Фаюм

Уже прощаясь в прихожей, после семейного обеда с выставленными отчимом макаронами по-флотски, после долгого чаепития с ореховыми пирожными, после всех необычайных любезностей Марка и Маруси, над которыми Илья, искренне обрадованный и тронутый их взаимной симпатией, даже позволил себе разок-другой с нежностью подтрунить, после двух бутылок предусмотрительно охлажденного «Кюве Леони», после развернутых историй из прошлого, неожиданно согласных оценок настоящему и закинутых в грядущее замыслов и надежд, после «жаль, конечно, что мать внуков не дождется уже», после «я не хочу, конечно, вмешиваться в установленный порядок вещей и, боже упаси, как-то навязываться, но мне кажется, Марк, что несколько легких прикосновений женских рук не помешали бы этому прекрасному дому, ведь даже интерьер рано или поздно начинает по ним скучать, так что если хотите, я могла бы помочь», после «вы позвольте старику обнять вас на прощание, ну, я надеюсь, это прощание совсем ненадолго», – так вот уже на пороге Илья все-таки спросил, помявшись:

– Марк, слушай, я там книжку одну искал у нас в библиотеке, ты никуда не убирал, не переставлял там ничего?

– Убирать не убирал, – сказал отчим, – а десятка два книг я снес в лавку к букинистам в том месяце. В рюкзак собрал да снес. Самые ненужные, только из тех, что вторым рядом стояли. Я ведь что подумал, сын, а вдруг они еще понадобятся кому, у меня-то пылятся без толку да впотьмах. Бесплатно отдал, хозяйке тоже говорю, задорого не продавайте. На Таллинской, за школой, во дворе – помнишь, наверное, магазинчик в подвале? Он тысячу лет там, ты, кажется, еще в школе туда хаживал. Раньше там Юлик был продавец, моих лет. Юлик этот, помнится, и сам книжки писал по истории города. Но он умер лет пять назад, так что теперь жена его хозяйкой, и внучка иногда помогает. Хорошая девочка, она мне всегда что-нибудь сносное из исторического посоветует. Эх, голова два уха, в голове разруха! Надо бы мне тогда с тобой посоветоваться. Да ты ведь тоже – долго не навещал. И теперь тебе как раз из тех книг понадобилось что?

2

Дверь в книжную пещеру – Илья совсем позабыл об этом – была чертовски тяжелой. Он даже решил поначалу, будто магазинчик закрыт. Будто дверь – то ли ввиду раннего часа, то ли уже на обеденный перерыв – заперта на ключ. И лишь поднатужившись, приложив усилие, он с трудом смог-таки войти. Вниз вела крутая лестница с узкими ступеньками, за ними коридор коротко поворачивал налево. В полуподвале светили избыточно яркие лампы. Вся сокровищница состояла из двух небольших комнат с высокими стеллажами забытых книг; комнаты различались лишь тем, что во второй из них не было никого, кроме книжного населения, а в первой в углу сидела за простой школьной партой рыжеволосая девушка в серой толстовке. Перед юной хозяйкой пещеры лежал раскрытый том, по виду из собрания чьих-то классических сочинений, поблизости валялся терминал для оплаты банковскими картами. Вот и все, что изменилось здесь за годы отсутствия Ильи: электронный терминал сменил кассовый аппарат, один человек – другого.

– Добрый день!

– Здравствуйте! – Девушка кратко подняла на него взгляд. – Я Юлия, если нужна помощь, спрашивайте.

Спеша перехватить ее внимание, уже готовое нырнуть обратно в страницу, Илья быстро продолжил:

– Марк Корнеевич, мой отчим… Он недавно книги к вам приносил на продажу. Ну или как это сказать – в дар? Может, вы помните. Скажите, а «Бедная Лиза» из них, из тех книг, еще здесь? Отдельное советское издание с гравюрами.

– Нет. – Юлия пожала плечами и без вины виновато улыбнулась. – Я помню. Ее вчера купили. Сожалею. Но там во втором зале должен быть другой Карамзин… м-мм, двухтомник, если я ничего не путаю. Посмотрите?

Илья отрицательно покачал головой.

