Государство против революции

С 1901 по 1913 год Андрей учился с перерывами на юридическом факультете Киевского университета. Перерывы в образовании были связаны с его политической активностью, исключением из университета и арестами. За активное участие в железнодорожной стачке 6 января 1906 года Вышинский был привлечен к уголовной ответственности. После освобождения занимался организацией боевых дружин, которые выявляли провокаторов и лиц, связанных с полицией, и нападали на них. Как пишет А. Ваксберг, «он сам организовал и осуществил наряду, конечно, с другими, убийство провокаторов Александра Григорьева, Мовсумова и Плакиды»[380].

Во время одного из арестов[381] ему «повезло»: он сидел вместе со Сталиным (тогда его называли Коба) в Баиловской тюрьме г. Баку.

В 1909 году Вышинский восстановился в Киевском университете, успешно закончил курс обучения. Усиленно штудировал уголовное право и уголовный процесс. Изучал латынь, английский и немецкий языки. Между тем написал и защитил кандидатский диплом по истории права. Руководил его работой «О происхождении права» великий историк права, профессор Михаил Флегонтович Владимирский-Буданов[382]. Ученый совет университета предложил оставить Андрея Януарьевича на кафедре уголовного процесса для подготовки к профессорскому званию, однако революционный багаж соискателя не позволил начальству утвердить данное решение.

Вышинский вновь переехал в Баку, где устроился на работу в гимназию учителем латыни, географии и литературы. В статусе присяжного поверенного ему отказали, хорошо помня его недавнюю антигосударственную деятельность.

В 1915 году бакинский этап нашего героя закончился: Андрей Януарьевич вместе с семьей перебрался в Москву. В первопрестольной Вышинский стал помощником[383] одного из известнейших адвокатов того времени – П. Н. Малянтовича[384].

В самом начале XX в. на юге Российской империи в политической среде социал-демократов меньшевики количественно преобладали над большевиками, и поэтому, разделяя идеи РСДРП, в 1903 году Вышинский вступил в РСДРП, во фракцию меньшевиков.

С февраля 1917 года Вышинский работал с Малянтовичем и сотрудничал с Временным правительством в качестве организатора системы охраны общественного порядка (милиции).

В ряды большевиков Андрей Януарьевич перешел лишь тогда, когда их победа в Гражданской войне не могла вызывать каких-либо сомнений – в феврале 1920 года. Он был единственным, кому рекомендацию в партию дал сам Сталин. Тем не менее меньшевистское прошлое таило в себе грозную опасность. Впоследствии, хорошо понимая его страхи и отдавая должное его организационным способностям, вождь доверял Вышинскому все больше и чаще.

В 1917 году Андрей Януарьевич – комиссар первого участка милиции Якиманского района г. Москвы. В 1923 году работал в Наркомпродовольствия, где занимался обеспечением продовольствием москвичей, и преподавал в Московском институте народного хозяйства, был деканом экономического факультета.

В 1923 году, во время очередной чистки, Андрея Януарьевича исключили из партии. С большим трудом ему удалось возвратить себе партбилет. И до конца жизни Вышинский как бы висел на волоске или, точнее, сидел на крючке у партийного руководства, которого панически боялся, и приспосабливался к такому существованию «по обстоятельствам». Надо сказать, что и партийное руководство, в свою очередь, боялось его в не меньшей степени.

В 1925 году Ученый совет Московского государственного университета избрал Вышинского ректором. При этом Андрей Януарьевич всецело был увлечен ролью общественного обвинителя в набирающих обороты публичных уголовных процессах.

Как ученый-правовед Вышинский был признан не только советскими, но и зарубежными коллегами. Изданный Всесоюзной книжной палатой в 1941 году список его публикаций насчитывал 256 наименований статей, книг, докладов, посвященных в основном различным вопросам права, законности и правосудия[385].

Он отлично разбирался в публичном праве. Среди советских правоведов Вышинский был, пожалуй, самым глубоким знатоком советского уголовного процесса. Приписываемая ему цитата насчет признания как царицы доказательства на самом деле вырвана из контекста его работы, где он доказывал как раз обратное: признание подсудимого является очень слабым доказательством, поскольку возможны самооговоры.

Если подсудимый на суде откажется от своих показаний, а других доказательств нет, то дело развалится[386]. О признании как главном доказательстве говорил его предшественник на посту прокурора РСФСР Н. В. Крыленко[387] – впоследствии один из самых яростных его оппонентов.

