Рай-отдел

«На самом деле голавль, как и многие другие виды рыб, способен подстраиваться под условия обитания».

К.Кузьмин «За большим столичным голавлем»

«Сначала я хотел ободрать тигра сам, но, рассмотрев его, убедился, что он принадлежит к какой-то необычайной породе, вероятно, также вымершей там, наверху.»

В.А. Обручев «Плутония»

Проламываясь сквозь заросли, Игорь чувствовал себя как-то… стремно. Бушлат и рабочий комбинезон защищали от колючих ветвей, пару раз высоченная крапива ожгла-лизнула в щеку, но дело было не в этом — удаляться так далеко от Дома было жутко. Здание «Межкниги», в своем одиночестве похожее на несуразно растопырившуюся крепостную башню, таяло в утреннем тумане. К горлу подкатывал знакомый ком: паника пополам с тошнотой.

— Ничего, привыкнешь, — заверял ломящийся впереди юный дебил. — По первой, конечно, не по себе. Но такая зорька, это ж у нас редкий случай. Только, мля, надо было вокруг идти. Говорил же я, бровки их колесиком…

— Ты наоборот говорил, — проворчал Игорь, уклоняясь от керстовского вооружения — короткое бамбуковое удилище, лежащее на плече забуксовавшего в бузине спутника, так и норовило ткнуть в глаз.

— Я говорил — напрямки, а мы здорово уклонились. Тут дебри как в Приамурье. Слышь, дай топорик…

— Сдвинься, — буркнул Игорь.

Китайский топорик на яркой удобной ручке, но с откровенно дурным железом, скорей не рубил, а ломал ветви. Да и не бузина это, а нечто похожее, но более неуступчивое.

— Проламываемся, проламываемся… — ободрял со спины хренов рыболов. — Воду уже видно…

Сверзились в заросшую промоину, выбрались к приречным камышам — под ногами захлюпало — все равно пришлось уклоняться ниже по течению.

Внезапно вывернули на протоптанную тропу.

— Лоси, что ли, на водопой ходят? — с сомнением озираясь, предположил Игорь.

— Да какие лоси? — самонадеянный спутник притопнул сапогом по тропе. — Гляди, какая ширина. Это ж торговая тропа. Древне-людская. Может, какие гоги-магоги на натуральные обмены шастают. У нас здесь места всегда были обитаемые.

Хозинспектор хмыкнул. Насчет ледникового периода он имел поверхностное представление, но в историчности здешних гог-магогских племен сомневался.

— Вот оно — я же помню! — восторжествовал Вано, залезая в камыш — за стеной растительности открылась короткая песчаная коса-отмель. Рыболов скинул брезентовый рюкзак, уложил поверх бесформенного образца амуниции удилище. — Обустраивайся, я за червями…

В отдалении шерудело — Игорь по давнему опыту знал, что добыча наживки иной раз куда трудоемче собственно самой ловли. Еще заблудится, шпана прибабахнутая…

Мысик обступила утренняя зябкая тишина — течения воды не заметно, лишь клубился над темной водой редеющий туман. Ни противоположного берега, ни привычных ориентиров… совсем иная Москва-река. Собственно, и не «Москва», раз людей еще нет. Воздух, даже вода совсем иные…

Игорь поднял воротник бушлата — холодом так и пробирало, отсыревшие кроссовки стыли на ногах. Это все полоумный умник: «ледниковый период, ледниковый период». Написано на нем, что ли, что ледниковый?

Оказалось, взгляд вновь ищет опору Дома. Нет, отсюда за зарослями Межкнигу определенно не разглядишь. Вернуться бы, чайник поставить…

При жизни, особенно в молодости, Игорь рыбалку обожал. Но смерть, как ни крути, это иной возрастной рубеж. Никакого желания топтаться в утреннем тумане и смотреть на угрюмую воду не ощущалось. Обратно в Дом тянуло до невыносимости…

Игорь сдвинул удилище, сел на рюкзак, пощупал обувь. Угу, насквозь мокрая. Тихо-то как вокруг… Только ветер верхушками камыша играет. Отвык от такой тишины. В подвале тоже тихо, но там по-иному. Интересно, где лучше умирать: на природе или все же под кровом?

Ненужные мысли оборвал треск ветвей — из зарослей выбирался черведобытчик: в одной руке банка из-под кофе, под мышкой несколько сучьев.

