Государство против революции

Поэтому, пока продолжалась борьба наверху, Пашуканиса не трогали, хотя его теория была очень обидна для многих юристов, ибо принижала ценность закона и значение законности, умаляла роль юристов в общественной жизни. Он даже сумел несколько раз переиздать свой труд, который, кстати сказать, нашел отклик в юридическом сообществе и стал использоваться в качестве учебного пособия на юридических факультетах.

Все изменилось, когда государство окончательно победило революцию, а роль верховного жреца новой религии была узурпирована партократией. По упомянутым резонам государство все больше нуждалось в позитивном праве, которое называло «социалистической законностью».

В этих условиях труды Пашуканиса все больше выглядели крамолой. В середине 1930-х годов, почуяв неладное, сам Евгений Брониславович вынужден был уже говорить об особенном «социалистическом праве».

Ситуация значительно усугубилась с началом телодвижений в сторону принятия новой Конституции, которая и должна была, по идее, стать основой советского социалистического позитивного права. Доминирующей идеологией становился этатизм, подменяя собой революционные лозунги, а вместо «эксплуататоров» врагами народа назначали врагов государства – троцкистов и бухаринцев. Самым страшным мыслепреступлением были марксистские ереси и сомнения в правильности политики «вождя всех народов».

Для правоведов-государственников настал удобный момент поквитаться с могильщиками права. На всех правоведов – сторонников революции и сведения советского права исключительно к Праву катастроф: Стучку, Крыленко и особенно Пашуканиса – обрушились обвинения идеологического характера. Началось все весной 1935 года с жесткого столкновения между государственником – прокурором СССР Вышинским и революционером – наркомом юстиции РСФСР Крыленко по поводу проекта нового УК[430].

Травлю правоотступников возглавил Вышинский, который считал себя дуайеном и главным защитником советского юридического сообщества.

В статье «К положению на фронте правовой теории» он писал: «Лженаучные позиции Пашуканиса и его группы переплетались с реставраторскими „теориями” троцкизма и правых (в особенности с антиленинскими взглядами Бухарина). Истоки ликвидаторских „теорий” Пашуканиса и его компании – в авгиевых конюшнях опошления и извращения марксизма меньшевистскими теоретиками II Интернационала»[431].

И наконец, самое страшное обвинение: «Если стать на подобного рода точку зрения (меновую теорию права Пашуканиса. – Прим. П. К.), то должно стать совершенно непонятным такое явление, как наша новая Конституция, которая является закреплением роли и значения также и „юридического момента” в нашем обществе, является свидетельством громадной роли в социалистическом обществе революционной, социалистической законности. По Пашуканису получается, что чем дальше развивается социалистическое общество, тем все меньше и меньше становится роль закона и права, а следовательно, и Конституции как основного закона нашего государства»[432].

Столь резкие высказывания в обвинительном стиле по поводу работы десятилетней давности давали основание считать, что Андрей Януарьевич выступал против Евгения Брониславовича еще и потому, что испытывал к нему личную неприязнь как к ученому правоведу, имевшему огромный авторитет среди своих коллег. По слухам, ходившим в московской академической среде в середине 1930-х годов, Евгений Брониславович отвечал Вышинскому такой же сильной неприязнью. То есть стандартная отмазка в духе «ничего личного» здесь явно не проходит, хотя Вышинский, будучи упертым государственником, скорее всего, был убежден в чрезвычайной опасности доктрин Пашуканиса для Советского государства.

