Фаюм

И вот теперь здесь, на чердаке, она замерла, как той ночью, будто прибитая к воздуху, не имея никакой физической возможности пошевелиться. Кто-то, значит, знает, что она ходит сюда. Кто-то, значит, смотрит за ней. Разглядывает со стороны чародейскую девочку. Издалека или поблизости? А что, если он и сейчас тут, за спиной, в полумраке? Что ему надо от меня, зачем он меня выслеживает? И нельзя ведь даже оглянуться, осмотреться. Однако в самой глубине своего страха Маруся чувствовала какое-то крохотное пульсирующее и сладкое ядрышко, чувство тайны, необыкновенного, чувство чуда. Она стояла и просто смотрела на лежащие друг напротив друга картонки. Потом шагнула вперед, чуть наклонилась, задержав выдох, протянула руку и выложила на поле свою вторую землю. Затем коротким взмахом указала белой компаньонке цель для атаки. И замерла в ожидании того, что сейчас должно случиться, – плохого, страшного, хорошего, злого, счастливого, любого. Однако ничего не происходило. Приглушенно шумела улица далеко внизу, пылинки кружились в солнечных лучах у слуховых окошек, где-то в доме едва слышно играла музыка. Ничего не происходило. Маруся повернулась и не оглядываясь пошла прямо к двери. Вышла, накинула замок, повернула ключ, вытащила, подержала его в ладони и повесила за шнурок на привычное место над ящиками.

Во вторник после второй смены Динка спросила ее: «Пойдем, может, на чердак еще заглянем, помнишь?» – «Да что там делать? – Маруся мотнула тугими косичками. – Скучное. Давай лучше завтра пораньше на Таборку сходим». – «Ладно, как знаешь. – Дина пожала плечами. – Я домой тогда, что ли. Простившись с подружкой и для верности поплутав чужими дворами, Маруся вернулась к таинственному старому дому и не раздумывая поднялась наверх.

Она и сама не знала, что же ей хотелось там увидеть: чтобы что-то было или чтобы не было ничего. Но когда она взглянула на поле, то обнаружила, что ее кошка так и не сумела преодолеть зачарованную стену. Она осталась на своем месте и, кажется, совершенно не понимала, что ей дальше делать.

Первую партию Маруся проиграла. Проиграла и вторую. Неизвестный противник бился агрессивно, широко и уверенно, ставил ей ловушки, загонял в ситуации, где каждое ее действие через пару ходов оборачивалось провалом, а сам быстро наращивал силы и безошибочно маневрировал своими колдовскими существами. Он сбивал мгновенными заклятиями ее чары, снова и снова водил ее за нос. Пытаясь осторожничать, Маруся получала один за другим громящие и неотразимые удары, как если бы беспощадный великаний молот вбивал ее жалкое сопротивление в землю по самую маковку. А все ее собственные самоуверенные или самоубийственные контратаки бессильно разбивались о стены верной защиты, накатывали волнами и волнами же откатывались назад, оставляя безвозвратные потери на крышке пожарного ящика с песком. Кто-то играет, а кто-то умирает, думала она, отчаянно и настырно стремясь дотянуться до невидимого врага. Иногда от безнадеги ей даже хотелось сжульничать, переложив дома карты в белой колоде так, чтобы их последовательность дала ей ну хоть какое-то преимущество. Однако всякий раз что-нибудь да останавливало ее руку – как будто, чуяла она, не произнесенный, но неотменный уговор действовал в этом волшебном мире.

В первый раз чародейка смахнула все свои карты с поля хмурым ноябрьским полуднем, а затем побрела в школу, вытаптывая в свежевыпавшем снегу цепочку разочарованных следов. А назавтра, упрямица, вернувшись с заново перемешанной колодой в тайную поднебесную пещеру, она увидела, что напротив уже лежит карта островной земли. Настало время для следующей битвы.

Как же ей хотелось обнаружить того, кто раскладывал карты с другой стороны доски! Увидеть лицо, посмотреть, сколько тот думает над следующим ходом, с улыбкой или же равнодушно снимает с доски попавшего в очередную его ловушку рыцаря. Маруся стала приходить, нарочно меняя время, то совсем поздно, насколько позволял домашний распорядок дня, специально засиживаясь до глухого вечера в библиотеке после второй смены и потом сломя голову бесстрашно мчась по темным зимним улицам в тайное место заочных баталий; в новогодние же каникулы, на которые пришлась развязка второй партии, наоборот, сказавшись, бывало, что на каток, и закинув на плечо старенькие коньки, прибегала как можно раньше, сразу после завтрака. Однако никакие ее уловки не срабатывали, ни разу не замечала она на чердаке ни малейшего следа постороннего присутствия. С поздней осени, когда стало рано темнеть, ей пришлось носить с собой портативный динамо-фонарик. Маленький круг жужжащего света ненадолго выхватывал из темноты то доску, то балку, но никогда не касался ничего подозрительного.

Лишь однажды под начало зимы в дальнем углу появился штабель досок, кем-то аккуратно сложенных, да рядышком древний обогреватель-рефлектор, который хозяева, должно быть, заменили на новый, но не пожелали или пожалели прежний выбрасывать. Кроме этого случая ничего не менялось, ничто не исчезало и не появлялось на чердаке ее третьего дома. Всегда висел на своем месте заветный ключ на шнурке, гостеприимно открывалась от легкого толчка низкая дверь, нагретый центральным отоплением воздух по-родственному принимал девочку к себе. Иногда ненадолго садились на карниз с той стороны слухового окошка голуби, ворковали о чем-то по-птичьи, постукивая коготками по железу, и срывались обратно в свою голубиную жизнь.

10

Данилыч лежал на спине, подтянув ноги, и отрешенно смотрел на купейную дверь. Поэтому, когда она открылась, он еще мгновение отрешенно смотрел на стоящего в проеме Илью.

– Не помешаю? – спросил тот.

– Давай, давай, давай!.. – Встряхнувшись, Данилыч быстро вскинулся и сел, как если бы перед ним материализовался дребезжащий будильник.

– Будешь? – спросил он друга.

– Буду, – так же коротко ответил Илья, устраиваясь напротив. – Не спеши, сейчас проводница кофе принесет.

– Не вопрос. Тогда переждем, а то кто их знает, как у них тут насчет со своим. У нас же, брат, все по-пролетарски – водка. Меня Мира, конечно, пыталась одно время на красное вино переучить… но это для опера дохлый номер. В итоге получилось ровно наоборот – что я ее, невинную, искусил.