Эти две особенности – политическая уязвимость и высокий авторитет среди юридического сообщества – и стали причинами использования Вышинского в ходе нашумевших политических процессов. К ним его стали привлекать в качестве судьи еще в бытность ректором Московского университета[388]. Это так называемое Шахтинское дело (1928 год)[389]. В 1930 году, будучи сотрудником Наркомата просвещения, он опять был назначен судьей – по делу «Промпартии»[390]. Государственным обвинителем на обоих процессах выступал Крыленко.

Третьей особенностью Андрея Януарьевича было редкое умение увидеть в самых запутанных юридических хитросплетениях интерес государства, а также умение применить к оценке действий подсудимых классовый подход. Что бы ни говорили о нем, как бы ни оценивали его личность, нельзя не признать, что и умом, и характером своим он как будто специально был рожден для государственной службы[391].

В 30-е годы XX столетия Вышинский достиг пика юридической карьеры. С 1931 по 1933 год Андрей Януарьевич – прокурор РСФСР, а после учреждения Прокуратуры СССР становится первоначально заместителем прокурора Советского Союза, затем прокурором СССР.

Прокурором Советского Союза Вышинский пробыл чуть более четырех лет – с марта 1935 года по май 1939 года. Его деятельность в это время описана в данных очерках и затмевает всю его предыдущую и последующую работу на государственных постах – не зря коллеги за глаза называли его Андреем Ягуарьевичем.

Дискуссии о социалистическом правопонимании 1920–1930-х годов закончились почти сразу же после принятия сталинской Конституции в 1936 году: оппозиционных правоведов так или иначе ликвидировали, а в 1938 году в обсуждениях была поставлена точка именно Вышинским. Под его руководством было проведено печально известное совещание в Академии наук, о котором мы скажем далее.

В 1939 году Андрей Януарьевич совершил очередной зигзаг в своей карьере: он перешел в исполнительную власть. С 31 мая 1939 года А. Я. Вышинский – заместитель председателя Совнаркома СССР, курировал правоохранительные и судебные органы.

22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз, началась наиболее трагическая часть Второй мировой войны – Великая Отечественная война. Происходила перестройка государственного управления, Сталину потребовался человек, способный совместить правовую и дипломатическую работу.

С 22 июня 1941 года по 19 января 1949 года Вышинский возглавлял новообразованную Юридическую комиссии при Совнаркоме СССР. Необходимо было организовать работу с союзниками, учитывать ущерб и расследовать преступления, совершенные Германией и ее сателлитами. Вышинский по поручению Сталина подготовил не просто меры международно-правового реагирования на происходящее, но и архитектуру нового мирового порядка.

Андрей Януарьевич, в отличие от многих своих коллег, сменил профессию, а не погиб под сотворенной при его активном содействии кровавой машиной.

К 1940 году Сталин уже рассчитался со всеми своими реальными и мнимыми врагами, и надобность в прокуроре-краснобае отпала. В то же время Советский Союз стремительно выходил на мировую арену в числе великих держав. Требовались проверенные бойцы нового дипломатического фронта. Туда и перебросили Вышинского. В том числе благодаря этому ему удалось избежать печальной участи других организаторов массовых репрессий.

В 1940 году Вышинский стал первым заместителем наркома иностранных дел В. М. Молотова. С управленческой точки зрения история невероятная. Он и зампред Совнаркома, и заместитель наркома. По нынешним временам это как зампред Правительства и замминистра одновременно.

Вячеслав Михайлович Молотов недолюбливал Андрея Януарьевича, считая, что тот «только речи произносить» может, а заниматься дипломатической рутиной не хочет или не способен.

Но именно это в данный момент требовалось от новоиспеченного дипломата. Сталин ни с кем из мировых лидеров ни о чем всерьез и надолго договариваться не собирался, а хотел в своей манере заморочить им голову и получить необходимый результат. Впрочем, партнеры тоже не отличались чистотой замыслов. Вышинский в зависимости от обстоятельств умел произносить и многочасовые, и короткие речи, состоящие из изощренных ругательств и мутных заклятий, или, наоборот, разложить все по полочкам, вспомнить историю античного периода, а закончить мог словами: «Представленные аргументы настолько убедительны, что…», – хотя никаких серьезных доводов и в помине не было. Но главное – все, за редким исключением, ему верили.

