Фаюм

– Я? – Илья удивленно усмехнулся. – Ну нет! Почему так решили-то?

– М-м… Да просто выправка у вас.

– Это только наследственное. Гены.

– Ясно. Я сам на флоте. Правда, служу там по инженерной части. Инженер-майор, так это при Союзе называлось, кажется. Может, поэтому еще подумал. – Сосед обаятельно улыбнулся. – А вы?

– Я… – Илья на долю секунды запнулся, – ну если одним словом, писатель.

– Ого! Известный?

– Как сказать. Смотря кому. – Илья хмыкнул. – Плюс-минус тысяче человек, наверное, да. Ста сорока пяти миллионам, конечно, нет. А у меня, кстати сказать, отчим в подплаве всю жизнь отслужил.

– Так значит, и в самом же деле гены! – Сосед дружелюбно расхохотался и легонько хлопнул его по плечу. Протянул громадную раскрытую ладонь. – Николай. Можем на ты?

– Илья. – Он крепко сжал протянутого ему «краба», кивнул. – Конечно, можем. Какими ветрами тебя под землю занесло?

– Да как-то подумал я про себя, вот везде ты, Николай Палыч, бывал: по земле ходил, по воде, под водой, в горах на Кавказе, было дело по молодости, год почти провел. Надо бы и под землю спуститься дольше, чем на полчаса в метро. С диггерами связываться что-то мне как-то так себе. А тут, оп, случай подсунул эту поездку, все серьезно, все официально. Ну любопытно же.

Николай указал на окошко, за которым как раз пролетала мимо них одна из станций будущей седьмой линии. Из пятого купе выглянула старушка, покрутила головой, осторожно протиснулась мимо мужчин – отнести мусор в контейнер. Проходя обратно, задержалась на них взглядом.

– Может, зайдем? – Сосед кивнул головой в сторону своей двери. – А то мы тут перегородили все. Я попрошу чаю-кофею нам принести. Или ты не один едешь?

– Да пока один. – Илья колебался секунду. – Давай. Сейчас, телефон возьму с собой, чтобы жена меня не потеряла. И попроси там их, чтобы музыку свою потише сделали, а? – добавил он.

Телефон, правда, показывал, что сотовой сети нет вообще. Он вдруг сообразил, что, видимо, на платформах новой линии еще не установили базовые станции, а в тоннелях пока не протянули кабель. Убрав в рюкзак бессмысленный кирпичик и покумекав, Илья принес из уборной лист бумажного полотенца, достал ручку и написал Марусе несколько слов.

Подалёку от нынешних мест

Полвека назад, в первые годы после войны, по нечетной стороне центральной улицы появились два новых дома. Строили их австрийцы-военнопленные из лагеря, и горожане прозвали эти дома «венскими». Имя архитектора беглая людская память, увы, не сохранила.

Каменные двойняшки были похожи на приехавших издалека переселенцев в большом городском общежитии. Приземистые, трехэтажные, не по-здешнему ладные, с порталами и колоннами у каждого из двух парадных, с просторными открытыми лоджиями по бокам, на которых летние ветра играли с занавесками или бельем, – даже и в старом центре эти дома казались между соседей чужаками не от града сего. Как если бы они пытались говорить на том же самом, что и все вокруг, каменном языке, но едва уловимый акцент или неотчетливые особые приметы неизменно их выдавали.

Двор на два дома был общим – узким и длинным, с маленькой детской площадкой: песочница, какие-то простенькие качели, горка. По другую сторону двора тянулся во всю его длину дощатый забор с двумя проходами в проулки. За забором все заросло частным сектором – пожилыми домишками с их палисадниками, калитками, осторожно-злыми-собаками, облаками, банным дымком по субботам и кустами сирени. Если идти проулками насквозь – ноги доведут до оврага и мостика, за которым, отсюда нам не видная, стоит двухэтажная школа из бурого кирпича, тогда, после войны, еще восьмилетка.

Маруся впервые попала в один из «венских» домов полвека спустя, в конце сентября, в пятницу. Их новый англичанин, Старцев, болевший с понедельника, позвонил завучу и попросил, чтобы ребята собрали тетрадки с домашними топиками и кто-нибудь занес их ему домой. Завуч передала классу сообщение от Ивана Яковлевича, велела собрать тетради, назвала адрес и смотрела на них в ожидании добровольцев. Оказалось, Старик жил в одном из тех двух старых домов на проспекте. Для Маруси это было по пути, она переглянулась с Диной, изобразила понятный им двоим жест, и они вместе подняли руки.