– Да, так что там с твоей Мирой? – заинтересованно спросил Илья. – Ты в эзотерику ударился, Данилыч? Или в мистику? Вообще-то я это дело не очень одобряю, оно обычно добром не кончается. Для головы, по крайней мере, а то для чего и похуже.

– Илюха, Илюха! Ты мне тут нерв не разгоняй. Я, конечно, слегка датый уже, но могу сказать тебе абсолютно ответственно и на опыте. Вся мистика – это просто кульбиты твоего собственного мозга, больше ничего. – Он нарисовал пальцем в воздухе какую-то загогулину, которая, видимо, должна была изображать фундаментальную уверенность. – Больше ни-че-го.

– Да? Ладно. Тогда выкладывай все по порядку про эти кульбиты.

По порядку Данилычу давалось, однако, не очень. Он то забегал далеко вперед, то откатывался, заново возвращаясь мыслью к началам своей последней лав стори, то забредал по тропинке мелких деталей в сторону, в какие-то совсем непролазные дебри тенистой березовой рощи за столетним домом его будущей невесты. Проводница принесла два крепких кофе, после чего они закрылись и Данилыч аккуратно извлек из-под полки початую бутылку и пластиковые стаканчики. Запивали яблочным соком. Рассказ побежал по жилам еще живее. Первый вечер, когда он привел ее из вондера к себе. Электрический чайник и телик на кухне, поразившие ее воображение. Первая уличная прогулка в воскресенье, экскурсия по новому миру. Ее и сестер каменные портреты в Банковском переулке. Как она тогда, кокетничая, что твоя гимназистка, говорила, будто вообще не очень-то и похоже. Хотя Люба, пожалуй, да, а вот Надя… Метро, в которое Мира с первого взгляда влюбилась и от неземного величия которого была в совершенном восторге. Первый поздний рассвет, когда они проснулись рядом.

– В общем, теперь она живет со мной. Как домовичка, типа того. И тебе голосовая помощница, и спутница жизни. Иногда, правда, помешница, проказница та еще. – Данилыч хмыкнул. – Вечером встречает, утром провожает. Готовим вместе, вместе гуляем, магазины, пробежка, все дела. Все дела, кроме службы. Тут я сразу строго ей сказал. На это дело табу. Анимешные подростки таких, как Мира, называют «вайфу». Ну примерно да… там на стыке. Тульпа, созданная для любви. Я бы разве что сказал – по любви. И мне по-нашему, кстати, больше нравится – жёночка.

Илья слушал и чувствовал, как хорошо хмелеет – и от водки, и от этого рассказа. Свет мягко обволакивал его. История Данилыча уже казалась ему головокружительной, а не реханутой. С каких пор они так задушевно не сидели, а зря. Вспомнилось, как давным-давно, еще в самом начале их уличной карьеры, новый приятель объяснял ему – шутейно или нет – свои резоны в аниматорстве. «Я, – рассуждал тогда Данилыч, – что-то последнее время чувствую, как она за мной прямо увивается, примеряется, на каждой улице следит. Госпожа С. Обернешься – нет никого. А чудится, будто эта самая никто все пристроиться норовит: ближе, ближе, чтобы потом ловко так, в секунду – хвать! Но я ведь, братиш, как заяц, интерес ее почуял. И вот теперь она приглядится – а это же не я, а это, к примеру, Меншиков Александр или вообще неизвестный какой-нибудь, в реестр пока не внесенный. Ну и отворачивается, уходит…»

– А что с Марусей-то, нашлась? – спросил сегодняшний Данилыч. – Как она? Сто лет ее не видел.

«Да нашлась, конечно, все в порядке, – подмывало ответить. – Устала, легла пока».

– Она не поехала, – сказал Илья. – Неотложные дела появились.

– Эх-ма, что ты будешь делать с этими делами! Досадно. Илюх, ты не унывай – если что, подтягивайся к нам всегда. Зря, что ли, встретились в этом турне?

– Да я найду, чем заняться, Данилыч. Ноут у меня с собой, пока буду писать.

– Точно! – Он вдруг протянул Илье лапищу. – Мы же, по сути, с тобой теперь в одном ремесле. Только ты, понятно, профессионал, я – больше так, любитель. Для души. Ты романы пишешь или что там, твои человеческие симфонии. А я вот свою Мирку.

Илья от души расхохотался. Легонько хлопнул по ладони.

– Вот это, брат, ты загнул! Симфонии. Для этого есть другие люди, управляющие целыми историями – и работают те люди эпические полотна. Симфонии – да, для человеческих оркестров. А у меня дыхание короткое – я и пишу на заказ песенку, фаюм. Мотивчик, какой насвистывают по дороге от дома к метро.

– Слушай-ка, Илюха! – Данилыч схватился за голову, будто подсекая внезапно клюнувшую мысль. – Мне тут одна юная леди подсказывает, я ж к тебе чего долбился-то, звонил-писал? У меня зимой начальник отдела на пенсию выходит. Он мужик дельный и чистосердечный. И я хочу ему какой-нибудь подарок, сюрприз сделать на память… необычный. Ну так, чтобы не просто съел-выпил или на полку положил. И я что удумал. Ты можешь о нем вот такой свой рассказ написать? Только чтобы была прямо вещь – мощь. Очень надо.

– А он сам об этом твоем замысле знает? – уточнил Илья.

– Нет, конечно, ты что! Разве это сюрприз был бы?

– Ну тогда увы. Не могу. Во-первых, мне надо будет с ним сначала встретиться, может, не один раз. Опросник там, интервью, много чего. У меня свой протокол.

– А без этого никак? Я тебе всю инфу дам.

– Никак. Прямо твердо никак. Я не биографии для ЖЗЛ пишу, зачем мне твоя инфа. К тому же есть еще и другое. Данилыч, ты меня прости, но ты по деньгам не потянешь.

– Даже если как другу со скидкой?

– Даже если как другу.

– И сколько это? Просто, чтобы я понимал. Вдруг я загорюсь и второй раз в жизни кредит возьму. Какой-нибудь там льготный.

Илья сказал сколько.

– Я с этого живу, не обижайся.

– Вот и донышко уже. – Данилыч глубоко вздохнул и разлил остатки. – А сока еще полкоробки. Может, тогда в вагон-ресторан двинем?