— Во, накопал для затравки! А ты чего расселся? Костер раскладывай, а то поохладим кровь, а нам противопоказано.

— Я бы раскладывал, да может тебя уж какой-нибудь мамонт раздавил и рыбалка отменяется, — проворчал Игорь.

— Вот шутишь, а я мамонтов видел, — сообщил бывалый абориген, разматывая леску. — Хотя и издали, пусть в бинокль, но видел. Здоровенные, сука, прям как изба. И шерсть такая… обезьянья.

— А усы? Обезьяньи или моржовые?

— Какие у обезьян усы? Их и вообще у слонов-то… — удивился Вано, осознал и обозлился: — Иди ты в жопу! Я усы только-только начал отращивать. Из соображений целесообразности. И нехер болтать, хворост неси. Померзнем…

…Потрескивал костерок, тянуло дымком и давно забытым детством. Клева не наблюдалось, зато чуть просветлела река, восстал стеной лес на левобережье: густой, дремучий, по-своему жутковато-красивый. Практически совсем незнакомое место: понятно, Пречистенская-Кропоткинская набережная тому берегу еще и сниться не могла, но сейчас даже место Крымского брода не угадаешь. Там, вроде, отмель должна быть…

Вано ухватился за удилище, подержал и разочарованно вернул на воткнутую в песок рогульку:

— Не, не идет. Но будет клев, будет. Тут место такое, пойдет рыба…

— Слышь, может, мы тоже пойдем? — намекнул Игорь. — Погоды нынче сонные, спит рыба. Да и мы уже порядком проветрились.

— Не ной, — посоветовал абориген, не спуская взгляда с красно-белого шарика поплавка. — Солнце пригреет, повеселеешь. И вообще, откуда такое несвойственное малодушие?

— От дикости пейзажа, — пояснил хозинспектор, пытаясь подсушить у огня подошвы кроссовок. — И не особо понятно: ладно, я личность малодушная и невнятная, но ты-то на посту. Это нормально — в служебное время рыбо-ужению предаваться? А случись что?

— Хоть я уж и объяснял, но так-то вопрос законный. Оно же, сколько не втолковывай, все равно будет непонятно, потому как ты в плену старых штампов и обычаев. Я не про старорежимные, а про уставные и прижизненные привычки, — пояснил Вано. — У нас Пост иного характера. Если на нем безвылазно сидеть, бдеть, и разводящего дожидаться, то живо в полную безтелесность скатишься. А значит, никакого толку от тебя не будет. Нужно рейды устраивать. За продуктами и для осмотра местности. Эти регесцени… регенсцен…

— Рекогносцировки.

— Они самые. Вредительское слово, определено древнеитальянские фашисты его нарочно придумали. В общем, служба должна идти оживленно и с огоньком. Философские дохляки в боевом смысле абсолютно бесполезные строевые единицы…

— А если что случится? Ты говоришь — Пост самое главное. А сейчас мы здесь, а Пост там. Не ровен час…

— Если что наметится, мы учуем. До того как оно случится. Повторяю: мы часть Поста. Даже ты, пусть пока и бессознательно. Я согласен: полноценно осознать такое сложно. Вот случится тревога — сразу врубишься, — Вано с сомнением осмотрел наживку на крючке и перебросил удочку подальше на глубину.

— Допустим, — Игорь улегся поудобнее. — Так что, все-таки, там, на Посту такого особенного? Из какой такой сверхважной стратегической целесообразности там принято людей вербовать-убивать?

— Этого тебе пока знать не положено, — отрезал удильщик.

— Не положено или ты и сам не знаешь?

— Чего пристал? Я уже растолковывал: да, я много чего не знаю. Чувство есть, мне хватает.

Это верно, уверенности в собственной правоте у этого юного дебила имелось хоть отбавляй. Игорь и сам что-то такое чувствовал — умеют они как-то манипулировать полумертвым сознанием. Вот кто «они» — это вопрос. Кстати, не исключено, что вообще все происходящее — бред и спутанность угасающего сознания. Изнутри, поди, разберись.

Спутанность нынче была особо освежающая — вроде и солнце проглядывало, а холодок ледникового утра так и лез под бушлат. Игорь подоткнул камуфляж на пояснице.

— Думать, оно, конечно, необходимо, — бормотал озабоченный рыболов, следя за поплавком. — Но и обстоятельства надлежит учитывать. Как ни крути, в нашем состоянии что-то ушло, но что-то и пришло. В теоретике мы слабы, это верно. Профессора бы какого. С философско-лабораторной методой.

