просто обожала аристократический образ жизни в английском стиле и у нас дома разговаривали одновременно на двух языках… Наконец, вы можете навести справки в штабе Кригсмарине – там подтвердят, что я «истинный ариец» и прошел все надлежащие проверки, дадут, если СД затребует, выписку из послужного списка! Он у меня, смею вас заверить, безупречен! Так что, боюсь, вас ждет глубокое разочарование… Я никогда не был и не буду ни английским, ни шведским, ни, черт вас побери, русским шпионом!

– Ну, нет, так нет… Как писали в старинных романах: «Что же вы, право, так разгорячились, голубчик?!» Да черт с ним, со всем этим «шпионством»… Меня сейчас волнует другое: скоро ночное всплытие и можно будет, наконец-то, хлебнуть свежего морского бриза и выкурить парочку сигарет! А знаете, капитан Хейтц, в морских путешествиях все-таки есть и приятные стороны… если не бомбят, конечно! Хотя я по-прежнему заявляю, что нестись в грохочущем пыльном танке по хорошей грунтовке все-таки лучше, чем играть в капитана Немо… И еще признаюсь вам, дружище: страшно хочется настоящего айсбана! Эта корабельная преснятина уже поперек горла… Вы знаете, как готовится настоящий баварский айсбан? О! Это поэма тушеной душистой капусты и скворчащих румяно-поджаристых свиных ножек! Тут самое важное – выбрать хорошее мясо и капусту! Ну и потом, естественно, не испортить замечательные продукты. Сначала мы отвариваем со специями ножки…

– Остановитесь, герр Кремер, заклинаю вас! – корветенкапитан шутливо «возвел очи горе» и воздел, сдаваясь, руки. – Иначе мы рискуем захлебнуться слюной. А у нас с вами впереди еще много дел… Мне – вахты стоять, а вам – забавляться ловлей шпионов… А может быть, вы-то и есть коварный резидент, а?

– Ну, наконец-то догадались! Я пашу на разведку Ватикана… Неужели не заметили, как я во время каждого всплытия и перекура бросаю в океан бутылки с шифровками, а по ночам в религиозном экстазе бормочу «Ave, Domine»? Ладно, герр корветенкапитан, будем считать, что между нами, как говорят помешанные на спорте англосаксы, благородная ничья…

Темная гладь дремлющего океана негромко взбурлила, и на поверхность медленно вынырнула черная рубка, а вслед за ней уж вытянулась и длинная округлая туша субмарины. Некоторое время в ночной темноте не раздавалось ни звука, кроме слабого журчания стекавшей с рубки забортной соленой воды, затем глухо лязгнула крышка центрального люка, и на свежий воздух цепочкой начали выходить люди и спускаться по боковой лесенке-трапу на плоскую длинную палубу. Кто-то торопился закурить – там и тут вспыхивали яркие вспышки спичек, сменившиеся редким роем рубиново рдевших кончиков сигарет, над которым клубился светлый дымок. Кто-то пытался делать некое подобие энергичной зарядки, вознаграждая себя за долгие часы неподвижного сидения на боевых постах – вроде акустического или радиопоста прослушивания эфира. Кто-то просто прохаживался и дышал – после многочасового заточения в замкнутом металлическом мешке дышится под черным южным небом, усеянным крупными и невероятно яркими звездами, ничуть не хуже, чем погожим весенним днем в чистеньком берлинском парке, или под сенью цветущей сакуры где-нибудь в пригороде шумного Токио…

– Уважаемый герр Хейтц, обратите внимание вон на того ну очень серьезного и загадочного мужчину, что гуляет в сторонке от всех, – указывая кончиком горящей сигареты на маячивший невдалеке темный силуэт, ядовито усмехнулся Кремер. – Не сойти мне с этого места, это наш таинственный «Чингисхан»… По-немецки чешет лучше нас с вами, но явно не ариец. Глазки узкие, скулы высокие, нос плоский – но явно не японец и не кореец… Русский бурят или калмык? Тогда вряд ли рейхсфюрер СС назначил бы его своим особым представителем… Кстати, герр корветенкапитан, а меня ведь к связи и близко не подпустили, пока вы там в стране обольстительных гурий витали-обитали! Герр Накамура открыто пригрозил мне, что «спишет с лодки на берег», если я начну настаивать! Мол, связь – только для корветенкапитана и для вон того «Чингизида»… Или все-таки подойти к нему и переброситься парочкой фраз на русском? А вдруг он поймет, собака таинственная… Да нет, вряд ли! А если и поймет, то ведь наверняка отмолчится, сфинкс чертов…

– Вы, штурмбаннфюрер, и в самом деле… говорите по-русски? – слегка опешил Хейтц.