Никуда, конечно, Илья с ними не пошел. Вернулся в свое купе и завалился спать. Проснулся часа через три, полежал наедине с собственными дыханиями, с движением летящего в подземной ночи поезда. Тут состав начал плавно тормозить, коротко остановился и почти сразу же двинулся в обратном направлении. Видимо, сейчас он накручивал кэмэ по действующим прямым линиям, и на стрелках конечных станций маневровые машинисты передавали управление из головы в хвост или наоборот – Илья мельком читал что-то об этом в круизной брошюре. Градус уже выветрился, как и сон, в головах постукивало. Он включил верхний свет и достал из рюкзака ноутбук. Там под крышкой, подалеку от нынешних мест, город плыл сквозь прохладный и прозрачный сентябрь, подобно старинному кораблю на иллюстрации.

11

В один из дней на каникулах в раскрытую дверь чердака за ней шмыгнула большая кошка, трехцветная, счастливая. Маруся и не приметила ее поначалу: кошка, наверное, ныкалась на верхней площадке где-нибудь за ящиками, а когда почуяла, что из открытой дверцы пахнуло теплом, – скользнула внутрь вдоль стены. Кошка подошла, когда девочка сидела у ящика и раздумывала над своим ходом: один был не лучше другого. Когда бестия запрыгнула на крышку и села напротив, совсем близко, от неожиданности Маруся вздрогнула и едва не вскрикнула.

Она инстинктивно прикрыла рукой карты на поле. Эта же шкура все здесь может перемешать или утащить, мелькнула заполошная мысль! Маруся замахала другой рукой – кошка чуть отстранилась, но уходить не хотела. Пришлось невежливо столкнуть ее с ящика. Кошка возмущенно мяукнула, но обратно запрыгивать пока не стала. «Иди отсюда, пшла, брысь!» – страшно зашептала Маруся. Бестия обошла ее сторонкой и спокойно направилась к сложенным в штабель доскам, ловко запрыгнула на них и устроилась наверху, свернувшись калачом. Что же делать с ней? Ведь не оставишь тут! Маруся переживала больше не за глупую кошку, а за беду, которую та могла натворить с ее партией. Ни рюкзака не было с собой, ни бумажки, чтобы записать позицию, – ничего, одни бестолковые коньки. Она взяла шапку и, устрашающе ею размахивая, пригнувшись, двинулась к нахалкиному укрытию в дальнем углу.

Сколько она с ней тогда провозилась! Шуметь, греметь было нельзя, кошка попалась глупая и упрямая, дверь надолго тоже открытой не оставишь… И все же в конце концов Марусе удалось-таки выпроводить эту халду с чердака. Сама она протиснулась следом в едва приоткрытую дверцу, бросила злющий взгляд на свою врагиню, которая как ни в чем не бывало сидела невдалеке на площадке и разглядывала взъерошенную, вспотевшую, смешную девчонку. Маруся закрыла замок и, вешая ключ на железный крючок, подумала: не украдет уж, наверное, – высоко.

И только дома, перекладывая в памяти воображаемые картонки и раздумывая, что же делать дальше, маленькая картежница вспомнила, что ход-то свой она так и не сделала.

Но тогда обошлось, на следующий день позиция не изменилась. Таинственный соперник-мироходец не стал пользоваться нечестным преимуществом. Он терпеливо ждал ее решения.

Третья партия вышла долгой. Маруся сопротивлялась уже уверенней, к тому же она взяла теперь в привычку разбирать дома свои ходы и ответы противника, просчитывать варианты. Еще пока не всегда ей удавалось предвидеть встречный ход, но, когда получалось и на следующий день она наяву видела, что на поле произошло именно то, что должно было произойти по вчерашним расчетам, – тогда она чувствовала внутри какую-то странную силу. И надежду, что теперь-то ее так просто не провести.

В один из вечеров она столкнулась во дворе, у высоченных, почти скрывавших забор сугробов, со Стариком. «Маша, ты что тут делаешь так поздно?» – строго спросил тот. «Здравствуйте, Иван Яковлевич!» – она попыталась выиграть секунду, чтобы выдумать ответ. Англичанин покачал головой и неожиданно улыбнулся. «Вообще-то мы днем в школе виделись». – «Так теперь же вечер, – нашлась она, – по правилам можно заново здороваться. Я просто гуляла… по миру. И теперь вот возвращалась, решила мимо вашего дома пройти, двор здесь у вас красивый». – «You were just walking, yeah… – Старик смотрел на нее и все так же престранно улыбался. – А уроки кто будет за тебя делать – Джейн Остин? Или Джейн Эйр? У вас завтра первая смена, ты помнишь?» Учитель внимательно смотрел на смущенную девочку и, вот ведь, вдруг пригласил ее, раз уж встретились, домой – выпить чаю с тем самым объеденным дедовым вареньем. И отказаться было бы подозрительным, ну и да, не хотелось отказываться.

О чем они тогда говорили? Кажется, Старик рассказывал о родителях, о деде, которого вот на днях должны положить в больницу и за которого он очень беспокоится. Об их школе, какой она была в его годы. («Сюрприз – ровно такой же! – с усмешкой воскликнул он. – И даже почти все мои учителя еще у нас в строю».) Расспрашивал Марусю о ее семье, о ней самой. Сказал, что завидует ей, потому что всегда очень хотел младшего брата или сестричку. Но увы. («Да чего уж хорошего», – буркнула под нос она.) Хорошо, а если бы у тебя имелось прямо сейчас три желания, Маша, как в сказке, – что бы ты загадала? Она ему не сказала, отшутилась как-то, а сама подумала. Чтобы все были навсегда живы. Чтобы жизнь была добрая и радостная. И – ну не знаю. Чтобы он был счастлив, что ли, – подумала.

Зима отступала из города, первые проталины появились на полуденном солнышке, когда однажды поднявшись на чердак, Маруся обнаружила, что ситуация на поле не изменилась. Ее противник не сделал никакого хода. Позиция не выглядела сложной или опасной, вряд ли он мог взять время на размышление, и это казалось странным. Ладно, подожду и я, ты же меня ждал, – решила она в тот раз. Но и на следующее утро, когда Маруся пришла перед школой, карты лежали в том же самом порядке и в том же самом количестве, что и вчера. Что и позавчера. Значит, случилось непредвиденное, только бы ничего плохого. Она не знала, с кем играет, но сокрытый этот противник теперь был ей ближе всех подружек – и школьных, и соседских; ближе, пожалуй, и Дины. Маруся думала о нем каждый день вот уже почти полгода. И еще ей, конечно, очень хотелось выиграть; так хорошо все начиналось в этой партии, складываясь пока пусть и с небольшим, но перспективным перевесом в ее пользу, и она воображала, что теперь-то не даст наголову себя разбить. Белая чародейка вполне могла взять реванш в этот раз. А соперник опять, получается, решил ее перехитрить и просто отказался продолжать игру?.. Это нечестно, это не дело!

