Фаюм

– Ага, я вот тоже об этом как раз думал, – сказал Илья. – Ничего особенного из одежды не сказали с собой везти. Хотя у меня завалялись кой-какие костюмы. В общем, я решил, что весь реквизит на месте будет. От организаторов.

Николай рассмеялся, хорошо и открыто.

– Да мы тут сами себе реквизит. Забудь обо всем об этом. И речь свою никто не коверкает нарочно под девятнадцатый век или под восемнадцатый. Тут ведь совсем другое важно: играем по совести, а не на отъявись! – Николай дружески подмигнул ему. – Все очень просто: ты – человек в ситуации. Действуй! И потом, ну какая «история»? Там, когда внутри, для каждого персонажа это вообще никакая не история, а его самая обычная жизнь. Просто в такую минуту, когда ее, жизнь, не на шутку так тряхнуло. Никакой альтернативки. Это же вообще реконструкция не о них, а о нас самих.

– Как в детстве в мушкетеров?

– Ну отчасти да. Только у нас не в мушкетеров, а в гардемаринов уже играли, – с улыбкой уточнил Николай.

– Странные дела, – через некоторое время прошептал Илья, склонившись к соседу и обводя глазами затылки сидящих впереди пассажиров, – вроде я не знаю здесь никого. Ну кроме тебя. А когда пробирался по салону, было такое ощущение, что все лица знакомые. Может, конечно, где-то в городе видел. Но никого не помню, не могу вспомнить, это точно. И в то же время как будто знаю каждого. У тебя бывает такое?

– Э, нет. У меня память, как цемент: уж если вляпался кто-то – то навек. Но вообще в проекте «Карамзин» и не такое бывает. Есть тут такая своя аура, что ли…

– А как тебе Комарович? – опять помолчав, спросил Илья.

– О, Комарович – великий человек! – В голосе моряка не было ни нотки иронии. Он говорил совершенно спокойно, буднично. – Серьезно. Есть всего два человека на свете, которыми я безоговорочно восхищаюсь и перед которыми преклоняюсь. Ладно, три. Это мой отец, это мой комбриг и это Петр Леонидович. Ну, во-первых, не знаю, известно тебе или нет, он слепоглухой от рождения…

– Да. – Илья кивнул.

– То есть он может общаться с обычным человеком, как ты или я, который не знает этого их языка касаний, только через свою помощницу. Арина ее зовут, кажется, его дальняя родственница, двоюродная племянница или что-то такое. Я особо подробностями не интересовался. Красотка она, кстати, чисто киношная – эх, не будь я человек семейный!.. Так что ты уж там осторожнее, не влюбись! – Николай многозначительно усмехнулся. – Ну и вот, Петр Леонидович – он же совершенно от тебя изолирован. Но рядом с ним всегда такое ощущение, знаешь: он тебя не видит, он тебя не слышит, но через пять минут разговора он знает тебя лучше, чем ты сам.

– Проницательность?

– Проницательность – ну да, отчасти. Но кроме того, он еще как будто предуведомлен о тебе. Он чувствует тебя на какое-то время вперед. Не на год, не на час, понятное дело. Но все равно. Это трудно объяснить. Вот смотри. Например, дали тебе двухцветный карандаш и предложили написать на белом листе любое слово. И ты сам еще даже не решил, что именно написать, а он, представь, уже знает – только не слово твое, а то, какой стороной грифеля ты повернешь карандаш – красной или синей. Заранее знает. Я всегда удивляюсь, но в этом нет никаких фокусов и никакой мистики, он просто как-то предчувствует тебя немного наперед. Ну и потом, Комарович, конечно, человек выдающегося ума и воли. Пока уж верь мне на слово, но очень скоро ты сможешь убедиться в этом сам. – Он отодвинул шторку и бросил взгляд в окно. – Да тут уже рукой подать, подъезжаем.

Хозяева ждали их у высокого крыльца между колонн, Арина держала Петра Леонидовича за руку. Они были похожи на сошедшие с постаментов статуи. Худой старик с редкими волосами до плеч, абсолютно неподвижным лицом и бесцветными мертвыми глазами, которые, казалось, скульптор вырезал на этом лице не слишком-то умело. Между тем во всей фигуре и позе старика чудились скрученные жилы таинственной власти, унаследованной им от навсегда исчезнувших богов прошлого. Молодая темноволосая женщина рядом с ним была одета в короткое платьице, подчеркивавшее линии сильного тела изумительной, немыслимой красоты и изящества. Она была младше Ильи лет на пять, может быть на семь. Совершенство жизни и молодости воплотилось в каждой черточке ее лица. Видимо, она подала Комаровичу знак – когда гости приблизились, тот хриплым и скрипящим голосом произнес несколько слов приветствия. Было ясно, что сам он себя не слышит. И что это его совсем не заботит. Затем Арина так же коротко обратилась к ним, сообщив, что персонал сейчас проводит всех в отдельные комнаты, где у них будет достаточно времени, чтобы расположиться, и назначила час общего ужина. Речь ее была похожа на глубокий глоток черешневого сока. Когда гости поочередно проходили мимо, Арина с улыбкой юной черкешенки ласково кивала каждому из них. Чтобы такая улыбка была только твоей, подумал Илья, можно отдать половину империи. Эти ноги, подтвердил другой, стоят того, чтобы бросить к ним половину мира.

6

После ужина все перешли в просторную гостиную и расположились на глубоких кожаных диванах, расставленных открытым квадратом. Хозяин усадьбы пришел об руку со своей молодой помощницей и сел в кресло напротив. Сама Арина устроилась рядом и вложила свою ладонь в его. Быстро стихли последние принесенные из столовой разговоры, и стало слышно, как потрескивают свечи.

– Итак, – сказала Арина, – дорогие наши гости, уважаемые персонажи, позвольте представить вас друг другу. Обращаю внимание тех, кто с нами впервые, а для старых участников напоминаю – с этой минуты мы просим вас обращаться друг к другу только по игровым именам. И желательно, чтобы все ваше общение между собой происходило исключительно в рамках легенды. Не по форме, а по содержанию. Никого из вас больше нет, вашего времени больше нет. Зажмурьтесь. Представьте, будто по щелчку под каждым из вас вдруг исчезает пол и вы, как в колодец, проваливаетесь туда, где начинается наша история. Глаза закрыли вы – а откроют их через мгновение ваши персонажи.

Она обворожительно улыбнулась, подняла руку и легко щелкнула пальцами.