– Я так понимаю, – хохотнул эсэсовец, – что ловлей коварных шпионов теперь вы решили заняться? Ну уж нет, дружище, не отнимайте у меня хлеб! А про русский… Да, я неплохо знаю язык Пушкина и русских мужичков! А что в этом есть удивительного или странного? Я, между прочим, несколько лет прожил в сталинской России – мои родители строили там какой-то химический комбинат. Это ведь не означает, что я обязательно должен работать на НКВД! И если уж продолжать аналогии, то напомню вам, что наш уважаемый министр восточных территорий Розенберг родился в Прибалтике и долгое время учился и жил в России; рейхсмаршал Геринг в двадцатых учил в Липецке летать русских летчиков; наш «танковый бог» Гудериан учился водить танки в русско-татарской Казани и, наконец, сам фельдмаршал Кейтель бывал в России, но, надеюсь, никому и в голову не придет заподозрить в этих славных господах, верных сыновьях великого рейха, агентов Сталина! Или вы все-таки думаете иначе?

– Нет, конечно, – заметно смешался корветенкапитан и тут же улыбнулся, – не ловите меня на мелких глупостях, герр штурмбаннфюрер. Для меня гораздо важнее, чтобы в агенты НКВД вы не записали меня…

– Вот уж нет! Не беспокойтесь, дружище: я точно знаю, что к русской разведке вы не имеете никакого отношения… Насчет других – столь категорично утверждать не стану…

– И на том спасибо, уважаемый герр Кремер! К «другим» я тоже никаким боком, поверьте!

– Всем вниз! Прогулка закончена! – подал одну из самых нелюбимых для подводников команд боцман, дежуривший на палубе во время прогулки…

Через несколько минут палуба опустела, «Сен-Току» поднырнула под размеренно дышавшую океаническую волну и дальше пошла на перископной глубине.

Штурмбаннфюрер Кремер знал, что говорил, утверждая, что ему прекрасно известно, что корветенкапитан Хейтц не является «агентом Сталина». Знал именно потому, что русским разведчиком, находившимся сейчас в душных недрах японской субмарины, несущей в своем грузовом отсеке смертельно опасный груз радиоактивного урана, был именно он – штурмбаннфюрер СС Вальтер Кремер, внедренный в СД советской разведкой генерального штаба…

13

…После войны советский адмирал Головко написал в своей книге воспоминаний: «Ни у кого из нас нет оснований сомневаться в храбрости, стойкости и неустрашимости моряков английских кораблей… Но личные качества британских моряков и политика английского правительства – вещи разные…» Да, уважаемые господа, политика – эта грязная, подлая и насквозь лживая девка, которой никогда не были ведомы такие понятия, как стыд, честь и совесть, на удивление ловко умела вертеть даже такими мудрыми, «железобетонными» и непреклонными мужчинами, как товарищ Сталин и сэр Уинстон Черчилль!

Сразу после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз Великобритания и США объявили о своей поддержке борьбы русских с агрессором. С августа сорок первого в СССР пошли морские конвои с поставками по ленд-лизу, но союзники, несмотря на декларируемые «поддержку и понимание братьев по оружию», никогда не забывали «о своем интересе», старательно перекладывая главную тяжесть борьбы с Гитлером на «Советы», да и ленд-лизовские поставки оружия, продовольствия, медикаментов и стратегического сырья отнюдь не были «безвозмездной помощью» – русские платили за них полновесным золотом…

В июне сорок первого вторжение Гитлера в Россию американцы называли «удачей, ниспосланной провидением», а англичане – «настоящим божьим даром». «Искренне верующим» господам и в голову не пришло назвать новую кровавую бойню «подарком дьявола»… «Для многих англичан война за одну ночь 22 июня сразу отодвинулась куда-то очень далеко. Бомбардировки английских городов прекратились. В это лето Лондон, заполненный английскими и колониальными войсками, веселился почти беззаботно, отдыхая после напряжения прошедшей зимы. Это было потому, что теперь Россия приняла на себя основной удар…» – это цитата не из «сталинских газет», это слова английского историка.