– У нас много всего, оставайтесь, может, что-то еще найдете для себя, – сказала молодая хозяйка и приглашающе обвела рукой многочисленные стеллажи и столики с выкладками. – Хотите, покажу, где остальные книги, которые ваш отчим принес? Там, дальше, я их все вместе поставила.

Его пальцы незряче скользили по широким и тонким клавишам корешков, будто в их чередовании заключалась едва уловимая, но знакомая мелодия. Мелодию эту слышал сейчас один Илья, и она уводила его все дальше и дальше от мира наверху. Интересно было бы, подумалось вдруг, идти вдоль нее вдвоем. Он и собирался прийти сюда с Машей, но та, оказывается, уже пообещала старику помочь с уборкой. «Давай сначала вместе к Марку, а оттуда уже за книжками? – предложила она. – Хочешь, прогуляйтесь с ним, пока я буду порядок наводить?» Но Илья торопливо отказался, сказав, что два семейных дня подряд для него будут избыточными. А ведь ей понравилось бы здесь, подумал он, среди тысяч и тысяч сиротливых одиночеств. Все те, кого он сейчас перебирал в руках, листал, разглядывал, – все они потеряли своих прежних владельцев. Многие уже не по одному разу.

Среди книг Марка он вдруг увидел незнакомое старое издание ин-октаво в картонном владельческом переплете. Илья что-то не припоминал такого в родительской библиотеке. Он бережно выдвинул томик, снял с полки, бросил взгляд на заглавие. Издательский титульный лист не сохранился, книга была подписана от руки: «Подлинная история моей жизни на белом свете и в кромешной тьме». Автор не указан. Год издания тоже отсутствовал, но, судя по бумаге, книге было около столетия. Чернильный инскрипт на первой странице – ох! – внезапно стукнул его изнутри в самое сердце. Он покачнулся, едва успев ухватиться за стоящую рядом стремянку. «Моему дорогому тёзе на долгую, добрую память о первой встрече», – было выведено крупным и каким-то странным, неуверенным почерком. Последней строкой стояла дата. Рядом с надписью был нарисован (или, может, аккуратно обведен карандашным грифелем?) необычный ключ. Недолго думая, Илья взял ключ со страницы и неприметно положил в карман.

Листая книжку, кто-то пробежал глазами несколько случайных строк, абзац, лист. За ним другой.

Однажды матушка болела, и несколько ночей подряд с Лялей спал я. Это было незадолго до превращения. Незадолго до начала моего заточения. Сестрице моей около трех лет. Засыпать сразу она, конечно, не хочет, еще не весь день ею пережит. Мы лежим в кровати под пологом сумерек и перешептываемся о нашем сегодня. Сквозь тонкую щель из-под двери спальни пробивается к нам свет взрослой жизни.

– Иля, – спрашивает вдруг она, – а птички умирают?

– Да, милая.

– А муравьи?

– Да, умирают.

А травки? Да. А бабочки? Да. А кошечки? Да. А собачки? Да. А божьи коровки? И божьи коровки умирают. А слон? Однажды и слон, да. А кто не умирает? Камень. А почему? Потому что он не живет, не появляется, не растет. Поэтому и не умирает. Кто не живет, тот не умирает, маленькая. А еще кто не умирает? Вода, например. А дом умирает? Нет, дом тоже не умирает. И наш дом? И наш. А котик? Котик умирает, да. Нет-нет, мой котик, кукольный. А… нет, он не умирает. Игрушки и куклы тоже не умирают. А почему? Потому что они не тратятся. А мои карандаши? Что карандаши? Они ведь тратятся, значит, умирают. Нет. Они не живые. Только живое умирает, то, что живет. И еще карандаши оставляют по себе твои рисунки. А олень умирает? Да. А тигр? И тигр тоже, да. А как они умирают? Ну как, знаешь, они уходят куда-нибудь далеко-далеко в глухой лес, где их никто не видит. Когда они становятся уже совсем старыми, то уходят туда одни и там ложатся тихо, где-нибудь подальше ото всех, и умирают. А от оленя остается только лицо? Да, только лицо остается. А от тигра только зубы? Да, зубы. Она замолкает, но я совершенно ясно предвижу, что это ненадолго, и знаю, вот прямо слышу в голове заранее, о чем именно она сейчас спросит.