Илья распахнул глаза и уже не мог отвести взгляда от Арины, вслушиваясь в каждое ее слово, как в инструктаж стюардессы перед полетом. Она называла имена, и карамзинисты поднимались один за другим и зачем-то оставались стоять, врастая в сгустившихся сумерках в назначенные им славные тени. Князь Сергей Трубецкой, полковник лейб-гвардии Преображенского полка, ветеран тайных обществ. Несколько дней назад заговорщики избрали его диктатором восстания. Им написан черновик манифеста, с которым Сенат должен будет обратиться к народу. Им разработан военный план действия, где всем заговорщикам и гвардейским полкам, на какие они могли рассчитывать, отводились свои строго определенные роли. Князь Евгений Оболенский, поручик, старший адъютант командующего гвардейской пехотой генерала Бистрома, один из учредителей и ревностных членов Северного общества. Целеустремленный прагматик с деятельным основательным умом. Тверд, решителен и совершенно неутомим. В последние дни перед выступлением именно он осуществлял координацию заговорщиков, к нему сходились все нити управления. Главный орган нервной системы заговора, он был назначен Трубецким начальником штаба восстания. Кондратий Рылеев – тут пришел и его черед подниматься, он встал, слегка поклонившись Арине и остальным, – подпоручик в отставке, правитель канцелярии и акционер Российско-Американской компании, ведущей дела на Дальнем Востоке и на Аляске, поэт, издатель альманаха «Полярная звезда». Фанатично предан владеющей им идее – смене образа правления в России на республиканский, в чем видит он главную пользу для Отечества, погрязшего в беспорядке и злоупотреблениях. Дерзок – тут Арина бросила на него быстрый лукавый взгляд – и резок на словах и на письме, ловок и честолюбив, готов без колебаний жертвовать собой и другими. Рылеев – пружина всей деятельности тайного общества в последние годы и особенно в последние две недели, в дни междуцарствия – после того, как в столицу пришло известие о кончине императора Александра в Таганроге. Павел Пестель, полковник, командир Вятского пехотного полка, лидер Южного тайного общества. Был арестован тринадцатого декабря на юге по дороге в Тульчин, где располагался штаб 2-й армии. Однако Петр Леонидович, как мастер, полагая несомненным опосредованное участие Павла Ивановича в наших событиях, включил тень Пестеля в число действующих лиц. Исполнитель – она указала рукой в сторону Рылеева и, кажется, едва заметно подмигнула ему в эту секунду – перед вами. Возможно, такое решение покажется вам неожиданным, но для нас оно выглядит изящным. Пестель человек просвещенный, хитрый, решительный и настойчивый. Чертовски умен, обаятелен и красноречив, способен увлекать за собой словом и делом – готовностью действовать решительно и жестко, даже жестоко. Но только тогда, когда видит реальные шансы на успех. Твердый сторонник ликвидации императорской фамилии.

Ну и раз уж мы об отсутствующих… Иван Богданович, капитан, командир роты лейб-гвардии Измайловского полка. Болезненно впечатлительный, он мнителен и эмоционально неустойчив. Относился к декабристской периферии, однако руководители заговора возлагали на него как на ротного командира в одном из старейших гвардейских полков большие надежды. Увы, надежды их не сбылись – в день возмущения капитан повел себя не слишком решительно, не сумев зажечь даже свою роту. Измайловцы принесли присягу молодому императору. Его нет среди нас, потому, что той же ночью Иван Богданович бритвой лишил себя жизни, как напишет впоследствии поручик Розен, «упрекнув себя в том, что не содействовал».

А вот и сам барон Андрей Розен, поручик лейб-гвардии Финляндского полка. (При этих словах слева с коротким поклоном поднялся на ноги высокий молодой мужчина, всем своим видом, чертами и спокойствием внушающий обоснованное доверие.) Членом тайных обществ никогда не был, о заговоре узнал лишь за несколько дней до четырнадцатого декабря, но в качестве одного из делегатов от финляндцев он принимал участие в совещаниях у Рылеева и Оболенского. Прекрасный командир, успешен в службе и отмечен благосклонностью начальства, в том числе и самого великого князя Николая Павловича. Всего полгода назад Розен счастливо женился на сестре полкового товарища. Сердечная пылкость гармонично дополняет в нем острый и ясный практический ум. Петр Каховский, поручик в отставке. Из обедневших дворян Смоленской губернии, одинокий, несчастный, не имеющий ни родственных, ни дружеских связей. Принят в Северное общество Рылеевым в январе 1825 года, вел неистовую агитацию среди молодых гвардейских офицеров, вербуя новых членов. С этого момента Рылеев готовил Каховского к роли цареубийцы, которую тот охотно на себя принял. Дерзкий бунтовщик, воспламененный примером героев древности. Отчаянный и нетерпеливый до запальчивости, он готов пожертвовать собой и использовать любые средства для достижения высшей, по его мнению, цели. Александр Якубович, капитан Нижегородского драгунского полка. Задира и храбрец, известный бретер, восемь лет назад исключенный из гвардии с переводом на Кавказ за участие вместе с Шереметевым, Завадовским и Грибоедовым в четверной дуэли из-за балерины Истоминой. На Кавказе удалью и отвагой снискал славу бесстрашного героя. Вернулся в Петербург для лечения раны головы, быстро сошелся с лидерами заговора, держась, впрочем, несколько особняком. Невероятно харизматичен и красноречив, хотя в его красноречии, вероятно, больше бравады и хвастливых декламаций, чем глубины ума. Александр Булатов, полковник, командир 12-го егерского полка. Приехал в Петербург с места службы по делам наследства в сентябре 1825 года. Введен в круг заговорщиков Рылеевым, своим товарищем по кадетскому корпусу. Булатов, как и Якубович, был избран заместителем диктатора князя Трубецкого. Лидеры тайного общества особенно рассчитывали на его помощь с лейб-гвардии Гренадерским полком, в котором он служил до перевода в армию. С гвардейскими гренадерами Булатов прошел всю войну с Наполеоном: отступал от границы, сражался и был ранен под Смоленском, ходил в разведку под Бородином, участвовал в Заграничном походе, штурмовал Париж. Ветераны 12-го года из нижних чинов, которых еще много оставалось в полку, помнили и горячо любили своего храброго командира. Когда-то они не оставили его, тяжелораненого, в смоленском госпитале, потому что в город вот-вот должны были войти французы, – и несли молодого поручика на руках от Смоленска до Вязьмы. И сейчас по одному его слову они пойдут за ним куда угодно. Нужно только, чтобы он сказал это самое слово. Прошлым летом Булатов овдовел: молодая жена, которую он боготворил, умерла двадцати двух лет от роду; две малютки-дочери остались на руках у несчастного отца. Гавриил Батенков, инженер-подполковник. Служил под началом Сперанского, который был к нему благосклонен и дружен с ним, также по службе близко знаком с графом Аракчеевым. Деятелен и честен, высокомерен и горд, обладает ясным деятельным умом, воспитанным позитивными науками. Сторонник ограничения монархии законами, но не республиканского правления.

Когда Арина произнесла имя великого князя Николая Павловича, Рылеев с удивлением обнаружил, что его приятель-моряк быстро поднялся, шагнул вперед и стал рядом с ним. Он приветливо кивнул своему будущему противнику и слегка развел руками, словно извиняясь. После короткого представления великого князя, изложения причин междуцарствия, отречения Константина и завещания Александра Первого Арина обратилась к другим персонажам. Николай чуть склонился к Илье. «И ты и я предпочли бы, наверное, чтобы я оказался Николаем Бестужевым, – с улыбкой прошептал он. – Морская душа, капитан-лейтенант. Но деваться некуда, воля не моя, придется жить великим князем. И потом, случайность не отменяет смысла – раз уж приходится жить, необходимо жить достойно, дэчэдэ бэчэбэ». Кондратий задумчиво кивнул, а Павел усмехнулся. В это время вокруг них вставали друг за другом братья Александр и Николай Бестужевы, барон Владимир Штейнгейль, великий князь Михаил Павлович, подпоручик и адъютант командующего гвардейской пехотой Яков Ростовцев, военный губернатор столицы граф Михаил Милорадович. Каждому из них предстояло вскоре исполнить свое предназначение.

7

Обращаясь к Илье, Комарович тягуче говорил сам – своим потрескивающим и скрипучим голосом. Ответы же доставлялись ему внутрь касаниями тонких пальцев Арины. Они сидели в огромном кабинете Петра Леонидовича, дальние части которого скрывались мраком. Лишь на журнальном столике между креслами горела тусклая лампа. В кабинете их было четверо, но свет здесь требовался только гостям.