Город плыл сквозь прохладный и прозрачный сентябрь, подобно старинному кораблю на иллюстрации. Длинный и узкий двор встретил девичью экспедицию роскошью берез и тополей. Столько золота не видали, должно быть, и все конкистадоры Нового Света. Каменное крыльцо в три ступеньки, колонны по бокам, арочный портал с низкой и тяжелой дверью. До сих пор – ничего себе! – без кодового замка. Когда пружина захлопнула дверь за их спинами, таинственный гостеприимный полумрак окружил девочек. На первой площадке они по номеру нашли квартиру Старика, потоптались у почтовых ящиков, робея, наконец Дина негромко постучала.

Он открыл сам, встретив их в джинсах и рубашке – тех же, в которых приходил на уроки. Пригласил войти, уговорил девочек остаться выпить чаю и поведать школьные новости – и только после их не слишком уверенного согласия забрал у Маруси стопку тетрадей. Потом они втроем чаевничали в небольшой гостиной, поглощая смородиновое варенье из вазочек (дед никак не угомонится, возраст ему не возраст, все хлопочет на своей даче), и сам столетний, казалось им, дед Ивана Яковлевича изредка тихой тенью проплывал за их спинами, то и дело поправляя что-нибудь из предметов, а Старик непринужденно болтал, расспрашивал о школьном житье-бытье, рассказывал в обмен о своей жизни, иногда еще закашливаясь и запивая кашель маленьким глотком чая. Вырос он здесь, в этом доме и в этом дворе, в детстве на чердаке они с товарищами оборудовали даже, было дело, секретный штаб, с первого класса он ходил, оказывается, в их школу и по окончании уехал в Москву, после диплома учительствовал три года в столичном лицее, но нынешним летом вернулся, потому что дед стал уже совсем плох. Затем он отлучился к себе, наверное, принять таблетки, девочки пока украдкой рассматривали стоящие на комоде фотографии, а по возвращении Ивана Яковлевича – красивые книги из высоченных, до самого потолка, старых книжных шкафов.

Едва ли не час так прошел, и гостьям настала пора собираться. «Спасибо вам, девочки, – сказал Старик в прихожей. – Я рад, что мы составили знакомство не только школьное». Они, уже не смущаясь, по очереди пожали протянутую руку. Когда вышли из парадного, приметно смеркалось. В некоторых окнах за занавесками горел свет, выплескиваясь и наружу, масляным теплом растекаясь по асфальту. Дина остановилась у крыльца и стала смотреть на темные облака. «Подожди, – сказала она, – пойдем вернемся». Маруся взглянула на часы. Ей не очень-то хотелось, чтобы родители беспокоились. Однако Дина твердо пообещала, что это быстро, только посмотрим, да и вообще там же наверняка закрыто, тогда поглядим просто и домой. И они вернулись.

Придержав тяжелую дверь и повернув выключатель у входа, девчонки быстро поднялись в полумраке на второй этаж, на третий, а потом еще выше – где была маленькая площадка, на которой стояло несколько громоздких ящиков, похожих на пиратские сундуки. Дальше была только одна – низкая даже по их росточку – дверь на чердак. Маруся провела ладонью по дверному косяку. «Тут замок, – шепнула подруге с облегчением. – Ладно, давай посидим минуту». Она сняла рюкзачок и села на один из ящиков. Дина прислонилась рядом. Сумрак сразу подобрался ближе и стал примеряться к ним, поджимать невидимые свои объятия, так что дышать приходилось намереннее и сильнее.

Вдруг внизу стукнула дверь, и на всех трех площадках зажегся свет. Маруся отпрянула, потому что полоса света снизу легла на стену рядом с их прибежищем. Мельком оглянувшись, она внезапно обнаружила, что позади, из стены над ящиком, на котором они сидели, торчал железный крючок. С крючка свисал маленький ключ на шнурке.

Внизу послышались медленные взрослые шаги. Кто-то, жилец или гость, поднимался, прошел и первую площадку, и вторую, продолжил идти наверх. Маруся чувствовала, как сердце подпрыгивает все выше, видела, как Дина сползла по стене и села на корточки в том углу, что остался в тени, зажав рот ладонью. На третьей площадке, прямо под ними, шаги остановились. Звякнули ключи, в два железных оборота щелкнул замок, человек вошел в квартиру, и дверь за ним захлопнулась.

Маруся молча сняла ключ с крючка. Показала Дине – как думаешь? Подруга кивнула, но они все-таки помедлили еще немного.