Прошло две недели дней, в которые синие не делали хода. Поначалу Маруся недоумевала, потом тревожилась, потом злилась, что обведена вокруг невидимого пальца, а потом уже и думать об этом почти перестала. Хватало ей забот: дома заболели бабушка и Сережа, который несколько ночей подряд от жара и сам не спал, и другим не давал; в школе Старик взял отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам, а заменявшая его пожилая англичанка под конец четверти зачем-то завалила класс контрольными. В субботу после уроков они пошли с Диной вдвоем смотреть на ледоход и вернулись поздно, так что в третий дом она не заходила. Маруся вспомнила об этом в воскресенье с утра, но как-то лениво и даже безразлично – и так понятно все. Решила: завтра последний раз гляну – и хватит, а то как дурочка какая-то бегаю.

Но в понедельник она обнаружила, что на поле сражения появилась новая островная земля и синий мироходец назначил блокирующих. Маруся довольно ухмыльнулась, выложила придержанную, заветную карту чар, обездвиживающих всех противников, не позволяющих им даже пошевелиться. И решительно двинула свое войско в атаку.

Это лишь кажется, будто дом всегда один и тот же. Если отложить – теперь вперед – еще полвека от дней этой истории или от наших нынешних дней и взглянуть на проходящую мимо старых «венских» домов пожилую Марусю, одну ее мы и узнаем. Все снаружи изменилось, а она внутри нет. Составляющие ее буквы в текстовом процессоре на экране ноутбука кажутся пылинками, случайно выхваченными из небытия лучом внимательного взгляда. Они обрастают расширяющимся миром, где слышна улица за пыльным стеклом чердачного оконца, где длятся незнакомые прохожие на улице, шумные автомобили, деревья, весь тот город, и высокое небо, и дом под высоким небом со всеми населяющими его людьми, и кошками, и святыми ангелами, где мечтательная девочка с закрытыми глазами пристально смотрит сверху вниз, не отводя взгляда от себя самой.

Она еще раз мысленно кивнет тому высокому окну и пойдет дальше. А домашней ночью, прибирая в жестяную коробку от подарочного чая свои сокровища – немногое, что сохранилось: несколько писем, большие наручные часы с навсегда остановившимися стрелками, черно-белую фотокарточку, брелок в виде крохотной маски Вольто, чародейскую карту из венской партии, в которой она почти держала в руках вожделенную победу, – прибирая все это, она положит сверху и слова, произнесенные однажды зимним вечером: «Из всех историй, что случаются, всегда выбирай для себя самую необыкновенную, Маша».

Часть третья. Испытатель

Между тем современники стареют и умирают, предания исчезают, в самих свидетелях и очевидцах память былого тускнеет, и к истине, искажаемой изустными рассказами, примешиваются постепенно вымыслы и прикрасы, которые так легко прививаются ко всякому великому происшествию, много занимавшему собою умы.

БАРОН МОДЕСТ КОРФ.ИСТОРИЧЕСКОЕОПИСАНИЕ 14-ГО ДЕКАБРЯ 1825-ГО ГОДА И ПРЕДШЕДШИХ ЕМУ СОБЫТИЙ

1

«Начать с того, – декламировал он слова Пестеля, – что мне уже от первых лет сознательной жизни не нравилось собственное имя. Мне хотелось бы, чтобы батюшка нарек меня, своего первенца, не в честь государя наследника престола цесаревича Павла, а в честь государя императора Петра Великого, историями о подвигах которого я зачитывался. Но батюшке моему, видите ли, благосклонность будущего властелина была куда важнее героических мифов о властелине покойном. Так что совершившегося вне моей воли прошлого не дано было мне изменить». Ну уж нет, это точно не пойдет! Илья вспомнил, о чем говорил ему Комарович. Вернее, о чем говорил Комарович, озвученный ровным, магнетическим голосом Арины: «Я не верю в переселение душ. Не нужно перевоплощаться в вашего персонажа. Наоборот, вы должны полностью залить его в себя. Перемешать внутри и хорошенько взболтать». Да, Илья понимал, как это. Таким перемешанным и взболтанным он физически чувствовал себя в первые минуты утра, когда будильник, случалось, выдергивал его из глубины сновидения: сам не свой, сам себе чужой.

Он вернулся к зеркалу. Соузник ободряюще кивнул ему и прикрыл глаза. Поехали заново. «А кто меня спрашивал, понравится мне или нет? Отец давно решил для себя, что назовет первенца Павлом в честь цесаревича, – ну и назвал. Он рассчитывал поиметь с этого дивиденды в будущем. А вот мне бы задним числом хотелось родиться с именем Петра – в честь Петра Первого. Но ребенок бесправнее раба, мы всегда в полной власти взрослых. Не знаю, может, эти обстоятельства и сделали меня с детства непримиримым врагом тирании».