– Руки ваши, Кондратий Федорович, – говорил слепец, – держат все ниточки заговора. Но вы, кажется, не до конца уверены в том, достаточно ли крепки эти нити. Не ведет ли Якубович какую-то собственную игру? Достаточно ли решительно настроен исполнить свою миссию Каховский? Трубецкой все время что-то недоговаривает и как будто колеблется. Вы понимаете, он, похоже, не готов к тому, чтобы все, что случится, случилось напрасно. Князь не то чтобы боится крови – он боится бессмысленной крови, он хочет действовать наверняка. Но если опция «наверняка» не будет доступна – что тогда?

– Главное начать. Как писал мой прадед, в большом деле всегда приходится какую-то часть оставить на долю случая. Мы будем импровизировать.

– Вы-то – да. Но все ли, кто назначен руководить выступлением ранним утром в понедельник, четырнадцатого, все ли, от кого зависит успех предприятия, – такие, как вы?

– Хотите посеять во мне семена сомнения в наших шансах на удачу? Или в моих товарищах?

Комарович медленно покачал головой.

– Ни то ни другое. Просто хочу, чтобы вы сделали больше, чем в ваших силах. Не каждый сможет идти до конца, особенно в ту сторону, в которую собираетесь пойти вы. Батенков, Штейнгейль, Булатов, многие из молодых офицеров… вы же понимаете, что их цели серьезно расходятся с вашей?

– Да, конечно, я это вижу абсолютно ясно. Но первая наша общая цель – победить послезавтра. С нее мы начнем. А будущее начнется за ее границей, там уже и будем разбираться.

– Ну о будущем мы с вами обязательно поговорим… я думаю, как раз послезавтра. Спасибо, что согласились принять участие и приехали. У нас тут все всерьез. Так что держитесь крепко! – сказал Петр Леонидович и кивнул ему на прощание.

– А вы хотите еще о чем-то спросить? – обратилась к Илье Арина, видя, что, поднявшись, он замер в нерешительности. Она ободряюще улыбнулась ему. Сказать прямо, это было сногсшибательно, так что он едва не рухнул обратно в кресло. – Пожалуйста, спрашивайте!

– Да, я хочу… Наверное, да. Почему мне назначены два персонажа? И какой должна быть роль тени полковника Пестеля в этой игре?

Воскресным утром, тринадцатого, вскоре после ухода Оболенского и Николая Бестужева на квартиру Рылеева пришел полковник Трубецкой. Он хотел знать, на какие силы можно ему рассчитывать. Силы оказались немалыми: твердо были готовы к выступлению моряки Гвардейского экипажа, полк Измайловский, лейб-гренадеры, возможно Московский полк, имелась большая надежда на Финляндский полк и конную артиллерию, Михаил Пущин обещал вывести свой конно-пионерный эскадрон. Многие офицеры из других частей собирались противиться переприсяге и склонять нижних чинов к неповиновению. Чтобы их полки если и не участвовали в восстании, то, по крайней мере, не мешали бы тем, которые выступят. Это годится, сказал Трубецкой, для сражения трех полков мало – но нам совершенно не нужно сражение. Достаточно будет и одного полка. Знаете, до меня тут дошел рассказ о разговоре графа Милорадовича с Николаем в день, когда получили известие из Таганрога о смерти императора Александра. Страна не может жить без верховной власти, сказал Милорадович, мы все должны немедленно присягнуть новому государю, вашему брату Константину. На это великий князь ответил: разве графу неизвестно, что еще два года назад Константин отрекся от своих прав на престол и по завещанию Александра трон должен перейти к нему, Николаю? Я о таком не слыхал, сказал Милорадович. Тогда, продолжил Николай, нам необходимо сейчас же вскрыть секретный пакет с завещанием императора, который хранится в Сенате… Но ладно, не слыхал я, перебил его Милорадович, так и ведь народ не слыхал, и войско, и гвардия. А гвардия, вы сами знаете, любит Константина. Попробуй кто встать на его пути – не поймут и увидят прямую измену! И тогда им покажется долгом защитить священный трон для Константина Павловича. А уж гвардия, поверьте мне, ваше высочество, закон знает и свой долг знает. По закону престол у вашего брата, а если и есть какие-то закулисные бумажки, так они что – вчера были, а сегодня нет. Но как же воля государя, граф?! Покойные государи, отрезал Милорадович, не имеют воли. Так и присягнули. Тем же вечером у графа спросили, как это он решился так смело говорить с великим князем. И знаете, что он ответил? У кого в кармане (Милорадович вот так похлопал себя по груди) шестьдесят тысяч гвардейских штыков, тот может со всяким смело говорить! А нам с вами, усмехнувшись, продолжил Трубецкой, хватит и тысячи штыков – только бить ими придется решительно, быстро и точно.

Итак, повторим ваш план, сказал полковник Пестель, он кажется мне разумным и обещает успех. Якубович завтра ранним утром поднимает Гвардейский экипаж, заходит по пути за измайловцами, затем с этими частями он займет Зимний дворец и арестует императорскую фамилию. Великий князь Михаил, скорее всего, окажется там же, он наверняка приедет к часу присяги. Николая к тому моменту уже не должно быть в живых. Попытка узурпации трона, возмездие, сами понимаете… Меня интересует, перебил его Трубецкой, только военная часть плана. Хорошо, пусть так, продолжил Пестель, давайте дальше. Полковник Булатов с лейб-гренадерами занимает Петропавловскую крепость, с этим проблем не должно возникнуть – крепость охраняют караулы их же полка. Финляндцы и московцы, выйдя из казарм, идут на площадь к Сенату, там же собираются любые другие части, которые удастся взбунтовать. Все идут на площадь, где будем ждать мы сами и где вы, князь, принимаете командование. Финляндский полк берет под контроль Сенат: в здании стоят их караулы. Курьерами собираются сенаторы, которые провозглашают манифест. Все, игра окончена.

Точно ли удастся поднять солдат? – спросил Трубецкой. Офицеры-моряки, сказал Рылеев, за своих ручаются, если будет Якубович. Этот и покойников из могил поднимет. Он, конечно, артист: приударим, говорит, в барабаны, знамена развернем, вынесем из церкви хоругви и двинем на дворец. Еще наш кавказец убежден, что неплохо бы разбить кабаки, чтобы дело шло веселее. Но с ним будет Николай Бестужев и, скорее всего, буду я сам – думаю, мы сможем обуздать эти фантазии. Измайловцы говорят, что своих солдат подогреют, так что когда те увидят колонну Гвардейского экипажа на марше – тут ни полковой командир, ни батальонные их не удержат. Ветераны лейб-гренадер пойдут за Булатовым, а там и весь полк всколыхнется. В остальных частях услышат шум, он подстегнет сочувствующих, кроме того, наши офицеры связи постараются как можно скорее доставить к ним новости о возмущении. В Финляндском полку поручик Розен ручается за свой стрелковый взвод, в Московском полку есть наши ротные командиры. Да и вообще, вставил слово Пестель, солдаты охотно поверят в любую правду, которая им выгодна. Бестужев рассказывал мне, продолжил Рылеев, как они нынешней ночью ходили с братом по городу и говорили караульным, что законного императора Константина держат в цепях в Варшаве, что готов уже переворот, их прошлой присягой хотят подтереться, а вскоре объявят о новой – Николаю, но вся гвардия решила строго держаться прежней присяги и противиться измене, и что Константин Павлович прислал в Петербург с верным своим человеком письмо, где написано, что он собирался отменить крепостное право и срок службы нижним чинам установить в пятнадцать лет, поэтому вельможи и генералы заковали государя в кандалы и теперь хотят Николая. Солдаты отвечали одно: не можем знать, ваше высокоблагородие! А сами, говорил Бестужев, слушали так жадно. Они просты и доверчивы, как дети малые, сказал Трубецкой, мы в ответе за них. Поэтому и надо действовать решительно, максимально быстро. Важнее всего – удар на Зимний дворец… со всем сопутствующим. Мы должны бить прямо в голову, это разрушит их систему управления, тогда и остальные полки присоединятся без крови. Дворец – вот главная цель. И заложники, негромко произнес Пестель, да?