Позиция союзников была предельно проста: «пусть русские и немцы как можно больше колотят и обескровливают друг друга, а уж потом мы добьем тех, кто уцелеет…». Сегодня наши «историки» любят повторять, что «если бы не было Сталина – не было бы и Гитлера!». Однако не стоит забывать, что создавать Гитлеру его «великогерманский рейх» «помогали», в первую очередь, Англия и Франция с их политикой «умиротворения»: именно с их трусливого согласия Германия «положила в карман» Австрию, Чехословакию и далее – всю Европу!..

В феврале 42-го англичане сделали вид, что не заметили, как корабли германского флота «прорвались» из французского Бреста и через Па-де-Кале ушли в Северное море и далее в гавани Норвегии, откуда Кригсмарине начали проводить операции против русских на северных коммуникациях. Уход «пиратских флотов Редера и Деница» здорово облегчил положение Великобритании и значительно осложнил обстановку в русских водах, где советским морякам пришлось выдержать не одну жестокую драку с немцами, вовсю трепавшими союзные конвои…

Когда немцы подступили под стены Сталинграда, русское правительство впрямую предложило союзникам поскорее открыть второй фронт в Европе, что оттянуло бы часть немецких войск с Восточного фронта и помогло бы ослабить натиск гитлеровской военной машины на СССР. Англичане посовещались с американцами и, хотя Гопкинс и Эйзенхауэр предлагали проводить операцию «Оверлорд» – высадку во Франции, сэр Уинстон Черчилль настоял на операции «Факел», которая предусматривала начало «активных боевых действий против нацистов» в Северной Африке! До этого «боевые действия» там в большинстве случаев выливались в вялую беготню от танков Роммеля, победоносно пыливших по африканским пескам и гонявших спесивых британцев как пугливых тараканов по жаркой кухне… И хотя в итоге англо-американским союзникам и удалось к лету 43-го вытеснить нацистов из Африки, хотя и были заняты Сицилия и юг Италии, все эти «битвы» подозрительно напоминали «ленивый пинг-понг»…

Черчилль, в молодости успевший неплохо проявить себя в англо-бурской войне и в нескольких других военных заварушках, несомненно, был мужественным и умным человеком, но к Советской России со дня ее возникновения на карте мира относился как к «империи зла» и еще в 1918-м призывал «удавить большевизм в колыбели». Признавая в письме Сталину, датированном осенью сорок четвертого, что «именно Красная Армия выпустила кишки из гитлеровской военной машины», сэр Уинстон двумя годами позже уже призывал в американском Фултоне «весь цивилизованный мир к крестовому походу против большевиков». Кстати, справедливости ради, все-таки стоит отметить, что в конце тридцатых Черчилль, будучи в то время «не у дел», резко критиковал кабинет тогдашнего премьера Чемберлена за политику «умиротворения Гитлера». Сэр Уинстон, смолоду блестяще владевший пером, открыто заявил в Палате общин по поводу Мюнхенского сговора: «У вас был выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, а теперь получите и войну!»…

Второй фронт в Европе союзники все-таки открыли – 6 июня 44-го, когда уже со всей очевидностью стало ясно, что русские и без посторонней помощи сломают Гитлеру хребет… Но «верные друзья по антигитлеровской коалиции» рвались к Берлину с запада отнюдь не с целью помочь Красной Армии добить гитлеровскую Германию, а для того, чтобы «не позволить большевикам подмять под себя всю Европу»! Американцы и англичане никак не могли допустить, чтобы Сталин – «дядюшка Джо» слопал жирный европейский пирог в одиночку! Кстати, «пирог» этот, подобно «шкуре еще недобитого медведя», практичные «буржуины» начали делить со Сталиным уже в ноябре сорок третьего, в Тегеране…

«Deutschland uber alles! – Германия превыше всего!» – на «партайтагах» орал с трибун Гитлер… Господин премьер-министр У.Черчилль так же всегда помнил, что «Британия – превыше всего». Товарищ Сталин в тридцать девятом, соблюдая интересы своей страны – как он их понимал – расплевался с англичанами и французами и заключил пакт с Гитлером… Так что если «ночью все кошки серы», то и «все большие политики примерно одного цвета»: «Пусть моя страна не права, но это моя страна!.. Mein Vaterland – превыше всего!»