– Иля, а я умру?

– Нет, милая, ты не умрешь.

– А почему? – сразу спрашивает она.

И я отвечаю почему.

Она уже спала, когда я разглядывал ее маленькое личико. Ночное время огибало в нем каждую самую крохотную черту. Я знал, что мы, дети, незаметно для всех растем во сне, и пытался уловить в воображении, как она чуточка к чуточке вытягивается, обрастая собою. Как просачивается, капля за каплей, под ее кожу, как набухает там, внутри, – жизнь.

Самое удивительное в нашем с трехлетней девочкой ночном разговоре было то, что он происходил не во сне и не в книге – он совершался шепотом, но наяву, взаправду. Это поразительное чувство, какое бывает только один раз во всей жизни: мы оба и вместе впервые сейчас понимали смерть. С той минуты мы оба – она раньше, а я, получается, позже – мы оба начали жить по-настоящему, с подкладкой из смерти внутри. Да, считая ровно с той минуты, когда я ответил ей почему:

– Потому что я люблю тебя.

3

Эти лица из чужого, невесть как подцепленного, страшного сна Илья узнал бы и с закрытыми глазами – молоденькую белобрысую мещанку, с невинным любопытством смотревшую из толпы на них, еще живых уже мертвецов, и крупноголового ката, медленно плывшего к помосту по их души. Сейчас они опять взирали на идущего к Новочеркасской Илью – с уличного плаката. Ободряюще улыбались, предлагая ему взять в ипотеку квартиру в новом жилкомплексе бизнес-класса. Он даже остановился на секунду, склонив голову к правому плечу. «Они оттуда сюда? – мелькнула мысль. – Или отсюда туда?» И то и другое казалось равно возможным. Ключа к чужому сну у него до сих пор не было.

Чем ближе к метро, тем становилось полнолюднее. Солнышко ласково пригревало, и прохожие, будто подзарядившись теплом, двигались быстрее и увереннее, как ловкие ткацкие челноки. Над разноцветным полотном дети вились вокруг старших резвыми и суетливыми мушатами. То и дело уворачиваясь, огибая слишком прямолинейных встречных, Илья снова и снова недоверчиво опускал руку в карман – проверить, потеребить, покрутить между пальцев внезапное свое сокровище. Такое, наверное, бывает раз в жизни, думал он. Да и то не у всех. Да почти ни у кого такого не бывает в жизни. Это как выиграть в лотерею, найти старинный клад, открыть новый закон природы, получить в наследство шато в долине Луары. Что ему делать дальше со своим призом, он совершенно не представлял. Стоило посоветоваться с какой-то из вторых половинок – например, обсудить свою находку с Марусей, которая, наверное, еще гостила сейчас у Марка, но по телефону Илья, само собой, делать этого не собирался; а другой он, пригревшись рядом, кажется, дремал на ходу, счастливец.

Перед спуском на станцию, у самой лестницы под землю на его пути внезапно выросли две фигуры, незнакомые ему аниматоры, новенькие: худой величественный Петр с изящной полноты Катериной. Странно было встретить их здесь, на Охте, так что Илья даже не сразу обратил внимание, что у девушки под меховой накидкой светло-серый форменный пиджак, а на буклях парика – красная шляпка проводницы со значком РЖД. Он удивленно и вопросительно поднял брови.

Катерина ловко подхватила его руку, сунула в ладонь глянцевую рекламную листовку и затараторила:

– Остановись! Мгновенье! У нас есть невероятное предложение для жителей и гостей…

– Спасибо, мне неинтересно. – Илья сделал полшага в сторону, намереваясь обойти живое препятствие. Но в это самое мгновение Петр шагнул туда же, вновь оказавшись прямо перед ним. Императрица бойко продолжала:

– …и гостей Северной столицы! Петербургский метрополитен совместно с Российскими железными дорогами запускает совершенно новый, небывалый проект «ПОЕЗДА НИКУДА»! Первый в мире железнодорожный тур-путешествие, полностью проходящий под землей…

– Как?