— Патологоанатома, что ли?

— Вот смешная шутка, просто оборжаться, брови ее колесиком. Ты как хочешь считай, но наше состояние вовсе не означает пенсионной расслабленности и само-попустительства. Мертвый человек — тоже человек и обязан вести себя достойно…

У самого Ивана имелось образование в пять классов, самоуверенность размером в Эльбрус и привычка срезать-срубать жизненные углы на манер перфоратора. Иной раз на такой подход и возразить нечего.

— Подкормить, что ли? Чую же, есть рыба, есть, — ворчал рыболов, делая плечами-руками физкультурные движения и скрипя своей грубо-кожаной «комиссарской» курткой.

— Подкорми, — согласился Игорь.

— Так червя мало. Опять, что ли, копать…

Вано возился, нарубая ножом толстых червей, и закатывая «фарш» в песчаные колобки. Над рекой плыла низкая и кудлатая облачная пелена — не облака, а тот же туман, поднявшийся чуть повыше и экономно сгустившийся в ожидании вечера. Да, нерадостные дни случались в ту ледниковую пору.

Колобки с подкормкой плюхнулись в воду.

— Сейчас-то должно, — рыболов перекинул удочку…

…Это был не клев, а бред какой-то. Игорь торопливо снимал с крючка бьющихся рыбин, совал в вещмешок, припасенный спутником, «сидор» буйно прыгал по песку, взмахивал хвостом лямки, норовил сползти к воде.

— Живей, живей, уйдет табун, — торопил Вано, дергал лесу, чуть не вонзая вновь наживленный крючок в ладонь напарнику, забрасывал — бамбук тут же сгибался от сильного рывка-удара рыбы. — Ого, какой крупный!

Игорь не был уверен, что голавли шастают табунами, да и головы у той рыбьей породы чуть иные. Но плавники добычи пылали ярким красно-оранжевым цветом, бока сияли расплавленным серебром, оттеняющим почти черную зелень спин, — явные родичи настоящих голавлей…

— Все, кажись, — отдуваясь, сообщил Вано. — Да нам и хватит.

— Куда больше, — согласился Игорь, придавливая к песку не желающего лезть в мешок хвостатого беглеца.

— Пескарей бы для сладости навара надергать. Уху сварганим. На кухню-то пустишь? Там кастрюля большая…

Игорь промолчал, сделав вид, что занят отмыванием от песка бьющейся рыбы — первобытный прародитель голавлей оказался удивительно силен.

Пару рыбин выпотрошили, посолили и пристроили на прутьях над огнем.

— Надо было перца взять, — вздохнул Игорь, озирая берег — там словно бригада рыбхоза поорудовала, так изрыто и истоптано.

— Да, не догадался я. Опыт не по той части, — прозрачно намекнул рыболов.

— И мешок пластиковый надо бы — «сидор» теперь хрен отстираешь.

— Чего его стирать? Выкинем. Этого добра на рынках… — Вано махнул ладонью с налипшей чешуей.

На Полянский рынок Игорь с ним уже ходил. Странное развлечение: разговаривать и переругиваться с торговками и лавочниками, придирчиво выбирать творог и соленые огурцы, и ни за что не платить. Нет, Вано и не думал «быковать» и наглеть — просто продавцы неизменно опускали момент расчета: то ли считали, что уже получили свои пятачки и гривенники, то ли в долг давали как старым знакомым. Просто проскакивала эта часть рыночной сделки как излишняя и бесполезная.

— Разводишь ты их влегкую, — с некоторым изумлением признал Игорь.

— С чего это развожу⁈ — возмутился керст. — Если бы были деньги, я бы отдал. Так у меня нету. Да и как тут поймешь, какие именно медяки совать? Ошибешься с годом монетки, торговцы же и отгребут. Не, они и так не обеднеют, я лишнего не возьму, а при случае сочтемся.

— При каком случае? Ты эту тетку больше и не увидишь.

— И что? Мы местные. С отцом ее пересечемся, ну, или с внучкой. Ты пойми: они уходят и приходят, а мы остаемся. Остаемся с полной ответственностью за Пост, ну и за всю округу. Конечно, в меру сил, но отвечаем. И народ это чувствует. Пусть нутром и подсознательностью, но четко. Они, между прочим, не тупые.

— Я про тупизну не говорил. Но ты их в убыток вводишь.