Рылеев мысленно отлучился к тому спору на общем совещании, когда обсуждали эту идею. Молодые головы возбужденно гудели. В истории о нас страницы напишут, восклицал Бестужев, мы все ляжем там на месте или принудим Сенат подписать конституцию! А еще надо бы нам прежде забраться во дворец! Вы с ума сошли, дворец должен быть священным местом, горячо возражал Батенков. Если солдат коснется дворца, его уже ни от чего удержать будет невозможно! Зашумели, схлестнулись многочисленные голоса в поддержку того и другого. Рылеев поглядывал на Трубецкого, молчал, плед не спасал его от озноба, он чувствовал, что жар – как некстати эта ангина! – растапливает его волю и крепко сжимает удушьем горло. Но князь сидел с отсутствующим видом, потягивая мелкими глотками лучший кяхтинский чай и будто бы не слыша окружающий гвалт.

Что вы думаете о Батенкове, Сергей Петрович, спросил Рылеев, возвращаясь в нынешний разговор, о бароне Штейнгейле? Меня немного беспокоит близость Якубовича и Батенкова. Вы знаете, что они несколько раз встречались и беседовали вдвоем-втроем? Мне не очень по душе, что они думают, будто мы поддерживаем их идею о демонстрации силы и затем о переговорах с правительством. И то, что они хотят трона для Елизаветы Алексеевны на тех или иных условиях. Сначала надо бы сделать первое дело, твердо сказал Трубецкой. Мы ждали такого дня десять лет, и теперь… И еще – это они с нами, а не мы с ними. Батенков будет нужен потом, он наша надежная связь со Сперанским и, может быть, даже с Аракчеевым. С вас Мордвинов, с него Сперанский, кое-кого сумею привлечь и я. Но все политические дискуссии, переговоры и возможные компромиссы мы оставим на пятнадцатое число. А завтра нам нужны только солдаты.

Мне кажется, князь, говорил Оболенский на квартире у диктатора спустя несколько часов, что Булатов подозревает в вас стремление после успеха восстания сменить мундир полковника на мантию монарха. Вот как, и что же, спросил Трубецкой, питает его подозрения? Нам действительно стоит беспокоиться об этом? Ваша фамилия, ответил Оболенский, вот что питает его подозрения. Ну с ней-то я ничего не могу поделать, сказал Трубецкой. Однако я надеюсь, что эти колебания не повлияют на его решимость действовать в соответствии с планом и вести лейб-гренадер на крепость. Мы любой ценой должны не допустить воцарения Николая. Да, он будет говорить в Государственном совете о силе стабильности, о преемственности, о развитии. Только вот назавтра после восшествия на престол он скажет: «Россия – это я!» А должен бы сказать, обратившись к любому из миллионов подданных: «Россия – это вы!» Так пусть не один, а эти самые миллионы и решают, каким быть дальше нашему Отечеству. Поэтому – любой ценой. Скажите-ка, князь, а достаточно ли надежен Каховский? Я в нем уверен, сказал Оболенский. Он совершенно одинок, он беден, а Рылеев нежен и добр с ним и щедро открыл ему свой кошелек. Хорошо, ответил Трубецкой, я подробностей знать не хочу. Пусть каждый просто делает то, что ему назначено.

Ну почему все-таки не начать раньше, ночью, опять твердил свое Каховский, когда остальные разошлись и они остались наедине, почему бы не взять их всех теплыми в мягких постелях? Никто и пикнуть не успеет – дворец наш! Пойми, убеждал его Рылеев, все наши офицеры говорят, что они не смогут поднять свои полки и экипаж прежде, чем объявят новую присягу. Держаться присяги Константину – вот то единственное, что точно подействует на сердца солдат. Слухи вьются, шепоток бежит по казармам, курок взведен и порох уже на полке. Осталось только высечь искру, но тут мы не можем позволить себе осечки. Потом, скорее всего, придется действовать по обстоятельствам, однако начинать можно только наверняка. Я тоже не люблю ждать, поверь мне, но увы, мы вынуждены уступить им первый шаг. А ты встречай великого князя утром на Дворцовой и сделай все, как надо. Я буду там, горячо воскликнул Каховский и обнял его, только уж и вы потом не проспите все! Я одну жизнь заберу и охотно свою отдам, но тебе не прощу, если моя жертва окажется напрасной. Никаких переговоров, ни-ка-ких, слышишь! С этими вашими филантропами ничего не сделаешь, тут надобно просто резать – и все! Истребить под корень всю фамилию, когда оно потребуется для блага Отечества. Друг мой, сказал ему на прощание Рылеев, ты одинок на земле, и я знаю, как ты самоотвержен, твоя рука не дрогнет. Убей – и пусть поначалу нам придется отречься от тебя, осудить высокий подвиг как преступление… но верь твердо, пройдет время, и благодарная Россия в веках будет гордиться твоим именем!

Оставшись один, Рылеев вдруг отчего-то вспомнил о недавно поразившем его случайном совпадении. Новость о том, что император Александр отдал концы, получили в Петербурге около полудня двадцать седьмого ноября. К тому времени блистательный тиран (которого, впрочем, язвительно заметил Пестель, ты сам несколько лет тому назад именовал творцом добра, витязем правды и свободы), так вот, сей порфироносный витязь был к тому полудню уже восемь суток как мертв – он испустил дух девятнадцатого числа. И в тот же самый день, девятнадцатого, в Петербурге скончалась от чахотки молодая девица-поэт Лиза Кульман, о чем Рылееву сообщил Александр Бестужев, слыхавший о том во дворце, где юная писательница пользовалась расположением и благосклонностью супруги государя, императрицы Елизаветы Алексеевны. Сочинения Лизы, вспомнилось, как-то приносил ему для альманаха «Полярная звезда» ее старый наставник-немец, чье имя Рылеев запамятовал. Стихи эти были, сказать по правде, плоскими, наивными и беспомощными. Исполняя долг соредактора, он все-таки познакомил с ними и Бестужева, но немцу, разумеется, отказал – под предлогом того, что материал нового номера уже весь собран. И вот теперь та семнадцатилетняя милая девочка умерла в один день с мужем своей царственной покровительницы. Он поймал себя на том, что чувствует какую-то неясную вину перед обоими. Ты сейчас, со вздохом сказал Пестель, впустую тратишь время, раздумывая о жизни, которая уже завершилась. Лучше посвяти его той жизни, что вот-вот должна начаться.