Об этом в своих воспоминаниях писал А. А. Громыко[433]: «Когда в 1936 году я оказался в стенах Академии наук СССР, то, не являясь специалистом в области юриспруденции, часто встречал правоведов, которые хорошо знали Пашуканиса и давали ему самую высокую оценку как ученому-юристу. Знал я его и лично. На протяжении ряда лет между ним и прокурором СССР А. Я. Вышинским существовала самая настоящая вражда (выделено авт. – П. К.). Я редко встречал людей, которые высказывались бы одобрительно о взглядах Вышинского. Зато труды Пашуканиса оценивались высоко. Надо учесть, что все это происходило во время поляризации мнений в науках, имевших отношение к праву. Все больше давал о себе знать культ личности Сталина. <…> Пашуканис не покривил душой. Свою принципиальность, научную добросовестность он не стал приносить в жертву антинаучной преступной концепции, которой присягнул Вышинский. Жестоко за это поплатился честный ученый Евгений Брониславович Пашуканис – своей жизнью»[434].

Было бы очень романтично, если бы Андрей Януарьевич вызвал на дуэль Евгения Брониславовича ради защиты поруганной чести права. Однако Вышинский поступил как Сальери с Моцартом у А. С. Пушкина. Нет, не подлил Пашуканису яду, а отдал его в руки кровавого маньяка Ежова. Благо все возможности у него были – они на пару подписывали расстрельные списки. Вместо дуэли свершилось банальное убийство. Тем же способом был убит пламенный революционер Н. В. Крыленко[435].

Для закрепления достигнутой победы А. Я. Вышинский 16–19 июля 1938 года созвал I Совещание по вопросам науки Советского государства и права. Совещанию был придан всесоюзный характер. В его работе участвовало около 600 научных работников, преподавателей, практиков из разных регионов страны.

Целью столь масштабного совещания было утвердить единую, общеобязательную, «единственно верную» марксистско-ленинскую, сталинско-большевистскую линию в юридической науке. В своем выступлении Вышинский в очередной раз обрушился с уничтожающей критикой на всех предыдущих участников дискуссии о правопонимании. Особое внимание было уделено «разоблачению» положений «троцкистско-бухаринской банды во главе с Пашуканисом, Крыленко и рядом других изменников». К этому времени и Пашуканис, и Крыленко уже были расстреляны.

Понятно, что убийства Крыленко и Пашуканиса стоят в общем ряду политических репрессий, затеянных сталинским кланом, испуганным открывшейся ему картиной истинного положения в обществе (см. § 2 главы 6) и решившим, что явно не додушили своих идейных противников и не сокрушили их социальную базу. Однако сопровождавший уничтожение Крыленко и Пашуканиса вроде бы сугубо академический спор оставил ощущение, что причиной расправы была именно дискуссия о правопонимании. Это выглядело совершенно несуразно, как будто один профессор убил двух других. С тех пор к образу Андрея Януарьевича, кроме прочего, добавилась каинова печать убийцы братьев-правоведов.

В итоге I Совещание по вопросам науки Советского государства и права выдало на-гора следующее определение: «Право – совокупность правил поведения, выражающих волю господствующего класса, установленных в законодательном порядке, а также обычаев и правил общежития, санкционированных государственной властью, применение которых обеспечивается принудительной силой государства в целях охраны, закрепления и развития общественных отношений и порядков, выгодных и угодных господствующему классу»[436]. Дискуссии закончились.

Несмотря на явные умолчания, в этой формулировке легко прослеживается конституирование «матрешечной» структуры советского права.

Во-первых, оказывается, что над Законом стоит воля господствующего класса. Вроде как не вполне в духе новой Конституции 1936 года, согласно которой «вся власть в СССР принадлежит трудящимся города и деревни в лице Советов депутатов трудящихся» (ст. 3). Классовой борьбы и диктатуры пролетариата больше нет, а в господствующем классе легко узнать партийную бюрократию, скрывавшуюся и ранее под эвфемизмом «пролетариат». В этой самой воле господствующего класса легко признать управляющую правом структуру, не только диктующую содержание законов, но и легко вмешивающуюся путем прямых указаний в любые социальные и экономические процессы, которые должны регулироваться исключительно законодательством.