Вышинский прекрасно знал европейские языки – польский, французский, немецкий и английский, умел очаровать иностранцев.

Осенью 1941 года, когда немецкие войска подходили к Москве, Наркоминдел и все посольства были эвакуированы в г. Куйбышев. Молотов оставался вместе со Сталиным в столице, а Вышинский фактически руководил Наркоматом иностранных дел.

С первых дней работы в дипломатическом ведомстве Вышинский занимался отношениями Советского Союза со странами формировавшейся антигитлеровской коалиции, прежде всего с Великобританией. В октябре 1943 года состоялась Московская конференция министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, которая рассматривала вопросы сокращения сроков войны против гитлеровской Германии и открытия второго фронта. Для участия в работе Европейской консультативной комиссии Вышинский выехал в Алжир. В феврале 1945 года Вышинский – член советской делегации на Ялтинской конференции руководителей трех союзных держав[392].

Победоносное окончание войны было ознаменовано подписанием 9 мая 1945 года Германией Акта о безоговорочной капитуляции. Проект текста акта в Берлин привез Вышинский, оказавший маршалу Жукову правовую и организационную поддержку в столь ответственный момент. Фотография, сделанная на процедуре подписания, зафиксировала его присутствие. После короткого пребывания в Москве он вновь в составе советской делегации уехал в июле в Берлин на Потсдамскую конференцию.

В январе 1946 года советское правительство назначило Вышинского главой делегации СССР на первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН[393].

Андрей Януарьевичбыл фактическим руководителем делегации Советского Союза на Нюрнбергском процессе[394].

7 марта 1949 года Андрей Януарьевич стал министром иностранных дел СССР, сменив на этом посту Вячеслава Михайловича Молотова.

В октябре 1952 года на Пленуме ЦК КПСС, после XIX съезда партии, Вышинского избрали кандидатом в члены Президиума ЦК. После смерти Сталина Молотов вернул себе пост министра иностранных дел, а Вышинского отправил постоянным представителем СССР в ООН (с сохранением должности замминистра), где он продолжал упражняться в красноречии.

Вышинский, с его-то чутьем, прекрасно уловил, откуда подул ветер после смерти Сталина. К постоянной тревоге, связанной с меньшевистским прошлым, добавилось опасение разоблачения его роли в массовых репрессиях и в Большом терроре[395]. Вместе с тем в декабре 1953 года в связи с 70-летием его наградили очередным, шестым по счету, орденом Ленина. Однако сердце уже пожилого человека не смогло вместить в себя такой объем страха.

Вопреки встречающемуся мнению о самоубийстве, Вышинский умер от инфаркта 22 ноября 1954 года в своем кабинете в Представительстве Советского Союза в ООН в Нью-Йорке.

Из самых известных его работ следует выделить: «Очерки по истории коммунизма» (1923), «Революционная законность и задачи советской защиты» (1924), «Теория судебных доказательств в судебном праве» (1941), «Вопросы теории государства и права» (1949), «Вопросы международного права и международной политики» (1951); двухтомник по итогам лекций в Институте народного хозяйства «Очерки по истории коммунизма» (1924). После процессов над Каменевым и Зиновьевым, а затем Бухариным «Очерки» изъяли из библиотек. Этому поспособствовал и сам автор.

Вышинский неоднократно награждался «за успешную работу по укреплению революционной законности» и «за выдающуюся работу по разоблачению вредительских и контрреволюционных организаций». Награжден семью орденами, а также медалями. Лауреат Сталинской премии 1947 года за труд «Теория судебных доказательств». Его прах замурован в Кремлевской стене.

С 1954 по 1962 год Свердловский юридический институт носил имя А. Я. Вышинского.

Для полноты картины, яркости образа Вышинского всегда сравнивают с кем-нибудь[396]. Его называют палачом, инквизитором Сталина. А. Г. Звягинцев характеризует его эпитетом «карающая десница вождя». Коллеги называли Ягуарьевичем. Он об этом знал, но не расстраивался по пустякам. В итоге имя «Вышинский» стало нарицательным, означающим мрачного «человека в футляре», жившего в страхе и сеявшего страх вокруг себя, из страха за свою жизнь и из карьерных соображений делавшего все, что угодно вождю, облекая это «все» в более-менее приличную юридическую форму, доказывая недоказуемое и славя бесславное. У Вышинского не было ни друзей, ни просто приятелей, не было учеников, а своего учителя П. Н. Малянтовича он предал. Он чурался родственных отношений и любил, по всей видимости, только свою жену, с которой прожил 50 лет, и единственную дочь.