Воспоминания оборвал неожиданный визит Александра Бестужева и вернувшегося с ним Каховского. У меня был сейчас Якубович, от дверей кабинета выпалил Бестужев, он отказался вести Гвардейский экипаж на дворец. Почему, омертвело спросил Рылеев, чем он обосновал свой отказ? Сказал, только тем, что иначе прольется много крови, ответил Бестужев, что нам следует собрать полки у Сената, бить в барабан и вызвать Николая на переговоры. Обещал, что будет со всеми на площади. Рылеев прикрыл глаза и покачал головой. Он сразу все понял, он знал, что такое возможно, но до конца не верил в это. Их с Трубецким расчет на ту самую важную тысячу штыков, которая нанесет первый и главный удар, исчезала, как мираж. Под вопросом теперь оказывался и выход измайловцев. Своим единственным словом Якубович лишил заговорщиков двух частей, на которые больше всего рассчитывали. А что Булатов, негромко спросил Пестель, он-то будет ли со своими? Бестужев пожал плечами. Каховский, прищурившись, смотрел в одну точку. Пожалуй, стоит остановить эту странную пьесу, пока еще не стало по-настоящему поздно, сказал Пестель. Лучше умереть, зло воскликнул Каховский, чем не участвовать! Ладно, Пестель кивнул, только много народу с собой не забирайте. Рылеев долго молчал, потом тихо сказал, что страшно… и все-таки надо. Мы все будем на площади, а там пусть распоряжаются Трубецкой и судьба. Шансы на успех у нас пока остаются. Он коротко взглянул на Каховского. Бог за правое дело!

8

Сны все петляли вокруг да около, никак не решаясь приблизиться и мягко, с заботой дотронуться, словно мама в детстве, до его разгоряченной головы. После того как товарищи разошлись, он на скорую руку принял душ, устроился поудобней под легким одеялом и не задумываясь закрыл глаза. Представил, замирая, что стоит один посреди темного и заколдованного ночного леса. И там, в лесу, заплутавший тоже закрыл глаза, пытаясь услышать тихое лиственное дыхание… Время шло, но в белесых сумерках он до сих пор ворочался с боку на бок вместе с внутренним своим ежом. Рылеев покойно и ровно спал, будто завтрашнее утро вообще не касалось нашего поэта. А вот ему самому никак не удавалось избавиться от надзора: тревога не отпускала, ночь-альбинос бдительно глядела на него из-за неплотно задернутых штор. Надо было что-то с этим делать. Он встал поправить занавес, затем накинул халат и вышел с кружкой в коридор, чтобы набрать из кулера кипятка. Везде стояла абсолютная тишина: ничто не шумело – ни вода, ни вентиляция, – не шевелилось, не поскрипывало, не тикало. Весь особняк был похож на какое-то глубокое сонное царство. Или на усыпальницу.

Внезапно ему почудился неясный звук за одной из дверей в конце коридора. Он подошел ближе, прислушался – тихо, ничего, морок. Положил ладонь на изогнутую ручку. Дверь ожидаемо оказалась закрыта. Тогда он нашарил на груди маленький ключ, который теперь всегда носил с собой – на шнурке вместо нательного крестика. Не сразу, с трудом вставил ключ в замочную скважину и попробовал провернуть. Нет, конечно же, не вышло. Но в ту секунду, когда он уже поднял руку, чтобы бегло – раз-два-три – постучать, дверь открылась. Перед ним стояла Арина в шелковом лазоревом халате до середины бедра. Похоже, и она до сих пор не ложилась.

– Чем ломать замок и ломиться, может, стоило просто постучать? – Предполагалось, что это прозвучит укоризненно и строго, но даже упрек в ее голосе звучал чарующе.

– Я как раз и собирался… Не знал, есть ли здесь кто.

Смутившись, он опустил взгляд и увидел двух черных филинов, вышитых на полах ее халата, а затем глаза скользнули ниже – и тут же, от коленей, метнулись вверх с опаленными ресницами. «Ох ты, бог ты, а я б её б, – вспорхнула – вот черт, не успел ухватить! – мятежная райская мысль.

– …вспахал, да? – насмешливо уточнила Арина. – Подходящий глагол?

Боже. Неужели. Он. Произнес это вслух?!

– Не стоит о таком говорить в дверях, да и вообще держать гостя в коридоре не очень вежливо, я сразу чувствую себя какой-то воблой и мегерой. Я одна, проходите. – Она отступила на полшага в сторону и взглянула на пустую кружку в его руке. – А может, вина?

– Да, было бы неплохо, – сказал он, должно быть, пунцовый от стыда, силясь не отвести взгляда от колдовского сияния этих глаз, – знаете, никак не могу уснуть.

– Красного или синего?

Он задумался.

– Как себе.

Шагнуть к ней ему все еще не удавалось. Голова, будто после контузии, медленно восстанавливала свои системы управления и связь с периферией. По крайней мере, пыталась.

– Арина Яковлевна… – Он трепетно подбирал слова, чтобы снова не оплошать.

– Теперь-то уж можно Арина. После «ох ты, бог ты»…

– Хорошо, Арина. Так вот. Вы простите меня. Я здесь не за тем, не потому, чтобы…

– Да конечно, не переживайте! – Она махнула рукой и расхохоталась, запрокинув голову. – Ничего и не будет, ну мы же не в книжке. Все хорошо, входите смелее! Расскажете мне за кружкой вина, как там прошел день вашего тайного общества.

В мире снаружи, наверное, уже рассвело, но рулонные шторы блэкаут на всех окнах бережно хранили для них двоих темную комнату. В матовой мгле они сидели рядом на небольшом глубоком диванчике, и силы тьмы, эти первобытные силы, как пружину, медленно сжимали пространство между ними. Притяжение, Ньютон, испытания, яблоко, искушение, еще какая-то чепуха колесом вертелась у него в голове, пока он невозмутимо рассказывал ей о том, как кропотливо собирали они с товарищами свой пазл, кусочек к кусочку, человечек к человечку, и о том, что Трубецкой до сих пор ничего не знает, но весь этот пазл уже разлетелся от одной плюхи, и его совершенный план тоже летит вместе с ними со всеми в бездну, кубарем катится к чертям, рассыпается в прах, да, в прах, потому что завтра им останется только с честью умереть. Арина молча поднялась, на миг оперевшись о его колено, и отошла к письменному столу – долить вина. Столетия пролегли сейчас между ними, и можно было отсюда безрассудно разглядывать ее всю. Обернувшись, Арина поставила бокал на стол и, показалось ему, коснулась пальцами узла на лазоревом пояске. Ну уж нет, он не хотел такого допустить – и тотчас порывисто поднялся на ноги. Бушующее внутри пламя расправляло и выпрямляло тело, нечеловеческие мышцы наливались тугой, подрагивающей силой, мощные крылья, взбивая густеющий воздух, выгибали ему спину. Этой колдунье не нужно было звать его – все невозможное он сделал сам.

– Мужчины властвуют днем, – усмиряя дыхание, сказала она, когда пружина наконец разжалась, – а женщины ночью. – Арина провела ногтем по его шее, оставляя тонкий белый след от подбородка до ключицы, и усмехнулась. – Кавычки закрываются. Это же так занудно и пошло. Все живое в жизни происходит без слов. Не ты написал, нет?