Во-вторых, внешняя оболочка – позитивное право – описывается в терминах «этатистского», или «нормативистского», позитивизма имени Г. Кельзена, где право полностью совпадает с законодательством и лишается своего социального и культурного генезиса[437]. Реверанс в сторону социологического подхода к праву в виде упоминания обычаев и правил общежития никого ввести в заблуждение не может, поскольку эти самые обычаи и правила общежития должны быть обязательно санкционированы государством, то есть, по сути, им же и навязаны.

В-третьих, четко прослеживается социотехнический характер советского права, которое должно содействовать развитию общественных отношений и порядков, выгодных и угодных господствующему классу (партократам). Иначе говоря, не государство и право должны подстраиваться под естественное развитие общества, а общество должно быть приведено в состояние, удобное для управления бюрократией.

Такое описание советского права имени Вышинского было абсолютно адекватно реальности. «Приказное» правопонимание, одобренное Совещанием 1938 года, стало на долгое время – до середины 1950-х годов – официальной общеобязательной установкой для всех[438], и эта тема на высоком государственном уровне больше не обсуждалась.

Победа государства над революцией была оформлена в том числе и в структуре советского права. Имманентно присущее всякому государству позитивное право выступало лишь в качестве внешней оболочки, а незыблемость власти партократов обеспечивалась Правом катастроф.

Граждане если не понимали, то чувствовали лукавый характер советского права, видя несоответствие между законом и реальной жизнью. Это способствовало росту цинизма в обществе, который в конечном итоге подорвал легитимность существующей политической системы.

Эпилог

«Есть у революции начало, нет у революции конца»[439], – с энтузиазмом пели в СССР. Трудно найти более спорное утверждение. Представить себе систему управления, постоянно испытывающую кардинальные изменения, невозможно в самом страшном сне, не говоря о том, что таких прецедентов в мировой истории не было. Устойчивое функционирование системы управления государства – необходимое условие существования любого социума. Поэтому переход от создания нового общества к конструированию государства большевиками в 1918 году был неизбежен.

Вот только государство у большевиков получилось необычное. Считая себя эксклюзивными носителями сакрального знания, что и как надо делать, они не хотели допускать к процессу никого другого. В результате партия – изначально сугубо революционная организация, состоявшая из идеологов и боевиков, – взяла на себя управленческие функции, что автоматически привело к возникновению и разрастанию партийно-бюрократического аппарата.

Практически безграничная компетенция партийных органов вынудила кратно увеличить ряды коммунистов. В силу наивной и иррациональной веры большевиков в мудрость пролетариата и беднейшего крестьянства кадры партаппарата набирались из низов общества, в массе своей аполитичных. С одной стороны, это приводило к крайне низкому качеству управленческих кадров, а с другой – к их бездумному подчинению вышестоящему начальству.

Партийный аппарат стал самым эффективным социальным лифтом того времени, ибо он шел к власти автоматически и во многом стихийно. Тем, кто оказался в этом лифте, в том числе и Сталину, которого туда посадили Зиновьев и Каменев, достаточно было лишь в нем удержаться – бюрократическая машина сама вынесла их к власти.

Несовместимость этих двух функций – обеспечения устойчивого развития государства, с одной стороны, и революционного развития общества – с другой, – обеспечила внутреннюю противоречивость партии. Только это противоречие было отнюдь не диалектическим, оно стало разрывать организацию, что в потенции могло привести к ее разрушению. Это выразилось в конфликте государственников (управленцев) и революционеров (идеологов и бойцов). В итоге государство победило революцию, а бюрократия присвоила себе идеологическую функцию, что привело к бюрократизации идеологии и ее смещению от революционного пафоса к государственничеству.

Еще в ходе Гражданской войны партийное руководство взяло под полный контроль Советы, формально являвшиеся органами государственного, регионального и местного управления, так что все судьбоносные решения принимались партией-сувереном (партийными идеологами)[440]. Теперь этим сувереном стала партийная бюрократия.