Ключ подошел. Уверенно провернулся внутри таинственный механизм, и дужка навесного замка чуть отошла вверх. Маруся сняла замок, осторожно потянула на себя железный язычок, а тот предательски скрипнул – взвизгнул! – так резко, что показалось, сейчас весь потревоженный дом сбежится, чтобы схватить двух маленьких чужачек!.. Но все осталось тихо. Дина, по-прежнему стоявшая рядом, взялась за ручку и потянула дверь на себя. Не открылось. Тогда девочка дернула сильнее. Ничего. Дина недоуменно взглянула на Марусю, и та плечом толкнула дверь, которая тут же легко распахнулась.

На чердаке было куда светлее, чем на площадке: шесть слуховых окон, по три на каждую сторону, впускали сюда какие-никакие остатки дневного света с улицы, будто предлагая ему переждать здесь долгую осеннюю ночь. Дина протиснулась первой и уже стояла, завороженно осматривая невысокое и тихое тайное пространство под крышей, когда Маруся, прихватив оставленный рюкзак, шагнула следом. Аккуратно прикрыв за собой дверь, она спросила шепотом: «Посмотрим?». Дина опять кивнула, не слишком уверенно. Они, осторожно, почти на цыпочках ступая, разошлись в разные стороны: одна туда, где вдалеке приставная лесенка вела к люку на крышу, другая – к дальнему окну на противоположной стороне.

Внизу под ними сейчас жили: ужин варили, о новостях говорили, книги читали, белье стирали. Тремя этажами ниже Старик, надев очки и взяв свою строгую учительскую ручку, разбирал разные детские почерки в одинаково разлинованных тетрадках. А сверху была только кровля и за нею – вечернее небо. Между небом и миром людей две девочки пробирались каждая в свою сторону, переступая через какие-то трубы, доски, чуть пригибаясь под балками. На границе слуха потрескивало кровельное железо, только его и собственное дыхание слышала Маруся. Она присела у окошка и выглянула на улицу – отсюда, с высоты дома, она никогда ее прежде не видела. Внизу шли прохожие, проехал черный автомобиль, навстречу ему другой появился из-за поворота, в скверике за дорогой во что-то играли и носились дети, справа по краешку взгляда подпирали небо трубы над корпусами электромеханического завода, и надо всем этим плыли прекрасные, пламенеющие, дымные закатные облака. Так же, наверное, и правитель по вечерам смотрит на всю нашу огромную страну из своего высокого кремлевского окошка, подумалось.

Неподалеку стоял небольшой красный ящик с песком. Маруся положила на него рюкзак и поставила ногу – поправить ослабший шнурок на ботинке. Спохватилась, куда же она ключ с замком дела, забрала ли? И вдруг увидела сверху, что за ящиком что-то лежит, выглядывает из мрака одним уголком. Присев, она протянула за ящик руку и нащупала у стены жестяную коробочку, которая… «Там закрыто, замок еще один, больше и нет ничего. – Вернувшаяся Дина пожала плечами: – А у тебя что?» – «И тут ничего, – отдернув руку и оборачиваясь, сказала Маруся. – В окошко зато глянь! И правда, как из верховного штаба вид». И пока подруга, наклонившись, рассматривала сверху улицу, она кончиками пальцев слегка подоткнула жестянку дальше за ящик. «Слушай, а ключ у тебя? – спросила Дина, выпрямляясь. – Закрыть же назад надо будет».

Назавтра уроки опять стояли во вторую смену, но Маруся вышла из дома пораньше, сказав, что хочет зайти в библиотеку. Субботним днем в «венском» дворе было пустынно и солнечно. Маруся помялась около колонны, поднялась на крыльцо, повертела головой, зачем-то засунула руки в карманы куртки, ничего интересного там не нашла и достала руки обратно. Еще раз посмотрела по сторонам, не видит ли ее кто, и зашла в парадное. Только бы теперь не столкнуться. Быстро, решительно, но стараясь не шуметь, она поднялась на первую площадку, на вторую и дальше – ну вот. Ключ висел на том же самом крючке. Маруся осторожно открыла замок, задержала дыхание, медленно потянула язычок. Сегодня тот, будто признав в девочке вчерашнюю знакомую, даже не скрипнул. В ярком солнечном свете чердак выглядел иначе, куда меньше себя и проще.