Хотя Володя, например, решительно утверждал, что ровно наоборот: это они, взрослые, в полной нашей власти. Братьев Пестелей было четверо: Павел, Борис, Владимир, Александр. Но двое – Поль и Воло звали их в семье – с младых ногтей были больше, чем братья. Товарищи. Соучастники. Четыре года отрочества провели они вдвоем в Германии у бабушки, вместе окончили в Дрездене гимназию. Вместе воспитывались в Пажеском корпусе. И к Союзу спасения, а затем к Союзу благоденствия принадлежали они вместе. Игрой случая полковник Пестель оказался-таки четырнадцатого декабря на Сенатской площади. Только вот не в мятежном гвардейском каре, а в строю частей, присягнувших великому князю Николаю Павловичу, стоял он – тридцатилетний полковник-кавалергард Владимир Пестель. «В этот день, – Илья помнил, как когда-то прочел эту фразу у Гордина, – люди оказывались по разные стороны черты достаточно случайно». Прежнее участие гвардейского полковника в тайных обществах, которое, разумеется, вскрылось во время следствия, по высочайшему повелению было оставлено без внимания. «Пестель, я тобою очень доволен, надеюсь, что ты будешь мне и вперед так служить, как ты служил по сию пору, – сказал ему Николай в январе, отозвав однажды в сторону после парада. – А насчет брата будь покоен и успокой отца». На следующее утро полковник Пестель писал родителям: «Я поцеловал руку императора, он потрепал меня по плечу и удалился. Радость от этих слов меня чуть не задушила. Я подумал сразу же о моих дорогих родителях, о счастье дать им некоторое утешение в горе. Именно по воле самого монарха я осмеливаюсь вас успокоить относительно судьбы вашего дорогого сына, дорогого брата, которого я так люблю и который, будучи, быть может, осужден обществом, не станет для меня менее дорогим. Мне хотелось бы, чтобы вы могли видеть лицо императора, когда он говорил со мною. Это выражение участия и просветленности, которое проступало в каждой черточке его лица, сказало мне в тысячу раз больше утешения и надежды, чем лестные слова, которые он мне адресовал». Полгода спустя Поля вздернут на виселице, наспех сколоченной на кронверке Петропавловки, а Воло будет зачислен флигель-адъютантом в свиту Его Императорского Величества. У него впереди еще четыре десятка лет, долгая жизнь. «Печальная известность, приобретенная его братом, не помешала его служебной карьере», – напишет о нем впоследствии автор некролога. И это чистая правда: взошедший на вершины карьеры Пестель – генерал-лейтенант гвардии, сенатор, действительный тайный советник. Богатств особых, впрочем, он так и не нажил. По воспоминаниям современников, всегда оставался человеком высокой честности, порядочным и рыцарски благородным. Ум, добрый нрав и терпение вознаграждались любовью подчиненных; красота лица, изящество и страсть к танцам обеспечивали ему успех у прекрасного пола. Увы, его семейная жизнь не сложилась счастливо, с женой Амалией Петровной, которую брал он замуж по страстной любви, все кончилось полным разладом, двадцать лет супруги жили порознь, умерла она раньше него, детей у них не было. В последние его собственные дни воображение или воспоминание уже несколько раз рисовало тяжелобольному Воло, едва-едва встающему с кровати при помощи старого денщика, одну и ту же зловещую картину. Раннее июльское утро, прозрачный ветерок с Невы, связанные люди в накинутых на головы мешках выставлены в ряд поверх скамьи, мужик в длинной рубахе и черной жилетке аккуратно взбирается около каждого на добротный табурет и, старательно расправляя, накидывает на шею петлю. Подтягивает, ревизирует узел. Все эти люди, любой из них, большой или малой, полностью в его власти.

– Ты вот только не суди поспешно молодого императора, – послышалось рядом. – Что, разве человеку доступны прямо-таки все подробности будущего? Тогда, в январе, может быть, Николай искренне верил, что помилует брата этого полковника?

Верно, насчет будущего дело обстояло именно так. Меньше месяца назад, когда Илья вернулся из подземного круиза, все три дня которого безвылазно просидел в купе над своим ноутом и Машиным фаюмом, вряд ли он мог бы себе представить, что вскоре будет мерить шагами назначенную ему просторную комнату в громадном загородном особняке и репетировать роли декабристов Павла Пестеля и Кондратия Рылеева. Да уж верно, все было бы иначе, если бы не тот чужой и неприятный сон, что приснился ему как раз в ночь перед раздвоением. Если бы Марусю не отправили с новой работы на курсы в санаторий «Даргавс» под Владикавказом. Если бы не проект «Карамзин». Если бы не письмо от Арины Яковлевны Серовой. А вернее, сразу два письма.

2

Она коротко писала, что от себя и от лица своего клиента приносит Илье искренние извинения за то, что они беспокоят его гораздо раньше условленного срока. Однако автобиография, о которой он говорил, уже составлена, и Петр Леонидович просил, не откладывая, переслать ее исполнителю. Если у того найдется час, чтобы ознакомиться с приложенным файлом, его будет ждать продолжение в следующем письме. Илья хмыкнул, скачал файл в «Загрузки», поставил на входящем сообщении флажок «Важное» и вернулся к редактуре Марусиного фаюма. Не все сразу, подумал. Впрочем, когда ровно через час в почтовом ящике само собою появилось второе письмо от Арины Яковлевны, он уже не сдержался и открыл его без отлагательств. Вот что там было написано.

Уважаемый Илья!

Мы хотели бы пригласить вас принять участие в очередном, уже тринадцатом по счету, фрагменте нашего проекта «Карамзин», который состоится на следующей неделе в загородном доме П. Л. Комаровича. Темой встречи на этот раз станут события 13–14 декабря (ст. ст.) 1825 года в Петербурге.

Расскажу вам вкратце о сути проекта. Проект «Карамзин» существует уже седьмой год и представляет собой свободный ролевой театр. Что значит «свободный»? Главной целью организуемых нами встреч является исследование свободы воли и действия в их связи с изначально заданным характером персонажа. Что такое «ролевой театр»? Это театр, в котором, во-первых, есть только актеры, но нет зрителей; и, во-вторых, есть персонажи, но нет сценария. Каждый из участников проекта получает в разыгрываемом фрагменте роль того или иного исторического либо вымышленного лица, которого он должен будет сыграть в соответствии с вводными установками, назначенными ему мастером-«режиссером». Установки эти касаются: 1) характера персонажа, 2) его начальных связей с остальными персонажами, 3) его индивидуальных или командных задач, а также 4) общей для всех играющих ситуации, в которой стартует действие избранного фрагмента. Дальнейшие действия всех участников и их взаимодействие между собой определяются исключительно ими самими в процессе отыгрыша собственных персонажей. Повторюсь, это важно, никаких не вовлеченных в действие лиц – зрителей или посторонних наблюдателей любого рода – ролевой театр не предусматривает. Более подробная информация будет предоставлена всем приглашенным уже непосредственно после прибытия.

Организацию трансфера участников к месту действия, проживание в течение четырех дней, питание и любые накладные расходы гостей мы, разумеется, берем на себя. Будем искренне рады, если вы присоединитесь к нам и согласитесь принять участие в новом фрагменте проекта «Карамзин»!

Петр Леонидович просил добавить, что если после прочтения его автобиографии у вас возникли какие-то вопросы либо если вам будет необходима иная дополнительная информация для работы над вашим рассказом, то он с большим удовольствием обсудит все это с вами лично, когда вы будете гостить у нас. Поэтому мы с надеждой и с нетерпением ожидаем подтверждения вашего участия.

По поручению П. Л. КомаровичаАрина Яковлевна Серова

Вот ведь странный какой-такой господин, подумал Илья, прочитав сообщение. У него нет даже времени самостоятельно мне написать, что ли? Каждый раз ее оговорки «по поручению», «просил передать»… А может, он просто не пользуется электронкой, этот Пэ Эль Комарович? Бывает, наверное, и в нынешние времена такое. Илья быстро набрал его в поисковой строке – нет, вообще ничего. Ни одного упоминания. По Арине Яковлевне Серовой то же самое. Может быть, тогда этот их «проект „Карамзин“»? Н-да… Кого-кого, а «Карамзина» его искалка, конечно же, знала, «проектов» тоже нашлось на любой вкус – только вот о свободном ролевом театре с таким названием в поисковой выдаче не было ровным счетом ничего. Илья задумчиво покрутил головами и открыл сохраненный файл из предыдущего письма Арины.