Двухэтажная, или «матрешечная», структура Советской власти – партократия-суверен, управляющая формальными государственными органами, – стала несомненным ноу-хау в деле развития новых форм государства. Наверху (или внутри) – безответственная и не очень легальная, поскольку ее деятельность законами не регулировалась, население ее не избирало и отозвать не могло, партийная бюрократия, а внизу (или снаружи) – типично патерналистская государственная бюрократия, способная лишь беспрекословно исполнять приказы с партийного Олимпа. В то же время объединение в одной персоне высшего партийного руководителя и высшего государственного чиновника способствовало легитимации Советской власти как на теологическом, так и на легалистском уровне.

Право в наиболее широком смысле этого слова является непременным атрибутом любого государства, в том числе регулятором системы управления, всех ее уровней.

В период преодоления национальной катастрофы, когда использовались сугубо мобилизационные методы управления, оформляемые в виде декретов Советской власти и прямых указаний партийных руководителей, царило исключительно Право катастроф. Акты позитивного права (кодексы 1918 года)[441] служили лишь задаче систематизации документов Права катастроф.

По мере укрепления регулярного государства и при переходе к новой экономической политике, предполагавшей ограниченный допуск рыночных отношений в социальную практику, на повестку дня стало создание позитивного права социалистического государства.

Фундаментом права стала Конституция нового государства – СССР (1924 год), а также конституции вошедших в его состав республик. Были приняты 7 кодексов[442], заложивших основу советского законодательства.

Однако разработка этих нормативных актов проходила в соответствии с партийными решениями и при непосредственном руководстве революционных вождей. Кроме того, партийные органы по-прежнему могли вмешиваться в процессы управления на государственном, региональном и местном уровнях, вплоть до отдельных предприятий и организаций.

Таким образом, правовая система СССР, так же как и система управления, представляла собой «матрешку», определяющую роль в которой играла ее внутренняя часть – Право катастроф.

Довольно бодрый процесс перетекания документов Права катастроф в нормативные акты, наблюдавшийся при раннем НЭПе, к концу 1920-х годов затормозился, а в середине 1930-х остановился полностью. Последний кодекс – ИТК – так и остался скорее теоретическим, чем практическим законом. Причиной тому был постепенный возврат партийного руководства к мобилизационным методам управления после того, как была поставлена цель построения социализма в отдельно взятой стране, а также замаячившая на горизонте опасность новой мировой войны.

Мобилизационные методы были применены в ходе сплошной коллективизации села исключительно в рамках Права катастроф. При этом нэповский Земельный кодекс никто и не подумал соответствующим образом изменять.

К концу 1930-х кодексы, регулирующие социальную политику, разработанные в рамках нэповской парадигматики, перестали соответствовать реальному положению дел, поскольку политика партии в сфере семьи, труда и жилища повернулась на 180 градусов. При этом они формально по-прежнему оставались в силе. Индустриализация страны также предполагала мобилизацию трудовых ресурсов и всего населения.

С целью создания атмосферы, благоприятной для возврата к мобилизации, в начале 1930-х годов было проведено несколько фальсифицированных процессов над якобы агентами мирового империализма. При этом роль дознавателя исполнял сам Сталин.

Право катастроф снова становилось самодостаточным социальным регулятором, обходящимся без какой-либо связи с позитивным правом. Со временем эти тенденции только усиливались, и в период Второй мировой войны и послевоенного восстановления позитивное право практически было отброшено.

Прощальным звоном разбитой вдребезги доктрины НЭПа стала Конституция СССР 1936 года, порожденная неадекватным восприятием социальной действительности Сталиным и его окружением. Напуганный полным незнанием советского общества, которым он руководил, Сталин и его подручные с целью истребления своих на самом деле давно политически уничтоженных противников и подрыва их воображаемой социальной базы развязали массовые репрессии и Большой террор[443].

Эти трагические события произвели глубокое впечатление на советскую и мировую общественность и давно обросли многочисленными политологическими клише, пытающимися как-то пояснить их с помощью аналогий.