Маруся положила ключ в карман куртки, притворила за собой дверь и пошла к дальнему окошку. Взглянула оттуда на удививший ее вчера город, потом отвернулась и села на пол, прислонившись спиной к низкому окну. За ней кисти света рисовали на пыльном стекле колдовские узоры. Перед ней пылинки кружились в бесконечном и солнечном своем танце.

Она долго сидела так, не решаясь и ровно дыша. Прикрыла на минуту глаза, представив, а что, если все вокруг нее сейчас исчезло: частички мира в световом луче, улица за пыльным стеклом слухового окна, на котором играют солнечные блики, люди на улице, шумные автомобили, деревья, весь этот город, и высокое небо, и дом под высоким небом со всеми населяющими его людьми, их неизвестными историями и долгим временем, и этот таинственный чердак – потаенный ее дворец, и она сама, спящая внутри вековым сном. Что же тогда останется – здесь, там, за этим исчезновением?.. Потом она поднялась, просунула руку между ящиком и стеной – жестяная коробка была на месте. Маруся вытащила эту странную коробочку с крохотным крючком-защелкой сбоку. Что-то болталось внутри, когда она вертела ее, разглядывая. Отодвинув кончиками пальцев защелку, она осторожно приподняла крышку – внутри лежали фотоснимок и две колоды карт, одна была перетянута белой резинкой, другая – синей.

С черно-белого снимка, улыбаясь, смотрела куда-то ей за спину молодая и очень красивая женщина в старомодной шляпке, похожая на киноактрису. Ни подписи, ничего больше на карточке не было, один уголок ее чуть загнулся. Маруся аккуратно расправила уголок, посмотрела еще и положила неизвестную красавицу рядом с собой на крышку ящика. Потом достала обе колоды, покрутила их в руках, убрала одну обратно. Аккуратно сняла белую резинку и разложила плотные картонки – их было много, несколько десятков – перед собой. Это оказались не привычные игральные карты – нет, это была колода для другой, особенной, незнакомой ей игры. На каждой карточке сверху помещалась волшебная картинка, под ней текст на английском и какие-то непонятные мелкие значки на полях. Из надписей Маруся с грехом пополам разобрала, что в этой колоде есть существа, заклятия, земли и священные предметы. Заглянув еще раз в коробку, она обнаружила внутри брошюрку с правилами игры. Вот так находка! И что же ей теперь – во всем этом разбираться?.. Она взглянула на часы, казавшиеся слишком большими на тонком запястье – до первого урока еще оставалось время – и принялась за чтение. С каждой минутой девочка невидимо росла внутри, меняя облик и разум, превращаясь в мироходца, в странницу между мирами. Колода карт стала отныне ее королевством – со своими ресурсами, с армией, с доступной ей библиотекой магических книг. Да, все было в ее руках, все оказались на месте. Солдаты и рыцари, волшебные звери и птицы, капелланы и ангелы – никто не уклонился от сражения. В который уже раз на своем веку они, защитники порядка, стояли в едином строю, напряженно вглядываясь в туман перед собой, туда, где через несколько, может, шагов им предстояло столкнуться с неведомым и коварным врагом. Еще не качнулись весы судьбы, никто пока не знал, суждено ли ему быть вскорости снятым хищным движением с доски и брошенным в братскую могилу – или же предстоит ему встретить с товарищами торжественную минуту победы. Чародейка разыграла первую землю равнин, взяла карту белой кошки из святилища и положила рядом с землей на крышку ящика. Кажется, так.

Пора было идти. Дину, что ли, в другой раз позвать сыграть, подумала она. Взглянула еще раз на фотокарточку и убрала ее, брошюру и белую колоду карт в рюкзачок между тетрадками.

7

Первым шагом, Данилыч знал, было сотворение мира. Да, конечно, все эксперты и авторы гайдов сходились в том, что вондер – так назывался воображаемый мир, в котором потом будет жить тульпа, – вовсе не обязательное условие для ее создания. Это считалось как бы нулевым, подготовительным этапом при форсинге, который запросто можно было пропустить. Но он не собирался ничего пропускать, ему и самому хотелось для будущей спутницы ее собственного, пусть даже вымышленного, уголка в мироздании. Все-таки надо, чтобы был свой дом, чего уж тут говорить. Надо, чтобы родина была.