– Что? – Она запнулась. – А, под землей. Это…

– Нет-нет. Как, вы сказали, называется? Тур.

– «Поезда никуда».

– Почему?

Промоутер растерялась. Ясное дело, к таким поворотам заказчики ее не готовили. Но она была девочка сообразительная, училась на третьем курсе в Герцовнике и довольно быстро нашлась.

– Потому, что это путешествие без точки назначения. Вы просто едете, как будто куда-то, но на самом деле никуда. По кругу едете – в этом и есть экзистенциальный смысл.

Петр усмехнулся в накладные усы.

– Вообще ничего смешного! – одернула его коллега-зазывала. И, сворачивая из чащи мыслей назад, на тропинку заученного текста, снова обратилась к Илье:

– У вас есть поистине уникальный шанс оказаться в числе пассажиров самого первого подземного круизного поезда. Трехдневный маршрут путешествия проложен по будущей седьмой линии петербургского метрополитена – кольцевой, официально еще не введенной в эксплуатацию. Это поистине уникальный опыт – в прямом смысле слова путешествие во времени! Кроме того, поезд побывает и на всех станциях действующих веток. Путешественники размещаются в комфортабельных купейных вагонах с высочайшим уровнем сервиса, в стоимость тура входит трехразовое питание и обширная культурно-познавательная программа. Также вас ожидают ночные экскурсии по самым интересным станциям нашего метро. Для семейных пар действуют скидки. Но с детьми пока, к сожалению, нельзя – шестнадцать плюс.

– А это у вас не развод какой-то? – задумчиво спросил Илья. – Очень странно все, я никогда не слышал.

– Ну что вы! – Она покачала головой. – Страницы круиза «Поезда никуда» размещены на официальных сайтах Петербургского метрополитена и РЖД. Вы посмотрите потом в рекламке, почитайте. Можно пройти по QR-коду или по прямой ссылке. Там расписаны подробные условия и полная программа тура. Удобная система оплаты. Будем рады увидеть вас пассажиром нашего поезда!

– Счастливого пути! – Петр приподнял треуголку и широко шагнул в сторону.

– Количество мест ограниченно, так что вы долго не раздумывайте. Первый круиз уже завтра, а вот следующий только в мае. – Девушка вдруг подмигнула Илье. И быстро отправилась за своим спутником в поисках следующего клиента.

Он постоял еще немного, крутя в руках полученную от зазывал маленькую листовку. Отчего бы и не посмотреть, шепнул он себе на ухо, да и для Маруси сюрприз будет, развеемся немного с ней вместе на подземных ветрах. Илья кивнул и легко засеменил по ведущим вниз ступеням.

4

Каким-то непостижимым образом Данилыч всегда умудрялся видеть перед собой того Илью, которого давно уже не было на свете. Они познакомились лет десять назад, по молодости, когда оба только-только пришли в ремесло аниматоров. Тогда – несмотря на тысячу различий – сошлись быстро, сдружились крепко. Но пролетевшее десятилетие изменило все вокруг, изменило, казалось бы, на целую жизнь: и мир, и людей, и, конечно, Илью, – всех и вся. Кроме собственно Данилыча. И ладно бы он не менялся сам – это, в конце концов, было его личным консервным делом. Однако вместе с этим ему отчего-то казалось, что неизменно и окружающее: то ли древний грек Парменид надоумил, то ли самому Данилычу так было проще и площе относиться к мирозданию и его населению. Вот и Орлов до сих пор оставался для него Илюхой десятилетней давности.

Особенно это раздражало в Данилыче тогда, когда было вообще не до него. Прямо сейчас Илья несется вниз по ступенькам эскалатора, чувствуя, как его подталкивает в спину уже даже не минутная, а секундная стрелка. За узким ограждением перед составом совершенно никого нет, ему кажется, что на дальнем конце пустой платформы спина Маруси исчезает в двери второго вагона. Должно быть, она ждала его до самой последней минуты, растерянно смотрела по сторонам, раз за разом писала «ну где же ты» – а он опоздал. Нет, все-таки еще не опоздал, нет! Илья влет перескакивает через ограждение и бежит вдоль странных, ослепительно белоснежных вагонов. «Подождите!» – кричит он уже развернувшейся проводнице. Та оглядывается и призывно машет ему рукой: «Ну же, скорее!..» Пятый – четвертый – третий… Он мельком показывает паспорт, слышит в ответ: «У вас четырнадцатое место, седьмое купе», – и пробирается в вагон. Двери бесшумно захлопываются за спиной, состав трогается. Успел, успел! Илья, не отдышавшись, спешит по коридору. Улыбаясь, он распахивает дверь – и видит, что напротив его места за столиком вместо Маруси сидит Данилыч.