3

Я родился в 19** году в Вязьме. У меня был отец, две матери, мачеха и дед с бабушкой. В войну мама и ее сестра-близнец чудом выжили при авианалете. Когда на их дом упала фугасная бомба, то дядя Матвей в последний миг успел затолкнуть сестриц-двойняшек под тяжелый кухонный стол. Больше из семьи после той бомбежки не выжил никто. Девочки выросли в детдоме, потом вместе выучились и работали в типографии. Для меня они стали двумя половинками одной мамы: Мамалида и Мамалюда – так я представил бы обеих. У них, казалось тогда младенцу, все общее на двоих – и запах, и дыхание, и прикосновения к моей коже, и молоко, и равно всеобъемлющая любовь к своему малышу. Только Мамалида была горяча, а Мамалюда холодна, вот и все различие. Разумеется, крохотное существо, чудесным образом ставшее со временем мною, очень многого тогда еще не знало. Не знало то крохотное существо, что появилось на свет обломком человека, инвалидом – ребенком, полностью лишенным зрения и слуха. Не знало, что его-моя Мамалида с детства была нездорова и что болезнь, как предупреждали врачи, стала прогрессировать после родов, так что через несколько лет Мамалида оказалась в психиатрической лечебнице, где и провела остаток своей недолгой жизни. Не знал младенец и того, что Лидина близняшка Мамалюда погибла двадцать лет назад при авианалете. Все это гораздо позднее рассказал мне отец.

Отец мой был родом из Владимирского – старого нижегородского села, чьи домики проросли из земли и времени на берегу озера Светлояр. Это тот самый Светлояр, глубины которого хранят тайну града Китежа. Так что с самой первой моей летней поездки в гости к бабушке с дедом – мне было восемь или девять лет от роду – легенды (то, что принято называть легендами) и действительность (то, что принято называть действительностью) стали для меня единым целым. В самом деле, для слепого и глухонемого мальчика разве есть разница между лесными жителями, такими как крот, или тетерев, или заяц, о которых ему сообщал отец, – и жителями подводными, такими как призрачный витязь, или сом-великан, или русалка, о которых ведали сухие и волшебные пальцы бабушки? И те и другие – частицы одной из тысяч историй, переданных мне снаружи. Все было сказкой, все было явью. Проскользнувшими в мир темноты и тишины постукиванием пальцев по маленькой ладошке. Так что в моей голове и в моем детстве озерные чертенята запросто уживались со щенками большой соседской собаки, день колхозного первомайского митинга – с ночью на Ивана Купалу, а бойкие уличные воробьи или журавль в высоком небе над селом – со святыми ангелами и прекрасной девой, прядущей за веком век в своей горнице под водами Светлояра.

Хотелось бы мне сказать о себе: рабочий сын, крестьянский внук. Это и так, и не так. Дед мой Иван Федорович родился в крестьянской семье, окончил четыре класса сельской школы, за прилежную учебу получив похвальный лист и подарочный том «Басен Крылова». Он просил учиться дальше, хлопотала за него и учительница, но его отец запретил, сказав, что грамоту он уже изучил достаточно, а в иных ваших науках сельчанину надобности нет. С детских лет был дед Ваня полуслеп и носил очки с толстыми линзами – их ему подарила школьная учительница, специально за этим возившая с собой мальчишку в Нижний. Так как в поле толку от него было немного, Ваню отдали помощником приказчику. В грозную годину Первой мировой солдатки со всего села приходили к молодому грамотею за помощью – он составлял от их имени письма мужьям и сыновьям на фронт да читал те, что изредка приносила почта с далеких военных полей. Случалось, испросив разрешения женщины, дописывал в постскриптуме простенькие стихи собственного сочинения. О невзгодах, о тоске и разлуке. «Когда пришла война-беда, нас разлучили навсегда», – что-нибудь такое, наверное. А плату за письмо юноша брал с баб сказками да песнями. Через несколько лет посватался он к дочери мельника, но в последнюю минуту, когда уж все было готово к свадьбе, тот внезапно воспротивился и силой выдал дочку замуж за другого. После революции звали Ивана Федоровича бухгалтером в комбед, но он отказался, сославшись на то, что во всей этой цифири хуже стал соображать с возрастом. Пошел заведующим в сельскую избу-читальню – да так и провел на книжной службе следующие пять десятков лет.

Там-то они с бабушкой моей и сошлись. Молодая, младше деда на пять лет, вдовая, бездетная, Васса Гермогеновна приходила поначалу в библиотеку на публичные чтения книг, которые дед проводил по вечерам трижды в неделю, потом вдруг попросила обучить ее саму грамоте, а однажды взяла да попросту осталась у него. Были они оба, мои дед да баба, из того немногочисленного человечества, которое предпочитает газетам книги, а новостям – древности. Со временем Васса упросила мужа обустроить в избе-читальне отдельную «историческую комнатку» – своего рода музей легенд, старины и быта села Владимирского. Правда или нет, я уж не знаю, но, по бабушкиным рассказам, в послевоенные годы к ним в библиотеку даже приезжали раз-другой писатели из столицы – записывали дедовы сказки и ее истории о прошлом села и таинственного озера Светлояр. Собственно, прошлое-то и было всегда ее жизнью, о будущем она задумалась только единожды, уже глубокой старухой, в последние минуты собственного земного существования – когда вдруг резко стукнуло и охнуло ее изношенное сердце и она лежала одна в сумерках на старых половицах избы-читальни в предчувствии свидания с милым своим покойным Ваней. Почти все экспонаты ее «исторической комнатки» вскоре после смерти смотрительницы передали в районный краеведческий музей в Воскресенском, который открылся за пару лет до этого. Там, рассказывали мне, они и по сей день хранятся среди других экспонатов – в изумительной красоты деревянном особняке купца второй гильдии лесопромышленника Беляева, что стоит в глубине парка за вековыми липами над высоким обрывом речки Ветлуги. Я думаю, близость прошлого и близость чудесного – обе эти тайны достались мне в наследство от бабушки Вассы.