Он вспомнил заброшку, старый двухэтажный домик на окраине далекого городка, где пацанами частенько искали они с друзьями приключений на лихие коротко остриженные головы. Лет за сто было уже тому жилищу, когда его по аварийке расселили и подготовили к сносу. Но затем что-то застопорилось в строительных планах, технику так и не пригнали. Домишко остался стоять в Сашином детстве – под дождями, снегами, ветрами, – обраставший звездными ночами и солнечным светом. Там кантовались бомжи и плодились насекомые, на чердаке селились птицы, в подвале – бродячее зверье. Год за годом осыпались кладка и стекла. И вот теперь Данилыч бережно отматывал все это во времени назад. Ежевечерне, вернувшись со службы, медленно спускался вниз по воображаемой лестнице. Включал вокруг освещение и до поздней ночи, засучив мысленные рукава, подолгу разбирал накопившийся мусор и хлам, чинил прохудившуюся крышу и кирпичную кладку, обновлял окна, перестилал полы, снимал проводку и менял сантехнику, красил стены, потолок, оконные рамы и дверные косяки. Он, конечно, почти ничего из этого не умел, наяву он оставался все тем же самым опером угро, но раскрученное воображение уверенно направляло его руки. Он ловко развешивал новые двери, хорошенько смазав петли, чтоб не скрипели к беде или к убытку. Затем высаживал вокруг дома кусты желтой акации и шиповника. Примечал краем глаза, как понемногу появляется в доме мебель, за ней посуда и личные вещи, как свежеет воздух, как светлеют стены в парадке. Любая спешка ему претила. Но работа спорилась, на столетие с хвостиком ушло около двух недель. И когда вондер наконец был готов и стабилен, когда в доме зазвучали голоса, заиграл рояль, зажглись в окнах керосинки, он вздохнул устало и удовлетворенно. Ну, добро, подумал Данилыч. Здесь жила с родителями и сестрами та, чье имя ему еще только предстояло узнать.

Да, до имени было пока далековато. Теперь он пробирался сюда, к будущему персонажу, ближе к полудню из своих вялых питерских сумерек, устраивался подалеку в теньке, доставал из кармана крупное сочное яблоко. И подолгу разглядывал окно ее девичьей на втором этаже. Наступило время творения. Сверяясь по смартфону с фотографией петриад на том самом доме в Банковском переулке, он уже знал, что ей почти девятнадцать, что она скромна и любопытна, безмятежна и глубока, как тихий омут. Прямые длинные черные волосы, вытянутое лицо, узкие скулы. Он явственно представлял себе озорные, быстрые всполохи ее взгляда, когда она распалялась, играя и кружась на лужайке с сестрами. Вот тебе раз, а его тульпа оказалась разноглазой! Левый глаз пронзительно-голубой, правый – карий, как темный янтарь. И это точно был не последний сюрприз, который его ожидал. Тульпа была выше среднего роста – каланче Данилычу, пожалуй, до подбородка – и слегка полновата, но полнота эта выглядела природной, чувственной, крепкой. Выглядела совершенной оправой ее юного очарования. И обещала многое.

Снова и снова возвращаясь к форсингу своего видения, он не пытался оживить для себя камень, нет. Нет. Оживить можно только мертвое, думал он. То, что родилось, жило и затем умерло. Но она не была ни живой, ни мертвой. По сути, Саша, отправляясь в вондер, делал то же самое, чем сто лет занимался на службе у себя в розыске: искал ее, сверяясь с полученной ориентировкой – портретом-горельефом в Банковском переулке. С недавних пор он казался себе прямо-таки скульптором наоборот: не воображение переносил в камень, а свою каменную Афродиту претворял обратно в пену воображения.

Знающие люди писали, что ни в коем случае нельзя торопить события. Не стоило, подчеркивалось, пытаться самому вступить в прямой контакт – иначе вместо полноценной тульпы, автономной личности с отдельным от сочинителя сознанием можно было получить, как это называлось в тульповедении, сервитора – эдакого воображаемого голема. Без сознания, без души. Поэтому Данилыч, приходя к ее дому, просто ждал и наблюдал, внимательно, терпеливо дополняя портрет возлюбленной все новыми и новыми мелкими черточками. Вот выбившаяся прядь спадает ей на щеку, когда она, присев, разглядывает какую-то букашку или гусеничку на тропинке к дому. Вот уголки ее губ при виде идущей навстречу матушки. Вытянутая рука и поворот головы в полусвете, когда она запахивает шторы перед отходом ко сну. Ровное, умиротворенное дыхание спящей, на которую он примеряет то одно, то другое платье из гардероба. Задорный смех, воздушный поцелуй уезжающему куда-то отцу. Алый цветок, к которому она склонилась, и глубокий вдох доступного даже ему отсюда аромата. Раскрытый альбом на коленях. Легкий, будто взлетевший над поверхностью земли шаг. Однажды, разглядывая девушку, он внезапно почувствовал, как необъяснимое, смутное тепло коснулось его изнутри, в узлах солнечного сплетения. И тотчас она, приотстав от спешащих домой сестер и быстро повернувшись – почудилось что-то – бросила пристальный взгляд вдаль, в сумрак густой рощи. Ровно туда, где он только что стоял.