Он, не открывая глаз, устало и блаженно покачал головой, на всякий случай, правда, закрепляя для себя прищепку в памяти. Может, когда и напишет. Но сейчас ему надо было как-то сберечь свою ночную награду. Пряное тепло ее поцелуя. И дымный аромат мирры. И покорный бархат фиалки. И – сюрприз на запястье – свежесть кувшинок в лесном пруду. Мерцая, еще не воплотившись, он вдруг услышал три коротких пластиковых щелчка. Отстранился, осмотрелся – около ее бокала и бутылки, которые сохранились на столе не иначе как чудом, с удивлением заметил канцелярский нож, кажется, выпавший из разжавшихся пальцев.

– Что… это? – недоумевая, спросил он.

– C'était la mort, mon cher colonel. – Арина невинно улыбнулась. И губы юной черкешенки пылко подтвердили, что все здесь наяву.

9

Первыми с утра пришли Оболенский и офицер связи от лейб-гренадер, который доставил известие о том, что полковник Булатов передал им сообщение не дожидаться его и действовать самостоятельно: поскольку, писал Булатов, у него нет законных оснований быть в казармах, то его присутствие может вызвать подозрения начальства и сорвать выступление, поэтому он не приедет в полк к присяге, а встретит его уже по пути от казарм к площади. Надо бы Трубецкому узнать об этом, горько сказал Оболенский, и об отказе Якубовича вести моряков на дворец тоже. Рылеев только молча кивнул. Отправив Оболенского объезжать части, на которые у них еще оставалась надежда, они с Пестелем отправились к диктатору. Князь Сергей Петрович выслушал новости не дрогнув. Мне хотелось, холодно сказал он, чтобы все участвовали в моем замысле. А у каждого оказался свой. Похоже, Батенков убедил их, что переговоры имеют больше шансов на успех, чем удар. Похоже, эхом откликнулся Пестель, эти двое храбрецов решили между собой, что они не хотят нести лично вас на своих плечах к трону. Трубецкой глянул на него исподлобья, как будто хотел напомнить о бонапартистских замашках самого Пестеля… но препираться не стал. Если что будет, спросил Рылеев, если все же полки выступят, то вы ведь к нам придете? Ничего не может быть теперь, тихо ответил Трубецкой, что может быть, если выйдет к Сенату одна рота, ну две? Пока не все наши козыри на столе, сказал Рылеев, и мы на вас надеемся, князь.

На обратном пути они встретили на пустой еще площади Каховского. Он наворачивал круги у монумента и растирал замерзшие ладони. Что случилось, воскликнул Рылеев, почему ты здесь?! Ты же обещал мне быть на Дворцовой! Да, ответил Каховский, и я был там. И что, спросил Рылеев, Николай читал манифест? Читал, сказал Каховский, а я стоял прямо перед ним в трех шагах. Между нами никого не было, никто не успел бы мне помешать. Только вот великий князь вышел к людям не один, семья была с ним: две дочки мерзли позади вместе с бонной, жена, держа на руках малышку, стояла рядом, а с другой стороны – мальчик лет семи. Это смутило меня, но пистолет был уже в моей руке, курок взведен, я держал его за пазухой. Чего же ты ждал?! Я знал, что не смогу выстрелить в глаза детям, – поэтому ждал, когда Николай закончит читать и все они повернутся ко мне спиной, чтобы идти обратно во дворец. Дело уже шло к развязке, как вдруг мальчишка зачем-то взял отца за руку – и я заметил, как тот, не останавливая чтения, нежно сомкнул пальцы и слегка пожал ладонь сына. Прости, Рылеев, вдох мой перехватило, и ком подступил к горлу, я не смог выстрелить. Своего отца я мало помню, но иногда, знаешь, мы идем с ним вдвоем домой по тропинке через сон, через луг, на Смоленщине это, в голопятой нашей Старинке, и там лето, зной, огромные стрекозы гудят и кружатся рядом, а я еще мелкий совсем, пискля, едва штаны не испачкал с этих прозрачных чудищ. Тогда отец, большой, надежный и сильный, берет меня за руку, наклоняется и что-то ободряюще говорит – а я потом всю жизнь пытаюсь вспомнить, что же он сказал. И вспомнить не могу. Каховский умолк. И что, спросил Рылеев, дальше-то что? Дальше Николай закончил чтение, сказал Каховский, свита обступила его и семью, подъехали верхом несколько генералов, народ в основном помалкивал. Они все вернулись во дворец, а я бросился сюда. Здесь буду с вами до конца.

Все было кончено уже скоро. Граф Милорадович не спасся от пули, но попыткой укротить восставших спас свою репутацию. Молодой государь действовал решительно и быстро, окружив площадь верными частями и до последнего рассчитывая обойтись без большой крови. Впрочем, этого ему не удалось. Пушки гвардейской артиллерии ударили прямой наводкой, картечь не разбирая косила собравшихся зевак и мятежников, рассеяв взбунтовавшихся матросов, гренадер и несколько рот Московского полка. Свинцовые картечные шарики оставили десяток-другой сколов на гранитной скале, над который вздернул на дыбы Россию ее первый император и основатель гвардии. Все остальные следы восстания городские службы убрали за несколько часов. За общим обедом Петр Леонидович и Арина поздравили карамзинистов с успешной игрой, предложив всем сейчас немного отдохнуть, а к пяти часам собраться в саду у ротонды для обсуждения и разбора.

После обеда Илья решил вздремнуть полчаса, но прибрало его всерьез – сказалось нервное напряжение последних двух дней, сказалась и короткая – часа два, не дольше – прошлая ночь. Спал он безмятежно и сладко, а проснулся оттого, что двое здоровяков из охраны усадьбы крепко его держали, а третий вязал Илье руки за спиной. На его возмущенные крики и вопросы никто из них не реагировал. Они вытащили его из комнаты и отвели в сад, где у ротонды были расставлены рядами полтора десятка стульев. Неподалеку на лужайке, видимо в качестве декорации, стояла виселица с эшафотом, добротная, эргономичной конструкции, как будто бы разработанная инженерами ИКЕА. Высокий аккуратный помост со ступеньками, столбы с обеих сторон, между ними перекладина, с которой свисали три петли из толстой пеньковой веревки. Илью любезно подвели к этому помосту и, накинув на головы черный тканевый мешок, оставили стоять на месте будущей экзекуции. Господи, да зачем это, с набухающей злостью подумал он, не театр, а цирк какой-то! Надеюсь, хотя бы не Колизей. Спустя несколько минут он попытался сделать пробный шажок вперед, но тут же почувствовал на плече цепкие пальцы своего сторожа. С кистевым эспандером этот преторианец, похоже, не расставался даже на ночь. Илья услышал вдалеке голос карамзиниста, который играл Каховского. Кажется, неудавшегося цареубийцу тоже вели сюда к сцене, а тот через шаг на другой крыл всех матом. Голос приблизился, теперь соратник стоял рядом.

Через некоторое время в саду стала собираться вся группа. До слуха Ильи долетали обрывки разговоров. Кто-то из подходивших игроков был удивлен увиденным у ротонды, другие нет. Солнышко припекало, ощутимо нагревая черную холстину. Наконец мешок сдернули с головы. Все уже расселись, в первом ряду с краю сидел Комарович, его глаза были закрыты, лицо не выражало никаких чувств. Петр Леонидович был один. Он же ничего этого не увидит и не услышит, сообразил Илья. Значит, заключительное действие игры предназначалось только для остальных. Но может быть, Комарович и понятия не имеет, что здесь сейчас происходит? Илья обернулся к охраннику и тихо спросил:

– Простите, не знаете, а где девушка, помощница хозяина усадьбы? Что-то не вижу ее.

– Арины Яковлевны не будет, – флегматично ответил тот, – она в тренажерке своей.