– Илюха! Оп-па, ничего себе. Это что такое с тобой случилось?!

– Привет, – настороженно ответил Илья, непроизвольно касаясь щеки и шеи. Он едва не отшатнулся из купе обратно. Уточнил с опаской: – О чем ты?

– Да куда пропал-то, братиш? – Внезапный гость развел руками. – Я до тебя ни дозвониться, ни дописаться не могу. Вот чудом встретил, ей-богу!

Поезд незаметно набрал ход, вагон почти не покачивался. За окнами пролетали невидимые черные стены тоннелей, лишь изредка обнаруживающие себя полосками ледяного света. Илья взглянул на номер купе.

– Тринадцатое и четырнадцатое? – недоумевая спросил он. – Подожди-ка, Саша, ты один? У тебя тоже на это место билет, что ли?

– Да нет! – Данилыч махнул рукой. – У нас с Мирой третье купе. Тут просто, мне показалось, Марусю увидел. Думаю, а где у ней Илюха-то? Я ж запутался давно в этих ваших перипетиях. Хотел спросить, заглянул – только она, похоже, вышла куда-то. Жду. Видишь, тебя, по крайней мере, дождался.

Он засмеялся искренне и открыто. Илья взглянул на электронное табло в коридоре. В углу горел красный кружок: туалет занят. Ну ясно. Наверное, Маша и правда сразу вышла переодеться.

– А как ты вообще сюда попал? – спросил он, устраиваясь на своем месте.

– Ну как – обыкновенно попал. По билетам. Мира мне рассказала, что разыскала где-то такой вот эксклюзив, упросила с ней прокатиться. «Мы очень редко проводим вместе целые дни, ты даже в выходные на службе пропадаешь», все такое, у них одна пластинка. – Данилыч, притворно вздохнув, покачал головой. – Я, короче, в отделе дела скинул, взял тайм-аут, отгулы с новогодних дежурств у меня оставались. Отпуск-то жалко тратить ради трех дней, а потом что – дома сидеть и по музеям шарахаться? Лучше уж летом в Абхазию с ней сгоняем. Чтобы на полную катуху. В общем, на флажке купили тур и уже не зря – тут, гляди-ка, встреча года, старые друзья!

Илья вскользь усмехнулся и кивнул. Он тем временем раскладывался, слушая приятеля одним ухом. Выложил из рюкзака зубную щетку и пасту, зарядник, достал спортивный костюм, выставил на столик бутылку с водой, переобулся в домашние тапки. Вторые глаза, любопытствуя, пытались разглядеть какие-то подробности мелькающих за окном – как во вспышках клубного стробоскопа – новых станций седьмой линии. Но это почти не удавалось: они появлялись короткими белыми пятнами, похожие одна на другую, будто напечатанные на каком-то исполинском 3D-принтере – и тут же схлопывались позади. Пассажиров на станциях, конечно, не было – вспышка, пустая платформа в резком, слепящем свете, колонны, колонны, тьма земного чрева.

– Ну добре, старик. – Данилыч наконец легонько хлопнул себя по коленям и поднялся во всю высоту своих худющих двух аршин двенадцати вершков. Хорошо, что купе в круизном поезде были двухместными, без верхних полок. – Мы пошли, не будем пока мешаться. Да и проводница как бы не потеряла.

– Мы? – машинально переспросил Илья.

– Мы с Мирой.

– Э-э-э… постой. Я что-то запутался… то есть пропустил. Или сначала пропустил, а потом запутался. Не въезжаю теперь совсем. Мира?..