На следующий день Саша принес с собою флакончик из «Рив Гош», оставил для нее в бумажном пакете за всегда скрывавшей его молодой березкой. «Аква Аллегория Херба Фреска» – теперь он знал и запах своей тульпы.

Прошло еще немного времени, и он, невидимый для остальных обитателей вондера, тихонько окликнул ее издали. Сначала она не услышала, возможно увлеченная чем-то или погруженная в собственные мысли. «Мира!» – громче повторил Данилыч. Она стояла молча, опустив глаза, не решаясь обернуться. Он тоже медлил. Медлил. Наконец подошел ближе и попытался непринужденно обнять ее – ведь так встречаются друзья после долгой разлуки? Не так, Мира отшатнулась и зыркнула на него раздраженно и пылко. Разве что только не фыркнула. «Ничего, и не таких кобылок укрощали», – с улыбкой подумал Данилыч. И завел разговор. Он говорил не о себе, это ей было ни к чему – его она позже узнает сама. Саша рассказывал о мире, в котором они скоро будут вместе, о мире правнуков и праправнуков, очень похожем на тот, который ее окружает здесь, и все-таки – совершенно другом.

Еще долго, месяца два или около того, он спускался к ней вниз, в ее бесконечное лето. Они гуляли в роще или сидели рядом на берегу ручья, вместе читали книжки, которые он приносил с собой, слушали музыку на его телефоне. Однажды Мира позволила взять ее за руку. Пальцы у нее были изящные и крепкие. «Я хочу к тебе», – шепотом сказала она. Голос оказался совсем не таким, каким Саша его себе представлял. Нет, ее голос был невыразимо ближе и нежней. Она повторила: «Я хочу с тобой». Данилыч молчал, он так много времени и сил отдал, чтобы это мгновение случилось, что сейчас не мог даже разомкнуть губ, не мог выдохнуть самое простое: «да». «Тульпа никогда не изменит тебе, – прочел он когда-то в самом начале в одном из гайдов, – но она навсегда изменит тебя». Хотел ли он измениться? Черт его знает. Но именно сейчас стало ясно, что никуда он не сбегал из своей трудной, горькой и родной реальности – с ее ночными дежурствами, вызовами, всей этой уголовной шелупонью, работой на износ, с двухразовым питанием, состоявшим из упаковки дошика и тушенки прямо с ножа над жестяной банкой, со старым постельным бельем. Все это было всерьез, все это, пожалуй, даже нравилось его бродяжьему сердцу. Просто не хватало еще чего-то, самой малости какой-то. Ею он теперь свою реальность как раз и дополнил.

Мира вовсе не игрушка, думал Данилыч, закинув руки за голову, лежа без сна глубоко за полночь. Ты же помнишь? Ты же понимаешь? Она не питомец какой-нибудь там. И совсем не самый близкий человек, если уж на то пошло, не сестра и даже не ребенок, нет. У вас просто навсегда теперь голова, общая на двоих. Начиная отсюда – вас два-в-одном. Тебя двое. Звучит нелепо, ведь Мира – это не ты. Но она не сможет существовать нигде, кроме как в вашем существе. Это такая, получается, веточка твоего ствола. Только такая эта веточка, которая, странно сказать, не из тебя выросла. Которая, наоборот, сама в тебя вросла.

8

– Хорошо, вот ты военный моряк… – откинувшись на спинку сиденья, говорил Илья.

– Инженер. И вообще – океанолог.

– Ладно, пусть будет инженер. Все равно – военно-морской инженер…

– А мы с тобой, кстати, получаемся коллеги, – опять перебил его Николай, – это ведь вроде как товарищ Сталин сказал: «инженеры человеческих душ»?

– Да там темная история, если честно. – Илья погладил шею. – Похоже, Сталин только повторил, процитировал, типа того что «советские писатели, как метко выразился товарищ Олеша, инженеры человеческих душ». Стало быть, это Юрий Карлович где-то обмолвком бросил, а Иосиф Виссарионович в роли тостующего приподнял вместе с бокалом. И уж потом широкие народно-писательские массы подхватили.