Весьма популярным является аналогия с Великой французской революцией, когда в ходе так называемого великого террора, развязанного якобинцами против «врагов народа», погибли почти все лидеры революции. Сказанную перед казнью Жоржем Жаком Дантоном фразу: «Революция пожирает своих детей» – обычно трактуют в том смысле, что логика послереволюционных событий такова, что борьба между самими революционерами становится неизбежной, и обычно люди, которых революция возносит на вершину государственной власти, гибнут первыми[444]. Большевики, объявляя Красный террор, поеживались, вспоминая эту сентенцию.

Впрочем, некоторые приписывают ее другому французскому революционеру – Пьеру Виктюрниену Верньо. Правда, звучала она несколько иначе: «Революция, как бог Сатурн, пожирает своих детей». В этом варианте она имеет более глубокий философский смысл. Миф о Кроносе (в древнеримском варианте – Сатурне) трактуется как образ времени, которое все порождает и все пожирает. Отсюда и универсальный объяснительный принцип: «Время было такое…»

Безусловно, репрессированные видные революционеры были порождены революцией – без нее они бы остались никем и звали бы их никак. В этом смысле они были ее детьми. Однако пожрала их вовсе не революция, а победившее ее государство во главе с еще одним сыном той же революции.

Если уж разбираться в классификации детей революции, то можно выделить два крайних случая – экзальтированный и свято верящий в революцию Троцкий (и в определенном смысле Крыленко) и циничный и аморальный Сталин. Если уж и искать аналогию с популярными назидательными историями, то лучше всего здесь подойдет библейская притча о Каине, убившем своего брата Авеля.

Каин (Сталин) убил Авеля (Троцкого) за то, что тот был угоден Богу (революции), а он – нет. Сталин, как не раз говорил Троцкий, революцию предал и прощать тех, кто знал это, не хотел, уничтожая свидетелей. Чтобы никто, встретив Каина, не вознамерился убить его, Бог сделал ему знамение или, другими словами, наложил на Каина печать. Иосиф Виссарионович и после своей физической смерти остается неубиваемым вождем почитателей «сильной руки».

Другое популярное клише – маятник истории, который, будучи сильно отклоненным от положения равновесия, непременно качнется в обратную сторону. Мораль здесь в том, что за всякой революцией следует реакция, которая с детьми революции обращается довольно грубо.

Однако отождествлять сталинизм с имперской реакцией было бы сильным преувеличением. Аналогии сталинского тоталитаризма с самодержавием выглядят занимательно, но не имеют под собой никакой основы. Да, структура общества практически не изменилась, но легитимность власти имела совершенно иную природу, а советская система управления от имперской отличалась коренным образом.

Это при проклятом царизме императора-реформатора, стремившегося сдвинуть страну в сторону общемирового тренда развития, сменял император-консерватор, пытавшийся сгладить возмущения социума от случившихся реформ, и наоборот[445]. Причем при каждом колебании маятника туда-обратно появлялась своеобразная «добавочная стоимость», дававшая импульс продвижению страны в сторону европейской цивилизации. Однако два последних императора оказались настолько экстремальными, что амплитуда маятника превысила допустимое значение, и он разрушился.

Нечто похожее происходило и в СССР, только колебания происходили между другими крайностями – от полурынка к мобилизации и обратно. При этом никакого приращения импульса развития не происходило, поскольку все попытки реформ сводились к пародиям на НЭП, и даже они сильно пугали начальство. Плоскость колебаний маятника истории опять оказалась перпендикулярной той, в которой находился общемировой тренд развития цивилизации, что и привело к краху коммунистического эксперимента.