Отец мой, окончив сельскую школу, по настоянию родителей уехал учиться в Горький. Освоил в ГИСИ ремесло инженера-строителя, в молодые годы немало помотался по стране. Из Вязьмы, где он познакомился с Мамалидой и Мамалюдой и где родился я, мы с ним отправились в Магнитогорск, оттуда в Харьков, затем в Ленинград. Здесь, на невских берегах, отец встретил свою вторую жену, а у меня появился сводный брат. Новый брак отца оказался более счастливым и продолжался до самой его смерти. Смерти, к несчастью, очень ранней. Однажды утром, собираясь на службу в бюро, он наклонился было в прихожей за выпавшими из рук ключами – и сквозь мгновение ока провалился в вечную пустую темноту. Можно, пожалуй, представить себе, как в первую секунду Леонид Иванович Комарович успел еще подумать, что теперь, внезапно ослепнув и оглохнув, он оказался в том самом мире, в котором с рождения живет его сын. Но он ошибся, ошибся. Бывшие его пальцы крепко сжимали брелок, только вот у него самого пальцев уже не было. В его легких, кажется, оставалось немного воздуха, но воздуха для него больше не существовало.

Остался ли я после смерти отца сиротой? Конечно же, нет. Бабушка и дед еще долго сопровождали меня, отец успел познакомить мою мачеху со своими родителями, и они ее полюбили. Так что и в последующие годы мы не раз вместе навещали волшебное Владимирское. Наверное, для чужого глаза, для постороннего наблюдателя я выглядел бесконечно одиноким, и мой мир для него походил на голое поле без примет и дорог под низким серым небом. Или на беспросветную дремучую чащу. Таким чужой человек мог бы представить меня себе. Наверное, да, я был бесконечно одинок. И нет – я никогда не был одинок. Поначалу с малышом возились мамы, которые сформировали мои жесты, занимались со мной лепкой и первоосновами дактильной речи. Со временем они обучили этой науке отца. Тот – бабушку с дедом. А затем даже некоторые соседские ребята в деревне забегали к нам домой «поболтать» с блаженненьким – так, кажется мне сейчас, думали они – Петяном. Уже в Ленинграде я оказался в волшебных руках старого профессора Бай-Балаева – внучатого ученика самого Владимира Михайловича Кернига. Ныне известный, к сожалению, только специалистам-дефектологам, Керниг стоял у истоков медицинской работы со слепоглухими, у начал специальной педагогики в России, а Федор Евграфович Бай-Балаев развил, усовершенствовал и объединил системы многочисленных учеников и последователей Кернига. Он стал настоящим, я осмелюсь на такое определение, святым мирским чудотворцем. Многие десятки, если не сотни слепоглухонемых детишек-инвалидов с его помощью обрели подлинную личность. Открыли для себя осмысленную, полноценную, а не урезанную жизнь. В числе этих счастливцев оказался и я.

Достигнув совершеннолетия, я трудоустроился по направлению на предприятие Всероссийского общества слепых в Ленинграде. Днем мои руки собирали для родной страны клеммные блоки и наборные зажимы, а по вечерам, в домашних стенах, лепили для души из глины сувенирных солдатиков. Какие только пьесы для театров военных действий не разыгрывал я в воображении со своими батальонами! Какие только сказки не писал я в уме для моих ветеранов! Шли годы, сменилась эпоха, а я, пожалуй, так и не променял бы эту свою жизнь ни на какую иную.

Впрочем, на рубеже столетий мой сводный брат – его имени по понятным причинам я не хотел бы называть – стал весьма влиятельным человеком. Сохранив в неизменности чистую детскую любовь (о, я верю, что все-таки не «жалость»!..) ко мне, он настоял, чтобы я уволился с работы, купил для меня дом в области, нанял необходимый персонал и с тех пор полностью обеспечивает любые мои потребности – что, насколько я могу судить и надеюсь, не слишком его обременяет. Не так давно брат признался мне, что с первой встречи, с той минуты, как отчим однажды привел меня с собой, он мечтает о том, чтобы медицина рано или поздно сумела вернуть мне зрение и слух. Он был бы готов потратить на такую операцию любые деньги. Но пока и за любые деньги – это, оказывается, по-прежнему не в человеческой власти. «Мой милый, – ответил я тогда, коснувшись ладонью его щеки, – нельзя вернуть то, чего никогда не было. А твой подарок куда больше того, что недодала мне природа». Разумеется, я говорил не о доме – говорил о его любви. И конечно, брат знает, как искренне и глубоко я ему благодарен. Даже если этот новый образ моей жизни и не прибавил ей свободы, то уж совершенно точно раскрыл простор для воплощения самых головокружительных творческих замыслов.

Вот таков краткий обзор моей судьбы с ближайшими окрестностями.

Мной продиктовано по воспоминаниям –

Комарович.

4

Микроавтобус, который привез их, был ослепительного или даже изумительного цвета. Какого именно? И какое это вообще имело значение? Для них, для приехавших в нем персонажей, – ну да, в сущности, почти никакого. Только еще одна крохотная, неприметная деталь, фрагмент их петербургского дня, который никто и не вспомнит, если спросить назавтра. Каждая, каждая минута состоит из тысяч подобных деталей – и все они пролетают насквозь, как нейтрино, ничего в нас не касаясь. Не оставляя следа. Это даже не воздух, от того хоть что-то остается. Нас окружает мир, которого мы, такие себе живые решёта, совсем и не видим. Ладно – замечаем лишь изредка. Просто потому, что привыкли к нему, впаялись, вписались – сами те же крохотные его детальки, частицы, микроэлементы. Петр Леонидович всмотрелся глубже в свое воображение. Вот, например, Илья Орлов, новый участник и любопытный персонаж – он стоит в назначенном месте и времени, ожидая транспорт, который заказала для гостей Ариша. Сейчас из-за угла появится микроавтобус, но Илью в нем будет интересовать только номерной знак – совпадают ли буквы и цифры с теми, что были указаны в ее письме. Да, те самые – и он поднимает руку, машина останавливается рядом, бесшумно отъезжает в сторону дверь, пригнувшись, он входит в салон, здоровается со всеми (да, его забирают последним), кто-то приветливо машет ему из глубины, Илья направляется туда, там как раз свободное сиденье, – и они мягко трогаются. Вот и все, дальше это просто «трансфер». Езды за город им около часа. Ослепительный или даже изумительный цвет остался снаружи.