– Не знал эту историю. Так и что ты хотел спросить? – Моряк потянулся за фляжкой и аккуратно плеснул обоим еще на полпальца коньяку.

– Не помню, – засмеялся Илья и кивнул на стаканы, – уже растворилось все.

– Ну, крепче здоровье будет. Давай тогда – за товарища Олешу.

– И за инженерное братство!

Созвучно звенькнули стаканы.

– А тогда я тебя спрошу. – Николай внимательно взглянул на Илью. – Как инженер военный человеческого инженера, да? Когда уже этот наш человек научится жить в мире, любви и согласии? Мало, что ли, чем ему заняться на белом свете – почему вообще насилие? Почему убивают, калечат, воюют?

– Коля, так он давным-давно уж научился! – воскликнул Илья.

– В смысле?

– В самом прямом смысле. Человек научился жить без войны и без насилия тогда, когда появилась дипломатия. Институт дипломатии. Когда оказалось, что можно вообще-то договариваться, а не убивать друг друга.

– Так и?..

– Так и получается, что человечество может жить без войны. Человек не «не может», а не хочет. Мы воюем, типа чтобы было меньше войн. Врага можно простить, но сначала его нужно уничтожить. Хочешь мира – готовься к войне. Вот они и готовятся до тех пор, пока нервы не выдерживают и – пам, пам, пам. И все всегда что-то защищают, что те, что эти. Такой смысл транслируется – защитный. Что защищают? Ну как минимум свои интересы. А чаще всего, конечно, правду. Всегда найдется у этого тысяча причин, тысяча смыслов. А для мира – только один. Но на самом-то деле человек просто не хочет.

– И захочет ли когда-нибудь – большой вопрос.

– Ну да, – медленно произнес Илья, – вопрос. А нам что остается, Коля? Надеяться и верить. – Он невесело усмехнулся. – Верить еще одному военному инженеру, который писал, что красота спасет мир. И приумножать эту самую красоту. Или не мешать ей хотя бы. Ты как, веришь?

– Да не особо, – ответил моряк.

– Вот и я не особо. Но больше вроде и верить нечему. Приходится веру бинтовать – в какой-то такой идеализм. Ну что спасет, если не красота? Внеземной разум?

Они замолчали, как будто оба задумались. Стало слышно, что откуда-то сверху, из невидимого радио, в купе все еще приглушенно сочится чистая музыка. Илья слегка запрокинул голову, подставляя лицо ее приятной прохладе. Сосед отвернул крышечку фляги, плеснул в стаканы.

– Дети, – сказал он. – То, что у нас есть дети. Что вообще в мире есть дети.

Илья пристально взглянул на собеседника. Николай улыбался просто и открыто, кажется, сам себе, какому-то своему воспоминанию.

– У тебя есть?

– Нет. – Илья мотнул головой.

– А у меня дочке четыре, пятый, – сказал моряк. – Подрастает. Хотим теперь с женой еще одного или двоих.

– А почему с собой-то их не взял?

– Ха, так здесь же круиз только для взрослых! Ты забыл?

Илья хлопнул себя по лбу и развел руками. Забыл.

– Да и потом, девчонки мои сами сейчас на каникулах. У меня жена из Полтавы, так что они каждый год пару-тройку раз ездят туда бабу с дедой навестить. А я… мы в Петергофе живем, у нас через дом турагентство, вот я и присмотрел себе у них такое развлечение. Пока тишь да гладь и на службе, и в квартире.

Илья взглянул на внутренние часы, подумал, что пора бы и честь знать.

– Ну что, Коль, – предложил он, – давай, может, на посошок? За то, чтоб однажды какому-нибудь умнику пришло в голову, что же все-таки простому и незамысловатому человеку в этом кручёном мире делать.

– А тут как раз таки ничего нового за тысячу лет. Мне комбриг, знаешь, перед первым выходом так сказал: и для простого человека, и для сложного – все одинаково. «Стой не кренись, Никола Морской с вами, дэчэдэ бэчэбэ».

– Как?..

Николай усмехнулся.

– Это чтобы кратко. Чтобы крепче. Навсегда чтобы в голову вбить. Делай что должен. Будь что будет.

Илья открыл дверь в седьмое купе. Бумажный лист так же лежал в центре столика. Маши не было. Собственно, он знал заранее, просто не слушал себя.