Впрочем, у него были свои выдвиженцы, которых он использовал так же, как они использовали его, и последователи, здравствующие до сих пор. Наиболее известным выдвиженцем А. Я. Вышинского был Роман Андреевич Руденко, главный обвинитель от Советского Союза на Нюрнбергском процессе и генеральный прокурор СССР с 1953 по 1981 год.

Евгений Брониславович Пашуканис

Правовед, попытавшийся соединить частное право с марксизмом, получил от этого замыкания травму, несовместимую с жизнью. Меновая теория Пашуканиса до сих пор имеет сторонников по всему миру. Между тем его яркая жизнь и плодотворная деятельность дают нам дополнительное представление об эпохе 20–30-х годов XX века, в том числе о знаменитой дискуссии о правопонимании. К середине 1930-х годов главными действующими лицами поединка между правоведами-государственниками и правоведами-революционерами оказались Вышинский и Пашуканис. Поединком назвать этот спор можно весьма условно, поскольку он проходил не по людским правилам, а по чудовищным, присущим сильным, опытным и изворотливым злодеям. Скорее, это поединок волка и ягненка, по И. А. Крылову.

Родился Евгений Брониславович 11 (23) февраля 1891 года в городе Старица Тверской губернии. Отец – Бронислав Францевич – был земским врачом, мать – Софья Павловна – занималась домашним хозяйством. В 1906 году семья переехала в Санкт-Петербург, где Евгений закончил гимназию в 1909 году. Тогда же он поступил на юридический факультет Петербургского университета, где наряду с изучением права с головой бросился в политическую жизнь, стал членом РСДРП, выступал на митингах, пропагандировал идеи К. Маркса и Ф. Энгельса, писал статьи о неравенстве и необходимости борьбы с монархией.

Весной 1910 года Пашуканиса арестовали, исключили из университета. Благодаря семье и дяде, известному большевику М. Н. Лядову (Мандельштаму), Евгений избежал суда. Его выслали из столицы и разрешили выехать за рубеж для продолжения учебы. Зная иностранные языки – польский и немецкий, он, недолго думая, поступил в 1910 году в Мюнхенский университет, где продолжил изучать право. Окончил университет в 1913 году и защитил магистерскую диссертацию на тему «Статистика нарушений законов по охране труда»[397].

В Россию Пашуканис вернулся в 1914 году. С одной стороны, началась война, и подданных Российской империи попросили на выход из вражеской Германии, с другой – Пашуканису казалось, что он политически и профессионально более востребован именно в России. Он активно работал с РСДРП, в том числе участвовал в подготовке материалов для фракции этой партии в Госдуме, продолжал пропагандировать идеи Маркса.

После Октябрьского переворота 1917 года стал членом РКП (б) (в 1918 году). Новой властью Пашуканис был направлен в Москву. Некоторое время работал судьей в Московской области, затем стал членом Кассационного трибунала при ВЦИК. В это время познакомился с Н. В. Крыленко.

25 июня 1918 года декретом ВЦИК была создана Социалистическая академия, куда Пашуканис, как видный теоретик марксизма, был избран членом-соревнователем (говоря современным языком, членом-корреспондентом). Академиками там были Троцкий, Луначарский и др. Академия впоследствии стала Коммунистической, она занималась изучением и развитием идей Маркса и Энгельса, обучала партийных и советских руководителей и служащих.

Пашуканису академия дала возможность продвижения своих многослойных марксистских и правовых идей, общения с соратниками и выступления перед «младшими» коллегами. Евгений Брониславович активно сотрудничал с П. И. Стучкой. В 1922 году они создали в академии секцию общей теории права и государства. Конечно же, анализ и публикация материалов происходили с марксистских позиций. Затем они и В. В. Адоратский подготовили и издали «Энциклопедию государства и права» в трех томах (1925–1927).

В 1927 году Пашуканис был избран академиком, а затем и вице-президентом Коммунистической академии. В 1931 году он стал директором Института советского строительства и права Коммунистической академии (сегодня это Институт государства и права Российской академии наук).