Спокойнее не стало. Шепоток в рядах постепенно стих.

Сидевший рядом с Комаровичем Николай, знакомый Илье в будущем моряк, а ныне император всероссийский, поднялся на ноги, расправил широкие плечи и, повернувшись к зрителям, начал читать по принесенной кем-то из персонала бумаге. Верховный уголовный суд, назначенный волей государя императора, размеренно и громко читал Николай, рассмотрев донесение следственной комиссии по делу о злоумышленных обществах, имевших умысел на потрясение империи, на ниспровержение основных законов Отечества и на изменение всего государственного порядка, постановил следующее. Признать виновным полковника Пестеля Павла Ивановича в умысле на цареубийство с истреблением всей императорской фамилии и поиске средств к тому. Признать виновным отставного подпоручика Рылеева Кондратия Федоровича в умысле на цареубийство, истребление или изгнание всей императорской фамилии и поиске средств к тому с назначением исполнителем установленного лица. Признать виновным отставного поручика Каховского Петра Григорьевича в умысле и покушении на цареубийство, а также в умышленном убийстве и ранении нескольких военных и гражданских чинов. Кроме того, признать виновными полковника Пестеля, отставного подпоручика Рылеева и отставного поручика Каховского в организации вышеозначенных злоумышленных обществ, а двух последних также в подготовке к вооруженному мятежу, в составлении его планов, в подстрекательстве нижних чинов через их начальников к неповиновению официальной присяге государю императору и в личном участии в вооруженном мятеже, произошедшем четырнадцатого числа декабря месяца в Санкт-Петербурге. На основании вышеизложенного и в соответствии с законами Российской Империи приговорить государственных преступников полковника Пестеля, отставного подпоручика Рылеева и отставного поручика Каховского к смертной казни четвертованием. Вместе с тем верховный уголовный суд оглашает, что по ознакомлении с настоящим приговором государь император и самодержец всероссийский Николай Первый в силу принятого им на себя долга правосудия и согласно с чувством монаршего милосердия собственным указом постановил вместо мучительной смертной казни четвертованием названных выше государственных преступников Пестеля, Рылеева, Каховского за их тяжкие злодеяния повесить. Приговор привести в исполнение.

Когда их вели на эшафот, Илья споткнулся на ступеньках. Навернулся бы он от души – спасли только надежные руки конвоиров. Поднявшись наверх, он заметил, что Комарович ушел с кем-то в ротонду и сейчас стоял там к ним спиной. Зрители из рядов смотрели на эшафот с любопытством, да и самого Илью теперь занимала эта странная церемония. Интересно, нечаянно подумал он, а если бы мы победили? Что, здесь стояли бы тогда граф Милорадович с великим князем? Ну не может же быть, чтобы такое грандиозное сооружение впустую заказывали – по-всякому нашли бы применение. Где-то же эту виселицу изготовили, хранили. Так могли победить, были шансы? – как узнать, это не кассета, назад не отмотаешь. Послушаем, что мастер скажет на обсуждении, решил Илья. Ну уж там-то она должна будет появиться после своей тренировки?.. Затем на них опять надели черные мешки, накинули петли и затянули на шеях. «Честь, польза, Россия!» – хотел было выкрикнуть он, но Пестель его одернул, шепнув, что это будет самая паршивая театральщина. Как там сказала ночью Ариша – ведь «живое без слов»? Каховский тоже молчал, больше не матерился, правда бросил ему неразборчивое словцо за минуту до темноты. «Кто-то играет, кто-то умирает», – ответил за него Пестель, который был ближе и, наверное, расслышал. Вообще говоря, Илья скорее верил в то, что он все еще дрыхнет у себя в гостевом номере. Разве что эта крученая пенька больно сдавливала шею во сне. И поскрипывал помост под ногами, когда он пытался встать, насколько это было возможно, удобнее. Что ж, любой спектакль надо играть до конца. Петля наверняка развяжется, когда упадет люк, а под эшафотом спрятаны гимнастические маты – надо будет только сгруппироваться. Странно, что их об этом не предупредили, думал Илья. Но видимо, организаторы очень уж заботятся о полном правдоподобии. Метод погружения или как там он называется? Примерно так же Илья делал и сам, когда надевал аниматорский мундир: побольше ярких, живых и подлинных впечатлений – вот что нужно и зрителю, и актеру. Чьи-то пальцы еще раз поправили веревочный узел на его шее, затем по доскам простучали веские шаги – невидимый человек сошел с помоста. Илья вспомнил пояс на лазоревом халатике с черными филинами, усмехнулся. Там тоже был бутафорский такой узелок, понарошку.

Часть четвертая. Поединок

Неужели вон тот – это я?

ВЛАДИСЛАВ ХОДАСЕВИЧ

1

– Привет, современники! С вами снова подкаст «Памяти Гильгамеша». Здесь говорят те, кто жил прежде нас, но удивительным образом все еще находится рядом. Сегодня мы узнаем, как сложилась дальнейшая судьба мальчика, который в девять лет полностью утратил зрение и слух в результате перенесенного менингита. Слово нашему гостю.

Через год после того, как случилось мое превращение, нашу семью постигло несчастье. Мой отчим был обвинен то ли в растрате казенных средств, то ли в подделке документов в своем департаменте и заключен под стражу. Матушка не вынесла такого позора и бросилась в Неву с Николаевского моста. Илюшу после трагедии забрала к себе его бабушка, теща Льва Михайловича. Но до меня и до Ляли ей никакого дела не было, так что нас отправили в сиротское отделение при Воспитательном доме. То, что нас с сестрой при этом не разлучили, стало вторым маленьким чудом в моей жизни. Проблема заключалась в том, что Воспитательный дом в Петербурге уже три десятка лет принимал исключительно девочек, а мальчиков-сирот везли в интернат в Гатчине. И только чрезвычайными хлопотами Владимира Михайловича Кернига, под чьим врачебным наблюдением и попечением я уже год как находился, нам с Лялей удалось тогда не потерять друг друга. Доктор Керниг, по счастью, оказался близко знаком с новым главным врачом приюта – Василием Ивановичем Фребелиусом. Владимир Михайлович лично привел нас обоих к нему, умоляя, во-первых, помочь зачислить в приют Лялю, чей четырехлетний возраст уже вдвое превышал установленный ценз (здесь, возможно, отчасти сыграло свою роль и всепобеждающее обаяние самой крохи, немедленно очаровавшей доктора Фребелиуса). Кроме того, Керниг просил не разлучать девочку с ее братом-инвалидом, то есть со мной. Эти дети, говорил он, связаны между собой крепче, чем сиамские близнецы; возможно, то, что я наблюдал между ними в течение последнего года, нельзя объяснить в рамках физиологии и современной медицинской науки, но они как будто бы срослись сердцами, продолжал он, так что даже попытка их разделить будет губительна для обоих. Вняв мольбам коллеги и взгляду Ляли, доктор Фребелиус осмотрел меня, убедившись в моей умственной полноценности и хорошем развитии, поразмыслил, что тут можно устроить, и обещал свою помощь. Он жил на казенной квартире при Воспитательном доме и выделил в ней для меня небольшую комнатку, чтобы мы с Лялей остались как можно ближе друг к другу.