…Сразу после объявления войны между Германией и Великобританией Черчилль получил пост Первого лорда адмиралтейства, который некогда уже занимал – в 1911–1915 годах. Флот облетела новость: «Уинстон вернулся!» А весной сорокового другая новость облетела уже всю Британию: король Георг VI выгнал Чемберлена и премьер-министром становится сэр Уинстон Черчилль! На правах премьера Черчилль сразу же учредил пост министра обороны, который сам и занял. Отныне он становился главнокомандующим всех королевских вооруженных сил – сухопутных, военно-морских и военно-воздушных. Намерения нового министра обороны были предельно просты: вести войну до победного конца!

…Черчилль грузно шевельнулся, поудобнее устраиваясь в глубоком кресле, неторопливо отхлебнул виски из объемистого стакана, сверкнувшего голубоватой хрустальной искрой, сердито пыхнул своей знаменитой «гаваной» и, устало смежив припухшие веки, спросил вроде бы и в пространство, но начальник военно-морской разведки точно знал, что вопрос адресован именно ему:

– Адмирал, что там слышно от вашего Скотта? Вот адмирал Паунд докладывает мне, что немцы обвели нашу славную разведку вокруг пальца, так? Разведка и все службы слежения, перехвата и наведения сработали «блестяще» – навели наши корабли и самолеты на дутый пузырь, который долго водил вас за нос, а потом всплыл, лопнул и обрызгал всех вас немецким дерьмом! Сокрушительная победа в труднейшем сражении…

– Майор Скотт курировал операцию по захвату предполагаемой японской подлодки со стороны контрразведки МI-5… Военно-морская разведка в свою очередь…

– Глубокоуважаемый сэр, мне, если честно, глубоко наплевать на ваши межведомственные согласования и прочий «волейбол»! Мне не интересно, кто и как это сделает, мне нужен результат! И результат должен выглядеть так: японская субмарина смирненько стоит в нашем доке, на нашей базе, желательно невредимая, но если даже ее и утопят, то и черт с ней – мне нужен груз! Вы хорошо меня слышите? Груз!! Где подлодка сейчас?

– После истории с «Сюркуфом» мы ее потеряли, сэр, – стараясь придать голосу побольше уверенности и оптимизма, ответил адмирал Дадли Паунд, первый морской лорд, что соответствовало русскому начальнику Главного военно-морского штаба. Несмотря на все усилия, и с уверенностью, и с оптимизмом получалось неважно. – Но это решительно ничего не значит! Путь у них один и рано или поздно мы ее все равно перехватим и задачу, поставленную вами, сэр, выполним!

– Где? Где вы ее «перехватите»?! – премьер-министр и министр обороны вновь решительно атаковал стакан с виски, неодобрительно покосился на обнажившееся донышко, брюзгливо почмокал губами, оживляя едва тлевшую сигару, и выпустил нежно-голубое облачко ароматного дыма. – Мы отменили бомбардировку Рюгена – кстати, ведь едва успели предупредить этих балбесов из дальней авиации… С базы груз взять было, конечно, нереально. Вы заверили меня, что в открытом море все будет просто. Субмарина ушла в открытое море, и что? Вы поймали «Сюркуф»! Просто?! «Сэр, вы не успеете выкурить парочку сигар, а лодка уже будет у нас в руках!» И пусть после этого еще кто-нибудь посмеет при мне посмеяться над «типично русскими разгильдяйством, бестолковостью и безалаберностью»… Вы, господа, хотя бы представляете себе, какие последствия могут быть для русских, если немцы и японцы приведут свой дьявольский план в исполнение?! Это будет мертвая земля на тысячи миль вокруг!! Сегодня немецкий уран – это «грязнейшее» оружие и оно в руках этих мерзавцев! Мне плевать на русских, господа… Но поймите вы наконец, что этот груз, этот уран нужен Британии! Это сырье для производства оружия – самого страшного и совершенного, и оно должно принадлежать нам! Завтра миром будет править тот, у кого в руках окажется атомная бомба… И я не могу допустить, чтобы она оказалась в руках немцев, японцев, Советов, или у этих веселых недоумков янки!.. У наших ученых есть кое-какие наработки в этой области… Резерфорд и его шайка что-то там пытаются «сварить». Но кашу без крупы не сваришь… Господа, мне нужен этот уран!