Он вышел и направился по коридору, чуть пошатываясь то ли от хода поезда, то ли от разговора с молодым инженер-майором. Стучал по очереди в каждое купе. В пятом ехала пожилая семейная пара. Та самая старушка, что выбрасывала мусор, полушепотом подтвердила: кажется, да, за ними стояла на посадку похожая по его описанию девушка. Дед ее, оказалось, ничего не помнил – кроме того, что все время ожидания на платформе волновался, не забыл ли он дома билеты и документы, а жена безуспешно пыталась объяснить ему, что их документы и билеты у нее. Они долго подбирали свое последнее путешествие – и остановились на выборе круиза внутри эскиза, на странствии, сказали, по линиям того будущего, где никого из них, никого из нас уже нет в живых. Поблагодарив стариков за совет обратиться напрямую к начальнику поезда через голову проводницы, Илья двинулся дальше. Он шел, еле переставляя ноги, он мчался сломя голову туда, где глубоко за полночь они пили вино с дождем на ротонде, где небо и ночь опускались так низко, что, если выключить лампу и вместе взобраться на деревянный стул («Осторожно, держись за меня, да держись же» – в темноте уронили что-то, хохот посыпался, разлили смех), можно было запрыгнуть на это ночное небо, как на верхнюю полку в поезде дальнего следования. В четвертом купе две студентки с короткими стрижками, прижавшись друг к другу, смотрели в полной темноте какой-то сериал на планшете. Одна из девушек показалась ему в луче коридорного света чем-то мимолетно похожей на Машу, выражением лица или как она наушники снимала, что-то такое неуловимое. В следующем купе сидела одинокая дама неопределенных лет и читала журналы, на столике перед ней был разложен, похоже, недельный запас питания. В первом ему поначалу долго не открывали, потом оттуда выглянул молодой парень, совсем еще мальчишка, на вопрос Ильи он отрицательно покачал головой. И быстро задвинул приоткрытую дверь обратно до щелчка.

Проводница была на месте, она внимательно выслушала его просьбу, записала в блокнот и повторила. Два двойных кофе, без сахара, без сливок, в третье купе. Хорошо, я скоро вам принесу.

9

В понедельник после уроков Маруся еще на школьном дворе подотстала от девчонок, спешивших по домам обедать, одна перешла по мостику овраг и поднялась через солнечный проулок к «венским» домам. Во дворе на детской площадке возился со смешным щенком малой народец – несколько дошколят под присмотром двух бабушек, что-то обсуждавших на скамеечке. До Маруси им дела не было, и она с уверенным видом прошла в парадку. Половину воскресенья она штудировала со словарем магическую книжку и сегодня очень хотела изучить синюю колоду – колоду мастера воздуха, владыки иллюзий и контроля. Наверху все было прежним: тихим, затхлым, уже по-домашнему привычным. Она пробралась к своему заветному месту у окна. И вдруг, задохнувшись, застыла в шаге от ящика с песком. На крышке напротив ее равнины теперь лежала земля островов. Путь Марусиной священной кошке преграждала руническая стена.

Такой ужас она испытывала прежде единственный раз в жизни, и ничего жутче не было никогда. Той зимней ночью почти два года назад она проснулась и через зал, где спала бабушка, тихонько прошла в уборную, а оттуда на кухню – выпить воды. В родительской спальне, где стояла и Сережкина кроватка, было тихо. Свет в коридоре она не включала, за окном кухни неподалеку горел уличный фонарь, белоснежный декабрьский воздух рассеивал его свет – и воздуха, и света казалось достаточно, чтобы разглядеть чайник и налить в кружку воды. Было прохладно, Маруся хотела скорее вернуться под теплое одеяло. Но уже в дверном проеме своей комнаты, где-то на границе между явью и сном, она остановилась – вдруг узнав в полумраке, что в ее кровати спит маленькая девочка. Она сама. Почувствовала, как спящая посапывает во сне, опознала, не подходя, ее затылок и руки, обнимающие подушку. Она спала в своей кровати. Она стояла в дверях комнаты. И не могла пошевелиться. Выключатель был под рукой, но свет нельзя включать. Что будет, если спящая девочка проснется, повернется, взглянет на нее? – мелькнула мысль. Маруся поняла, что их сердце просто разорвется от ужаса в то же мгновение. Она села, прислонившись к дверному косяку, стараясь не дышать даже внутрь, сжаться меньше себя, не шевельнуться. Так и уснула тогда прямо на полу, а потом что – не отец ли отнес спящую дочку в кровать?.. Он пожурил ее утром, зачем улеглась зимой на голых досках, да еще и в дверях, но что она могла тогда ему ответить? Никому ни в прошлой, ни в этой, ни в любой будущей жизни рассказать о таком было невозможно.