Однако от теоретико-правовой и пропагандистской деятельности Евгения Брониславовича вернемся на время к управленческой. Она тоже была активной, если не сказать – бурной. В 1919–1920 годах он служил заведующим отделом юстиции Донисполкома, внедрял на Дону право Советской России, подбирал соответствующие кадры.

В 1920 году Пашуканис вернулся в Москву, где с 1920 по 1923 год работал в Народном комиссариате иностранных дел на должности заместителя заведующего экономико-правовым отделом. В 1922 году был откомандирован в Берлин, где принимал участие в подготовке Рапалльского международного договора РСФСР с Германией.

При обилии известных публикаций Пашуканиса, о некоторых мы до сих пор не знаем, поскольку до октября 1917 года небольшие статьи-агитки выходили в виде листовок, без подписи.

Главная его работа – «Общая теория права и марксизм», подготовленная и изданная в 1924 году. В ней Евгений Брониславович создает и обосновывает меновую теорию права. Он скрупулезно попытался «перевести на юридический» язык «Капитал» Маркса – своеобразную «библию» марксистов, с тем чтобы обосновать представление о праве как надстройке, полностью подчиненной экономическому базису.

В итоге Евгений Брониславович пришел к следующим выводам:

«Отмирание категорий (именно категорий, а не тех или иных предписаний) буржуазного права отнюдь не означает замены их новыми категориями пролетарского права, так же как отмирание стоимости, капитала, прибыли и т. д. при переходе к развернутому социализму не будет означать появление новых пролетарских категорий стоимости, капитала, ренты и т. д.». «Отмирание категорий буржуазного права в этих условиях будет означать отмирание права вообще, т. е. постепенное исчезновение юридического момента в отношениях людей»[398].

«Поэтому форма права как таковая не таит в себе в нашу переходную эпоху тех неограниченных возможностей, которые открывались в ней для буржуазно-капиталистического общества на заре его рождения. Наоборот, она временно замыкает нас в свои узкие горизонты. Она существует только для того, чтобы окончательно исчерпать себя». Единственное, что остается советским правоведам, так это изучение процессов «отмирания частноправовых моментов в юридической надстройке и, наконец, постепенное, обусловленное этими основными процессами выветривание самой юридической надстройки в целом»[399]. Проще говоря, Пашуканис предлагает юристам переквалифицироваться в сотрудников хосписа, в котором наряду с государством будет медленно угасать право.

Одним словом, поскольку в марксистской догматике в основе всех общественных отношений лежит экономика, то и право всегда связано с экономическими отношениями и вне их существовать не может. Понятно, что из такого «экономического уклона» неумолимо следует тождественность права вообще исключительно частному праву, которого, по заветам В. И. Ленина, при социализме быть не может.

Основная функция права, по Пашуканису, – регулирование товарного обмена на основе принципа эквивалентности или принципа справедливости. При этом само понятие справедливости почерпнуто из менового отношения и вне его ничего не выражает.

Евгению Брониславовичу удается втиснуть в рамки своей меновой теории даже уголовное право, трактуя его как «эквивалентный обмен» причиненным вредом, нанесенным ущербом и прочими неприятностями. Действительно, разве принцип талиона, основа архаического законодательства, – «око за око» – не есть яркий пример эквивалентного обмена? «…Уголовное право входит составной частью в юридическую надстройку, поскольку оно воплощает в себе одну из разновидностей той основной формы, которой подчинено современное общество, – формы эквивалентного обмена со всеми вытекающими из нее последствиями. Реализация этого отношения в уголовном праве есть одна из сторон реализации правового государства как идеальной формы общения независимых и равных товаропроизводителей, сталкивающихся на рынке»[400].

В светлом будущем, когда «личность полностью сольется с коллективом», такие понятия, как вина, преступление и наказание, уйдут в прошлое. Проблема будет заключаться в том, чтобы выявить условия и причины, вызывающие те или иные «отклонения», и устранить их.

В полном соответствии с марксистской доктриной Пашуканис утверждал: «…Мораль, право и государство суть формы буржуазного общества. Если пролетариат вынужден ими пользоваться, то это вовсе не означает возможности дальнейшего развития этих форм в сторону наполнения их социалистическим содержанием. Они не способны вместить это содержание и должны будут отмирать по мере его реализации»[401]. Знал бы он о «Моральном кодексе строителя коммунизма», подозрительно смахивающем на попытку заменить им Заповеди Христовы.