– Сэр, у нас есть запасной план, – негромко заявил начальник военно-морской разведки. – Еще далеко не все возможности исчерпаны…

– Мы можем вычислить и перехватить «японку» и в других местах, – важно кивнул адмирал Паунд, про которого весь британский флот знал, что он самый обыкновенный «трус и лентяй», в кресле своем держится только стараниями его старого друга Уинни Черчилля, а главным жизненным правилом адмирала было: «Как бы чего не вышло…» За это-то правило моряки и прозвали сэра Паунда – «Не делай этого, Дадли!». Но Дадли все-таки кое-что «делал» и одним из «подвигов» адмирала стал приказ об отходе кораблей охраны ленд-лизовского каравана PQ-17 летом сорок второго… Немцы практически безнаказанно расстреляли и отправили на дно две трети беззащитных сухогрузов и танкеров, и до Мурманска добрались лишь одиннадцать кораблей-счастливцев. Сэр Уинстон Черчилль прекрасно знал о «проделке» своего друга Дадли, но, вопреки надеждам самих же английских моряков, и не подумал «вздернуть мерзавца на рею», а всячески прикрывал «великого флотоводца». «Ларчик просто открывался»: Черчилль сам сознательно отдал конвой на растерзание волкам из Кригсмарине, чтобы «доказать Сталину», что северные конвои с ленд-лизом проводить «невозможно»! Очень уж не хотелось господину Черчиллю помогать Советам… А значительно позднее, уже после войны, сэр Уинстон с помощью обычного вранья скрыл подробности этой подлости такой дымовой завесой, что и историки, и даже уцелевшие очевидцы трагедии только руками развели…

– Где? – приподнял бровь премьер-министр и пренебрежительно фыркнул. – В японских территориальных водах? Там нас давно заждались гостеприимные хозяева с бутылкой сакэ в одной руке и самурайским мечом в другой… Да там японских крейсеров больше, чем селедки в норвежских водах! Не смешите меня, Дадли…

«Мне без малого семьдесят лет, я давно уже усталый старик… мне бы сейчас сидеть у жаркого уютного камина в нашем семейном гнездышке, сладко подремывать под теплым пледом и потягивать виски… или тот замечательный армянский коньяк, что присылает мне дядюшка Джо… – на минуту-другую для сэра Уинстона исчезли все звуки вокруг и перед глазами мелькнула зеленая лужайка перед дворцом герцогов Мальборо, залитая июльским солнцем, и маленький мальчик в белом костюмчике, степенно прогуливающийся по дорожкам огромного парка под присмотром няни. – Какой очаровательный бутуз… Сколько же мне тогда было? Года четыре, может пять… Моя милая, добрая няня! Моя миссис Элизабет. Как же ее полностью-то звали… Да, Элизабет Энн Эверест – единственная женщина на свете, которая любила меня по-настоящему… Отец пропадал в своем поганом парламенте, мать была слишком увлечена светской жизнью, а до меня никому и никогда не было никакого дела! Впрочем, для английских семей это вполне обычное явление – там никогда не баловали детей излишней заботой и любовью, всякое сюсюканье считалось неприличным! Бедные ребятишки: чуть подрос – сразу в закрытую школу, для девочек – пансион. Воспитание и порядки похлеще, чем в армейской казарме! “Настоящий джентльмен – это жесткость, ум, сдержанность и спортивный характер!” Папенька отдал меня в Сент-Джордж, где меня пороли чуть ли не каждый божий день! Моя милая миссис Энн пришла в ужас, когда навестила меня в том гадюшнике – черт возьми, я был весь синий от побоев! Тогда она настояла, чтобы меня перевели в школу сестер Томсон, в которой я был самым неуспешным учеником, ха-ха… Зато потом, через несколько лет, в Хэрроу, я здорово “поумнел” и даже стал… кажется, в 92-м году, чемпионом заведения по фехтованию… Да, я был строен, силен и ловок! М-да, давненько это все… Солнце, лужайка, милая миссис Элизабет, которую я иногда дразнил “тетка Килиманджаро”… Дурак, я тогда и выговорить все это толком еще не мог… Черт побери, надо бы выпить за здоровье моей милой, доброй нянюшки! Хотя, какое “здоровье” – за упокой, конечно… Господи, упокой ее святую душу! Какое сердце!.. Да что там все бормочет этот дурак Дадли?! Как же вы мне все надоели, безмозглые бездари и тупицы… Мне семьдесят, а все держится только на моих плечах! Что вы все без меня?! Ничто! Плюнуть бы на все да к камину под плед… Не могу. Как же я страну оставлю в такое время? На кого?! Нет, мы еще покурим, мы еще хлебнем шотландского с дымком… Боже, храни меня, короля и мою милую Британию… Британия превыше всего!..»