Там я и прожил следующие шестнадцать лет. Вскоре под руководством доктора Кернига Ляля научилась говорить со мной через руки. С тех пор каждый вечер мы обменивались впечатлениями прошедшего дня: она спешила поведать мне о своих играх и классах, я рассказывал ей сказки и истории – те, что читал раньше, или новые, которые выдумывал нарочно для нее. Василий Иванович был со мной по-отечески заботлив. Впрочем, большую часть суток доктор Фребелиус проводил в своем больничном ведомстве, да и по медицинской специальности он был окулистом, так что в действительности мало чему мог меня научить или чем-то помочь в моем положении, однако прислуге он перво-наперво строго указал следить за моим питанием и времяпрепровождением. Как только с помощью доктора Кернига я освоил шрифт Брайля, Василий Иванович стал регулярно выписывать своему приемышу отпечатанные для слепцов издания. И поскольку на русском языке их тогда еще не существовало вовсе, то жизнь я продолжил изучать по-французски. Любимыми моими книгами были словари и энциклопедии. Кроме собственной интеллектуальной эволюции я предусмотрительно черпал в них множество новых историй для Ляли: о древних богах и богинях, что правили человеческой жизнью до Христа Спасителя, об удивительных животных, об ангелах и феях, об обычаях иных народов, населяющих вместе с нами этот мир, о могущественных царях и о красавицах минувших дней. Сказать по правде, я просто всегда боялся, что сестра вырастет, превратится из девочки в девушку, начнет выходить из нашего приюта в большой мир и однажды заскучает со мной. Так что – я отчетливо понимаю это теперь – своими рассказами старался, как в свое время Шахерезада, отодвинуть тот день насколько можно дальше. Когда заканчивались сказки, на помощь приходили чудеса. Для меня они были просто фокусами, но сестре, я надеялся, казались подлинным волшебством. Например, я просил ее дать мне потрогать несколько предметов: допустим, столовую ложку, варежку, тетрадь, яблоко, монету. Затем она должна была загадать один из них и отложить этот предмет в сторону. Я принимал таинственный вид, делал руками гипнотические пассы – и угадывал ее выбор, что неизменно приводило девчонку в восторг. Иногда Ляля подозревала, будто я каким-то образом подглядываю за ней, но всегда убеждалась, что такое, увы, невозможно. Впрочем, один раз из десяти я старался нарочно ошибиться – чтобы ей не наскучивало наше развлечение. Для меня оно было несложным, в своей бесчувственной темноте я давно тайком научился мысленно ощупывать время не только вокруг, но и немного перед собой или позади себя, находя там разгадку.

Затем мы с Лялей повадились играть в шмыглов, то есть в прятки, и в секретики, когда брат с сестрой – последние оставшиеся члены таинственного общества – прятали где-нибудь в квартире доктора Фребелиуса святое древнее сокровище. А однажды на Рождество я подарил ей волшебную палочку, которую смастерил из простого карандаша. Палочка эта, сказал я, была не обычной, не такой, как у всех чародеек, а «отложенной»: она исполняла загаданное ровно через год, минута в минуту. Впрочем, чтобы палочка сработала и наколдованное сбылось, необходимо было исполнить за это время еще некоторые условия. Ляля, конечно, о них всегда забывала и потом искренне сокрушалась, какая же она растяпа! – что ж, зато я прекрасно помнил все ее заветные желания.

Доктор Керниг, кроме того что иногда по-дружески заглядывал в гости к Фребелиусу, по-прежнему раз в неделю совершал и «официальные» визиты к своему растущему пациенту. Причем делал это он совершенно бескорыстно. Если раньше, в первый год его работы со мной, родители щедро оплачивали каждое посещение, то теперь – будь я даже и полноправным воспитанником пансиона – средств на подобные расходы в бюджете Воспитательного дома, разумеется, не было. Между тем Владимир Михайлович все так же осматривал меня, отслеживал уровень моего физического и умственного развития (и то и другое он с удивлением аттестовал не иначе как «превосходное»), продолжал вести журнал своих многолетних наблюдений. Когда я стал старше, он охотно рассказывал мне об общественных и культурных новостях, решив, видимо, что мне пора знать, что за жизнь меня окружает.

А я понемногу возвращался обратно в эту самую жизнь. Времени у меня было много, а вот брайлевских книг – меньше, поэтому все их я перечитал не раз и не два. Я продолжал сочинять сказки для Ляли вперемешку с историями для своих невидимых солдатиков, которых давным-давно подарил на прощание Илюше. Полюбил лепку – глину для нового увлечения мне всегда доставляла экономка. Мне удалось довольно быстро навостриться помогать прислуге по дому – в надежде приносить хоть какую-то пользу людям, вместе с которыми я жил. Поскольку доктор Керниг полагал, что физическое развитие некоторым образом компенсирует мою неполноценность, в квартире устроили для меня небольшой спортивный уголок. Там я продолжил свои занятия гимнастикой да так к ним пристрастился, что год от году просил себе все более тяжелые гири и гантели. К пятнадцати годам я мог обойти на руках всю квартиру пятью кругами, приседал и отжимался по сотне раз, играючи кружил двумя полуторапудовками.

Когда пятнадцать исполнилось уже Ляле («А ты не зови меня Лялей, – однажды важно сказала мне она, – я хочу быть теперь Нинлиль – госпожой обличий!»), доктор Фребелиус добился для нас с ней разрешения по воскресеньям отлучаться из Воспитательного дома на прогулки по городу. Девочка моя подрастала красавицей, да, я пылко воображал себе ее красоту. Зная, что только она – мой единственный дом на свете, и понимая, как мне это необходимо, Ляля с детства позволяла мне осязать ее. И я обожал, отмечая малейшие случившиеся изменения, подолгу разглядывать подушечками пальцев каждую черту милого лица, пряди волос, шею, плечи. Лялина природная девическая полнота казалась мне совершенной. А нежнее всего я любил ее руки – высший орган моих чувств. Ради сестры я был готов на любой подвиг, шалость, чудачество, безумство. Как-то мы гуляли с ней вдвоем по тому же самому Летнему саду, чьи аллеи еще помнили наши детские прогулки в сопровождении мадемуазель, и вдруг Ляля остановилась, а некоторое время спустя весело – я давно научился определять ее настроение по почерку пальцев – сообщила мне, что молодые господа устроили здесь небольшое соревнование с целью определить самого сильного между ними в борьбе на руках. Один из них, вероятно, восхищенный моим могучим телосложением, предложил и мне испытать свою силу. Ляля добавила, что она пообещала этому господину узнать, не хочу ли я посостязаться с ними. Мне, если честно, нравилось просто и покойно бродить с ней по аллеям, так что большого желания развлекаться подобным образом я не испытывал, однако, как всегда, спросил ее совета. Сестра ответила, что ей это было бы потешно. Она добавила, что будет болеть за меня и что абсолютно уверена в моей победе. Потому что в сравнении со мной все эти господа борцы просто хиляки. Тогда я попросил ее выяснить у них, на каких условиях проходит поединок, и затем подробно пересказать. Правила рукоборья оказались несложными, так что единственным встречным условием я попросил разрешить мне перед схваткой осматривать руками моего соперника. Они похохотали над этой причудой, однако согласились.

Я боролся трижды – и трижды легко победил. Рекогносцировка была моей тайной хитростью: слабость оппонента я понимал еще до того, как наши руки сцеплялись в захвате. Стоило мне ощупью разведать лицо и тело будущего противника – его характер, и воля, и замыслы со всеми их уязвимостями тотчас оказывались передо мной как на ладони. У человека напротив не было ни малейшего шанса – словно бы мы играли в преферанс и я физически видел все его карты насквозь.