Относительно буржуазного государства Пашуканис повторяет большевистскую мантру, что это есть организованный классовый террор, который лишь по степени отличается от так называемых исключительных мер, применяемых в момент гражданской войны. Пройдет всего 13 лет, и он на себе испытает «классовый террор»[402].

Пашуканис – добросовестный ученый. В отличие от многих участников дискуссии о правопонимании, он – гуманитарий в широком смысле этого слова. Если бы не Октябрьский переворот, быть ему последователем Д. И. Мейера, С. А. Муромцева и Г. Ф. Шершеневича и заканчивать работу над проектом Гражданского уложения. Но нет. Время не то, люди не те.

В 1935 году вместе с Л. Я. Гинцбургом Пашуканис выпустил «Курс советского хозяйственного права», где авторы попытались обосновать существование хозяйственного права, отличающегося от права гражданского[403].

Евгений Брониславович участвовал в подготовке проекта Конституции СССР 1936 года. Как мы знаем, Конституционная комиссия была разделена на подкомиссии (см. § 1 главы 6). Пашуканис вошел в две: правовую, возглавляемую Н. И. Бухариным, и по избирательной системе, которой руководил К. Б. Радек. Подкомиссию по судебным органам возглавлял А. Я. Вышинский, Пашуканиса там не было. Отметим, что Евгений Брониславович входил в Конституционную комиссию как уже известный и уважаемый специалист, возглавлявший тогда Институт советского строительства и права Коммунистической академии.

В 1936 году Е. Б. Пашуканис был назначен заместителем наркома юстиции СССР Н. В. Крыленко. Отношения между Пашуканисом и Крыленко были товарищеские. В письме, направленном в 1935 году на имя Крыленко по случаю «30-летия партийной работы», Пашуканис, в частности, писал: «С Вами мы вместе работали и будем работать и радостно, и дружно»[404]. Не получилось.

В январе 1937 года Е. Б. Пашуканис был арестован, затем объявлен врагом народа и приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян31 августа 1937 года по решению Военной коллегии Верховного Суда Союза ССР. «На списке лиц под номером 74 значится фамилия Пашуканис, список подписан Сталиным, Молотовым, Ворошиловым, Ждановым и Кагановичем»[405]. Реабилитирован в 1956 году.

Из основных работ Е. Б. Пашуканиса следует выделить: «Общая теория права и марксизм» (1924), «Объект права» (1927), «Учение о государстве и праве» (1932), «Очерки по международному частному праву» (1935).

Убийство вместо дуэли

Знаменитая дискуссия о правопонимании 1920–1930-х годов могла бы показаться возней в правоведческой песочнице, если бы не оказалась настолько кровавой. Ее ожесточенность наглядно демонстрирует тот факт, что речь в ней шла отнюдь не о справедливости той или иной теории права, а о чем-то гораздо большем. Собственно, из контекста настоящих очерков понятно, что этим бо́льшим была борьба практиков-управленцев с марксистскими доктринерами, или, образно говоря, государства с революцией.

Как мы видели, внешне эта борьба тоже протекала в виде дискуссий, только политических, и также выглядела вполне схоластически. Что уж говорить о спорах на тему, что такое право, особенно если они ведутся в онтологическом ключе. Этим спорам уже больше ста лет, и конца им не предвидится. Вместе с тем, будучи проекцией кровавой борьбы за власть, дискуссия о том, существует ли пролетарское, советское или социалистическое право как особая сущность, и если да, то что это такое, также приобрела драматический характер и имела тяжелые последствия.

Вооруженный захват власти и участие в истребительной Гражданской войне начисто лишили Советскую власть какой-либо легальности. Свою легитимность она черпала в новоявленной религии – марксизме-ленинизме. Поначалу это обстоятельство большевиков никак не волновало, поскольку, согласно их доктрине, государство, а вместе с ним и право – источник легальности – должны были отмереть. Они не признавали никаких старых законов и никакой традиционной морали.

Позитивное право Российской империи, представлявшее собой институциональную систему правил поведения, регулирующих общественные отношения, они заменили на Право катастроф – социальный регулятор, призванный сохранить общество в условиях распада и хаоса. Бессистемный набор декретов и постановлений Советской власти больше всего напоминал приказы военачальников в горячке боя. Не случайно название этого периода Великой русской революции – военный коммунизм.

Похоронить право в его классическом (буржуазном) понимании должны были правоведы, вставшие на сторону социалистической революции. О некоторых из них мы рассказали в предыдущих очерках[406].