Впрочем, у Петра Леонидовича есть этот самый час в одиночестве, чтобы попытаться представить себе цвет везущего сюда карамзинистов автомобиля. «На все нужно время. Даже на то, чтобы завести часы», – успокаивал Федор Евграфович, дед Ариши и его наставник, когда слепоглухому подростку что-то не удавалось. Если ты опускаешь руки, то лишь затем, чтобы набрать внизу еще немного времени, договорились? И вернуться туда, где остановился. Так каковы цвета для незрячего? Когда-то он долго спорил с наставником, доказывая, что цвет не в предмете, а в глазах. Петя объяснял Федору Евграфовичу, что у вещей есть форма, плотность, структура и температура, у некоторых из них есть запах или вкус. А вот цвет, который появляется или вмиг исчезает, извините, по щелчку выключателя, не может быть ничем как только иллюзией. Тогда старый профессор подвел его к стене, на которой висел кусок дерева, обтянутый холстиной, и приложил к ней кончики Петиных пальцев. Поверхность была шероховатой, но фактура ее отличалась от ткани. «Знаешь, что это?» – «Картина?» – догадался юноша. Он знал об изображении, о рисовании, о том, что линия способна разделить пространство так же, как разделяют его своими границами предметы. Это было похоже на лепку, только происходило на поверхности. «Да, это портрет, – подтвердил Федор Евграфович. – Но не рисунок. Карандаш формирует границы, свет и тень. А краски, чувствуешь их на поверхности холста? Они создают разноцветье. Краски бывают разные, каждая для своего цвета. И они, понимаешь, будто бы одушевляют рисунок. Когда художник работает красками, это называется живопись. Живое письмо». – «То есть они живые?» – удивился Петя. «Нет, нет! Они не живые и не мертвые. Но цвет, похоже, содержит в себе какой-то способ сбережения жизни… нефизически. Мне вот лет уже немало, пройдет еще несколько, и я умру, буду мертвым. Тело станет прахом и отправится в природный круговорот, личность исчезнет. А этот портрет – нет». – «Ну да. – Петя еще раз провел пальцами по таинственному квадрату. – Только не для меня».

Он всегда доверял старику, даже если и спорил с ним. Поверил на слово и тогда. И все-таки снова и снова пытался разобраться в уме для себя: как же они выглядят – краски? Что за тайна такая – цвет? Каждого, кого встречал в жизни, он спрашивал, какой его любимый цвет и на что он похож. Он коллекционировал их описания, он искал разгадку. Да, вот тебе задача сложнее, чем «Фауст» Гёте и неопределенности Гейзенберга.

И теперь, пока гости ехали к нему, он пытался создать в воображении образ несущегося по шоссе микроавтобуса. Формы, скорость, металл, резина, стекло. Но что открылось бы ему снаружи, когда б он вдруг обернулся зрячим? Представить: невидимая рука тянется к нему и – р-раз! – резким движением срывает с его головы мешок слепоты. Так что там, снаружи? Металл, поверх него краска, внутри краски цвет. Если бы это был плавный алый, или округлый лиловый, или пологий голубой – было бы, конечно, куда проще. Наверняка они являлись ему совсем не такими, как всем остальным. И что, казалось бы, с того, но… Взять вот серый – что он такое: невесомая дымка раннего утра? мягкий глубокий мех? холодная тонкая сталь? Слишком смутный, колеблющийся, никак не дающий себя ухватить. Черный – абсолютное отсутствие, распахнутая за распадом бездна? Нет, это тоже не подходило. И тут он понял. Да, совершенный белый. Цвет начала. Того мгновения, которого пока не коснулась кисть неистовой страсти и радости творчества. Цвет чистого декабрьского снега, еще не тронутого письмом подошв, колес, полозьев. Цвет той самой первозданной тишины, в которой Петр Леонидович ожидал сейчас их, едущих сюда в ослепительно белом микроавтобусе, – чтобы исполнить свое предназначение.

5

«Дом в области» из автобиографии Комаровича мог бы явиться перед глазами Ильи по-разному. Воображение листало каталог с вариантами. Например, дачный домик на нескольких сотках. Ну хорошо, такое, пожалуй, вряд ли – судя по тому, что с Ильей ехало в эти странные гости еще полтора десятка карамзинистов. Ладно, тогда представилось иначе. Современный деревенский дом в европейском стиле. Минимализм, ИКЕА, сельский лофт – одним словом, большой и просторный барнхаус. Или совершенно наоборот – коттедж с претенциозными башенками, высокий каменный забор, камеры наблюдения. Могло бы оказаться всякое. На деле же ожидающий их дом внезапно предстал в виде целой усадьбы с обширным парком и двухэтажным классическим особняком. Отсюда, от усадебных ворот, у которых микроавтобус высадил пассажиров, этот загородный дворец был похож на гигантское кремовое пирожное, глазированное черепицей цвета маренго. От ворот к дому сквозь свежую зелень парка вела широкая аллея. Вдалеке она раздваивалась, огибая лужайку с большим фонтаном и опять соединяясь перед крыльцом с шестью подпирающими балкон второго этажа колоннами.

Утром здесь лил дождь, но сейчас уже пригрело солнце, и прозрачный парк был полон неуловимого движения теней и света, запахов и звуков. Илья шел по аллее позади всех вместе с Николаем, тем самым моряком, с которым он познакомился в подземном своем путешествии и которого с изумлением теперь обнаружил – садясь в городе в заказной «мерседес-спринтер» – среди участников проекта «Карамзин». В микроавтобусе они оказались вдвоем на последнем ряду и теперь, за разговором замешкавшись с высадкой, немного отстали от прочих гостей.

По дороге Николай рассказал Илье, что подобные игры проходят у карамзинистов примерно каждые полгода. Некоторых из нынешних спутников Николай видел впервые; многие, по его словам, участвовали в проекте с самого начала. Сам он ехал к Петру Леонидовичу уже в пятый раз. Правда дважды, к огромному его сожалению, пришлось пропустить встречи их «тайного общества» из-за службы. Предыдущие постановки, в которых Николай участвовал, были посвящены марту пятьдесят третьего, августу девяносто первого, февралю семнадцатого и январю тысяча семьсот двадцать пятого. Это были точки, в которых гигантское колесо истории выскакивало из привычной своей колеи, в которых всех ее пассажиров и персонажей вдруг подбрасывало, начинало вовсю трясти и перемешивать. Теперь вот их ожидала впереди, прямо посреди нежной и пленительной весны Ленинградской области, еще одна такая точка – два коротких декабрьских дня в морозном Петербурге.

– Знаешь, как мне Петр Леонидович на первой встрече объяснял? – рассказывал Илье Николай. – Прошлое – это лишь игра. Только не мы сами играем в эту игру; мастер играет в нее нами. Понимаешь? Призраки обрастают на время нашей плотью, чтобы еще раз сыграть свою пьесу.

– И получается что-то вроде альтернативной истории? Могло ли то, что было, быть иначе, чем было?

– Да вот в том-то и дело, что нет. Мы ведь играем без декораций, без антуража всего этого, без костюмов. Каждый в чем приехал, в чем пришел – в том и вышел.