— Кто бы помалкивал. Я же не картриджи по пять раз перепродаю, а десяток огурцов беру. Исключительно для поддержания сил и боеспособности.

— Ты не путай. У них здесь не крупная фирма, а личная торговля. Небогатая. А ты каждый день ходишь и обжираешь.

— Тьфу, брови колесиком. Я же в разные места хожу и не нахальничаю. Вот к кухмистерскую Самсоновой или в ресторан Башбекова зайдем при случае. Богатые хозяйчики, считай, миллионщики. Я бы таких буржуев вообще к стенке ставил. Или вон ваш «Пыжик-ежик» — это же не гастроном, а натурально засада, бандитская и грабительская. Переживут и не почешутся. Но на рынке продукт вкуснее, — убежденно подчеркнул Вано.

Огурчики действительно попались редкостные — в меру соленые, с удивительным хрустом.

Теория товарища керст-отметника была проста: Дом является осью времен, вокруг которой вращается вся остальная Якиманка. Осей таких много: и за Пятницкой есть своя шестеренка времен, за рекой тоже имеются, и вообще весь мир схож с жутко сложным часовым механизмом. Миллионы шестеренок кружатся-постукивают, взаимодействую друг с другом, большие и малые, разношаговые, пристроенные в бесчисленном множестве плоскостей и измерений. Понять умом все это чертовски сложно, да и занятие такими теориями больше подходит досужим академикам-исследователям. Но уж бесспорно — у каждой временной шестеренки обязана быть своя ось: какая безнадзорная, а какая с гарнизоном. Возможно, есть и стратегические оси с целыми пульбатами охраны, но знать о тех объектах рядовому керсту ни к чему. По вполне понятным причинам секретность.

Несомненно, принять подобную модель мироздания было сложно. Теория вполне могла оказаться стебом и насмешкой — Вано, несмотря на свое классическое образование и облезло-кошачьи усишки, был далеко непрост и неглуп…

— Еще чуток, тушка великовата, — поведал теоретик и секретчик, поворачивая над огнем прут с зарумянившимся голавлем. — Эх, надо было ему чрево пошире раскроить, вот мы как-то на Аральском…

Игорь хотел уточнить насчет похождений тов. Вано в далеких восточных краях — о своей боевой и гражданской до-смертной биографии сосед повествовал крайне отрывисто и скупо, но концы с концами все равно не сходились. Но задать каверзный вопрос оказалось не судьба — перекрывая потрескивание углей костра, захрустели ветви кустов…

Вроде бы в полумертвом состоянии опасаться особо нечего, вот только при виде чудовищной перекошенной хари, высунувшейся из зарослей, сердце все равно ёкнуло. Морда огромная, глазки крошечные, косматый чубчик, дырищи ноздрей… на редкость безобразный черт.

— Этот, как его… — прошептал Вано, запуская руку под куртку.

Игорь осознал, что в камыше стоит вовсе не черт, а вполне себе нормальное животное, не особо перекошенное, просто рога растут не по краям башки, а последовательно по середине хари.

— Угу, носорог, — так же шепотом ответил Игорь. — Ископаемый. Не вздумай стрелять. Они толстокостные.

— Что я живодер? Только пугну, — заверил керст, взводя пистолет.

Носорог любознательно моргнул на «маузер»…

Игорю казалось, что ископаемые непарнокопытные должны быть как-то величественнее. Нет, это-то был, несомненно, ископаемым — вон в какой мохнатой дубленке — но вполне скромных размеров, в холке не выше метра. Хотя, возможно, он…

— Не вздумай стрелять! — прошипел Игорь.

— Вот что ты истеришь как юннатка-пятиклассница? Говорю же, только пугну. А то ишь, подкрадывается, колода ходячая. На рыбий запах потянуло, не иначе…

— Да ты же… — попытался объяснить Игорь.

Привлеченный перешептыванием зверь шагнул навстречу людям и костру — сквозь дым до рыболовов долетел мощный запашок, схожий с козлиным, но поедренее…

Вано, целя поверх рогатой башки гостя, дважды нажал спуск…

…Грохот маузера быстро угас над речной водой — эхом выстрелам ответило довольно звучное журчание. Рогасто-волосатое животное замерло, и в ужасе уставившись на людей, бурно опорожняло мочевой пузырь.

— Эко его со страху… — пробормотал в некотором смущении молодой керст.

Носорог опомнился и со звучным жалобным ревом ломанулся сквозь кусты прочь.