Все они были марксистами, большевиками, адептами классового подхода, имели опыт революционной борьбы, хотя и отличались друг от друга возрастом, стажем и тем, что называется моральными качествами.

С другой стороны, это были юристы, получившие классическое образование в ведущих юридических вузах Российской империи и за рубежом, а наиболее смелые из них могли предложить свою, оригинальную точку зрения на то, что такое право. Понятно, что от этой своей второй ипостаси они полностью отрешиться не могли и потому, подобно Тертуллиану[407], стремились облечь доктрину марксизма в правовую форму, а Право катастроф оснастить юридической техникой. Поэтому появление вроде бы несвоевременных кодексов 1918 года[408] не выглядит случайным.

В результате похороны права выглядели весьма странно: на свежей могиле тут же появлялся не то призрак, не то голем, в которого правоведы-марксисты стремились вдохнуть дореволюционную теорию права, апологетом которой они являлись.

В период разрушения империи и «революционного творчества масс» в формулировании новых правил бытия, и прежде всего в практике революционных трибуналов, М. А. Рейснер пытался обрядить Право катастроф в одежды психологической теории права Л. И. Петражицкого[409], которая предполагала наличие в обществе многих сосуществующих разновидностей правовых норм и форм правового регулирования. Такая конструкция очень хорошо подходила к оправданию практики революционных трибуналов, судивших не по закону и даже не по справедливости, а исходя из «революционного правосознания».

По Рейснеру, помимо государственного, буржуазного права всегда существуют еще право рабочих и право крестьян. Вот по этому неформальному рабоче-крестьянскому праву и действуют ревтрибуналы и должны действовать суды. Со временем послереволюционную смесь буржуазного, крестьянского и пролетарского права окончательно вытеснит именно пролетарское право. Не существует пролетарской или буржуазной правовой системы, а есть только пролетарский или буржуазный правопорядок, некое «общее право», в котором господствующее место занимает либо право буржуазное, либо право пролетарское[410].

Рейснер полагал, что в социалистическом государстве не может быть «индивидуального права», то есть права личности, а допустимы лишь коллективные права союзов, общественных соединений. С точки зрения ученого, права личности – пережиток старого, с которым надо покончить[411].

Михаил Андреевич так определял право: «Право есть справедливая власть людей над людьми»[412]. «Справедливая власть называется правом, справедливое подчинение – обязанностью. Закон, который распределяет права и обязанности, называется законом правовым или правом»[413]. А начало правового закона и справедливости должно быть проверено народом в уголовных судах[414].

Идея правового творчества масс большевикам быстро разонравилась, поскольку это самое творчество только усиливало хаос и анархию, а после перелома в ходе Гражданской войны большевики уже стремились успокоить общество и перешли к строительству государства. Да и сам Рейснер сильно отклонялся от линии партии – оказался сторонником правового государства, очень беспокоился, чтобы ни одна из ветвей власти не стала над другими[415]. А это напрямую противоречило ленинскому тезису о «соединении законодательной и исполнительной государственной работы, слиянии управления с законодательством»[416].

В общем, правопонимание, предложенное М. А. Рейснером, было первым выброшено из повестки дня, а сам он к написанию ключевых правовых документов больше не привлекался.

Следующим аватаром Права катастроф, когда большевики отошли от разрушения «буржуазного государства» и приступили к строительству социалистического государства, стала социологическая теория права[417]. Тогда ленинская идея социалистического государства как ассоциации самоуправляемых пролетарских ячеек еще была жива. Изначально к этой школе принадлежали П. И. Стучка и Д. И. Курский.

Первое легальное определение советского права, авторство которого приписывается П. И. Стучке (его поддержали П. А. Красиков и Н. В. Крыленко), появилось в «Руководящих началах по уголовному праву РСФСР», изданных Наркомюстом в 1919 году: «Право – это система (порядок) общественных отношений, соответствующая интересам господствующего класса и охраняемая организованной силой его» (ст. 2)[418].

Популярный в то время термин «пролетарское право» в 1919 году ввел Д. И. Курский в своей статье «Пролетарское право», где утверждалось: «Советской власти предстояло не только отменить отдельные законы, проникнутые духом царской охранки, но разрушить все от века существующие основы буржуазного общества и на их развалинах создать новое право, пролетарское коммунистическое право»[419]. Вместе с Курским и Стучкой разработкой концепции пролетарского права занимался Крыленко[420].