Произошло это прискорбное событие отнюдь не в момент Октябрьского переворота и даже не в связи с окончанием Гражданской войны. Оно стало результатом узурпации партийной бюрократией идеологической функции коммунистической партии. Мало того, что марксизм-ленинизм был объявлен «единственно верным» и потому неверифицируемым учением, превратившимся тем самым в религию. Став, по сути, бюрократической инструкцией, требующей скрупулезного исполнения без отклонений в любую сторону. Учение начисто лишилось заложенного Марксом потенциала общественного развития и творческого начала, позволявшего в свое время Ленину адекватно реагировать на изменение текущих обстоятельств.

Общество лишилось возможностей конкурентного развития. Даже творчество деятелей искусства и культуры было жестко забюрократизировано с помощью подконтрольных партократии творческих союзов, требовавших от своих членов неукоснительного следования инструкции под названием «метод социалистического реализма».

Конечно, мобилизационный тип управления дает замечательные результаты, когда речь идет о решении конкретных проблем: победа в Гражданской войне, коллективизация, индустриализация, победа во Второй мировой войне, ядерный проект, развитие ракетной техники и т. п. Вместе с тем при игре вдолгую требуется программный подход, учитывающий развитие общества и научно-технический прогресс. А вот с этим коммунистическая доктрина справиться не могла, и «генеральная линия партии» колебалась от все менее эффективного мобилизационного начала к реформам в духе НЭПа – последней попытке творчески развить марксистскую доктрину, постепенно растрачивая былые достижения. На излете Советской власти ее вожди признавались, что не знают общества, в котором живут, а отставание СССР в технологическом развитии бросалось в глаза.

Однако, заканчивая очерки о государстве и праве, посвященные событиям 1923–1938 годов, мы должны отдавать себе отчет, что мобилизационные мероприятия только набирали свой ход, поскольку на нашу страну надвигалась самая страшная в истории человечества война, с приходом в Советский Союз она получила название Великой Отечественной войны. Но об этом периоде военного государства и права, будем надеяться, мы расскажем в следующих очерках.

Первый временный деревянный Мавзолей был возведен ко дню похорон Владимира Ильича Ульянова (Ленина) (27 января 1924) по проекту академика А. В. Щусева. Первый Мавзолей простоял до весны 1924 года. Москва, Красная площадь.

Похороны В. И. Ленина 27 января 1924 года. Траурная процессия на Красной площади в Москве.

Феликс Дзержинский – председатель ГПУ при НКВД РСФСР и Иосиф Уншлихт (справа) – заместитель председателя ГПУ (репрессирован), Лев Троцкий после парада войск, посвященного 5-й годовщине ВЧК-ГПУ.

Фотография членов Политбюро ЦК РКБ (б), избранных на Пленуме ЦК РКБ (б) в июне 1924 года. Верхний ряд (слева направо): Лев Львович Каменев, Иосиф Виссарионович Сталин, Лев Давидович Троцкий. Нижний ряд (слева направо): Алексей Иванович Рыков, Николай Иванович Бухарин, Григорий Евсеевич Зиновьев, Михаил Павлович Томский.

Конституция СССР. С приложением важнейших действующих узаконений об организации и деятельности Центральных органов Союза ССР, 1924 год.

Агитатор П. И. Варламов (в центре) знакомит охотников-эвенков с Конституцией Советского Союза, 1924 год.

Участники II Всесоюзного съезда общества «Долой неграмотность».

Заместитель наркома просвещения РСФСР Надежда Константиновна Крупская (стоит слева) выступает на собрании общества «Долой неграмотность».

Плакат А. Радакова «Неграмотный тот же слепой. Всюду его ждут неудачи и несчастья», 1920 год.

Выселение кулацкой семьи из села Мальчевицы. Украинская ССР.

Коллективизация сельского хозяйства. Инвентаризация сельхозинвентаря, проводимая комсомольцами, в деревне Агеевка Калужской области. Февраль, 1929 год.

Плакат художников А. Иванова и Ш. А. Мирзаянца «Долой кулака из колхоза!», 1920 год.

Снятие колоколов с Храма Христа Спасителя, 1930 год.