– Достаточно, Дадли, – я понял вас… – Черчилль шумно выдохнул и, сосредоточенно посапывая, принялся колдовать над новой сигарой. – А теперь я хочу услышать соображения нашей разведки… Что, кроме пустой болтовни, мы можем сделать?

– Сэр, не все так плохо и безнадежно, – несколько загадочно начал разведчик. – У нас есть реальный шанс заполучить в свои руки и субмарину, и груз…

14

Штурмбаннфюрер Кремер раздраженно захлопнул уже порядком осточертевшую книгу о похождениях «славных викингов», бросил томик на маленький столик рядом с койкой, покосился на соседний пустой «матросский гамак» – Хейтц в последнее время предпочитал околачиваться в капитанской рубке «Сен-Току», привычно забросил руки за голову и невидящим взглядом уставился в низкий потолок…

Валька Седых отчетливо помнил, как однажды в мрачноватом коридоре их детского дома для детей-сирот комсостава РККА его окликнула директриса, затем взяла сухими жесткими пальцами за подбородок, повернула Валькину голову вправо-влево и с усмешкой покачала головой: «Ну надо же, как похож…» Пальцы директрисы, неизменно облаченной в заношенную гимнастерку с чуть потускневшим орденом Красного Знамени, остро пахли табаком, и Валька так и не смог понять, на кого же он так «похож», пока не встретился в ее кабинете с немногословным седоватым мужчиной в подобной же гимнастерке с накладными карманами – разве что «рубаха-френч» незнакомца была поновее, да в петлицах рубиново поблескивали две «шпалы»…

– Та-ак… Валентин Седых, четырнадцатого года рождения… мать умерла при родах, отец… отец погиб в Туркестане в двадцать пятом, на границе, в стычке с прорвавшейся из-за кордона бандой басмачей… С двадцать пятого и по сей день – спец. детдом… Отличник… почти, комсомолец, характеризуется положительно… Ну что, Валентин Матвеевич, все верно? Я нигде не наврал? – Мужчина смотрел вполне доброжелательно, но была в его взгляде какая-то не очень приятная… цепкость. – Валентином-то в честь мамы отец назвал?

– Так… точно, товарищ…

– Можешь называть меня Петром Сергеевичем. Кем стать-то собираешься, боец? Небось летчиком? Я тут смотрю, с вышки прыгаешь, кроссы бегаешь! «Ворошиловский стрелок» опять же…

– Я на границу пойду служить.

– Как отец, значит… Понимаю, это ты молодец! Только ведь на границу ты можешь и не попасть – это уж куда военкомат, куда Родина пошлет… Да и с врагами нашими можно ведь не только на границе драться… Вот тут написано, что ты немецким владеешь – и не просто «гутен морген, Карл Иванович!», а отлично «шпрехаешь»! Так, нет?

– На «отлично», может быть, и не потяну, но говорю вроде бы прилично…

– Так ты у нас еще и скромный… – хмыкнул мужчина и подвел итог: – Значит так, Валентин Матвеевич! Я думаю, мы с тобой еще встретимся. Когда и где – тебе скажет ваша директриса. Да, товарищ Седых, а девушка-то у тебя есть?

– Ну… есть тут одна девчонка…

– Все-таки есть, значит… Это плохо…

– Что «плохо»? – слегка опешил Валька.