Можно сказать, что концепция, выдвинутая под названием «пролетарское право», была в какой-то мере воплощена в годы Гражданской войны в законодательно закрепленных мероприятиях политики «военного коммунизма»[421]. Особенно это относится к деятельности судов того времени, когда старое законодательство было отменено, а нового еще не существовало, так что решения трибуналов определялись не законодательством, а усмотрением судей. В традициях социологической школы такое право называлось также «живым правом» в противовес праву «книжному» (позитивному). Формируют такое «живое право» прежде всего судьи в процессе своей деятельности.

Курский писал, что пролетарское уголовное право развивается народными судами. «История права знает такие моменты, когда судье приходилось брать на себя функции не только толкования действующего права, но своего рода законодателя. Правотворческая роль народных судов станет особенно понятной, если принять во внимание, что никакого кодекса уголовных законов пролетарский суд не имеет, на законы свергнутых правительств не ссылается, а в изданных уже декретах содержится очень немного норм, запрещающих под страхом наказания те или иные деяния»[422].

Но жизнь этого марксистско-позитивистского гибрида оказалась недолгой, и он также вскоре оказался не востребован.

Уже в 1922 году после провозглашения НЭПа Стучка дает другое определение: «Словом «право» мы определяем охраняемое государственной властью классового государства распределение людей в производстве, т. е. распределение средств производства и роль людей в производстве»[423]. Довольно честное определение Права катастроф: «Я ставлю на первое место вопрос о классе, чтобы подчеркнуть, что мне нет столько дела до правовых вопросов, сколько до вопросов классовых, другими словами, до основных вопросов марксистского мировоззрения, т. е. в конечном выводе – коммунизма»[424]. «…Основная моя цель была дать… правильную марксистскую точку зрения»[425], – указывал Стучка.

Иными словами, идите лесом со своими юридико-техническими изысками – всем по-простому рулит пролетариат!

Ваше позитивное право надо выкинуть на свалку истории, а оставить только Право катастроф. Именно так должен мыслить настоящий марксист и революционер!

Однако в 1922–1923 годах началось то, что мы называем борьбой государства с революцией. Укреплявшемуся государству позитивное право было необходимо. Во-первых, оно было единственным инструментом регулирования пусть и сильно усеченных, но все-таки рыночных отношений. Во-вторых, управлять сильно разраставшейся советской бюрократией с помощью ручного управления стало невозможно. Нужна была инструкция по эксплуатации управленческого аппарата на всех уровнях, особенно низовых, где большинство составляли некомпетентные, а порой неграмотные люди. А это и есть позитивное право.

Результатом стало появление нэповских кодексов[426], составивших наряду с другими законодательными актами советское позитивное право. Однако отдавать рычаги управления политически инвариантному правовому механизму партократы не собирались. Чтобы оставаться над законом, им по-прежнему было необходимо Право катастроф.

Таким образом, возникла устойчивая структура советского права в виде «матрешки»: внутри Право катастроф, формируемое партией, полностью контролирующее законодательный процесс и в приказном порядке вмешивающееся в любые процессы управления, а внешняя оболочка – позитивное право.

Первым на это обстоятельство обратил внимание Е. Б. Пашуканис в своей работе «Общая теория права и марксизм»[427], в которой, основываясь на фундаментальных работах Маркса и Ленина, доходчиво объяснил, что так называемое советское позитивное право – явление наносное и по сути своей является все тем же буржуазным правом, которое при активном участии партии неминуемо должно умереть. Он противостоял тем теоретикам, которые трактовали право в первую очередь как принудительный государственный регулятор общественных отношений. Евгений Брониславович отвергал утверждения этатиста Г. Кельзена[428], что власть государства – это власть права.

Иными словами, Е. Б. Пашуканис также встал на сторону революции, как и его друг и в определенном смысле покровитель Н. В. Крыленко.

Пашуканис был весьма образованным человеком и к тому же марксистом, а «образованных марксистов» управленческий клан сильно недолюбливал[429]. Значительная часть партократов весьма скептически относилась к марксизму. Они-то знали, что социалистическая революция была осуществлена отнюдь не по марксистской догме. Однако отказаться от марксистской религии, лежавшей в основе легитимности их власти, и мощного орудия для разжигания социальной розни они не могли.