– Ага. Я ж говорил, это вообще ее идея была – билеты на «Поезда никуда». Она сама тему с подземным путешествием где-то там раскопала, а меня, видишь, крутанула на свою «романтическую авантюру». – Последние слова он сказал другим голосом. – И чего не сделаешь ради своей красотки.

– А твоя… м-м-м… красотка твоя вообще где?

– Да с нами, Илюх. С нами. Мира – это моя тульпа. Второй год уже вместе. Там целая история, потом тебе расскажем. Ехать долго, увидимся – или вы с Марусей заглядывайте. Посидим по-семейному, у нас с собой есть. – Данилыч хохотнул. – Мира, кстати, говорит, ты ей кого-то очень сильно напоминаешь, только до конца пока не разберет кого.

– Да уж, – угрюмо ответил Орлов. – Актера, наверное, какого-нибудь.

– Не знай, не знай. У нее такие ассоциации, знаешь, бывают… хоть стой, хоть падай. Ладно, добро, давай, бро!

И кто-то из них, обернувшись в дверях, игриво подмигнул – ё! – ошарашенному Илье.

5

Все началось с петриад. Года два назад Саша Мартынов, также известный ранее – среди гостей Северной столицы и аниматоров былых времен – как Александр Данилыч Меншиков или просто Данилыч, направлялся куда-то по уже забытой теперь надобности. Напротив Апрашки он свернул с Садовой в Банковский переулок и привычно кинул взгляд на горельефы юных красавиц между окнами столовой: девицы были куда старше и самого Данилыча, и его родителей, и даже родителей его родителей, но лики их за столетие не изменились ни на единую черточку. Про себя он бегло именовал их петриадами – нимфами камня. Обыкновенно Саша подмигнет которой-нибудь из девчонок, усмехнется, шепнув: «Привет, невеста!» – и бежит себе дальше. Но в тот раз, в тот день – февраль, в переулке сквозной ветер с канала, поземка, щеки горят, веки щиплет – одна из них вдруг, блажь какая-то, коротко взглянула ему прямо в сердце. И снова опустила глаза.

Так бывает, одно-единственное мгновение, померещилось или нет, ни вздох, ни ах не вылетит, колкий снег не успеет даже и на миллиметр сдвинуться в воздухе, – а человеку становится навсегда и пронзительно ясно, что этот самый, самый этот взгляд, оказывается, он искал всегда и навсегда. Как она смотрела на него! Это была настоящая жизнь, страсть, нежность, близость, глубина на полный поршень наслаждения – такого, какое бывает лишь несколько раз за целую жизнь и только во сне. Такого, конечно, не умели дать ему прежде ни мисс Четверг, ни волоокая Суббота, ни красотка Понедельник – как записывал Данилыч в контакты своих мимолетных пассий.

О, сколько он пытался потом вернуться в то мгновение! Слонялся мимо, просиживал штаны в столовке за невидимыми спинами своих петриад, придумывал себе какие-то ритуалы, загадывал древние и верные приметы – но все было напрасно. Чудо неповторимо.

А месяца три спустя Данилыч взял одного психа. Тот среди бела дня поджигал машины в их районе. Что ж, казалось бы, ну мало ли придурей на свете: был бы человек, а диагноз найдется. На третьем случае дела объединили в общее и передали Данилычу, уже порядочно заматеревшему за пять лет, проведенных в угро после армейки. Но концов, следов, зацепок, заусенцев, как ни странно, не было никаких, и все лежало в оперском сейфе без движения. Да были у него тогда дела и поважнее. Были – пока в четвертой машине не сгорела переноска с младенцем, которую мать то ли поленилась тащить с собой в бутик, то ли – по ее несвязным, всхлипывающим показаниям – оставила в салоне, чтобы не тревожить уснувшую наконец ляльку. Дым и пепел разнесло по всей стране. Тут уж из главка поставили их на уши всех без исключения: и розыск, и патрульных, и особистов. Сотни человек прочесывали насквозь весь Питер. А высчитал гада все-таки Саша Мартынов. Через трое суток, сплавленных в одни никотином-кофеином, он колол эту погань при задержании, колол, чего греха таить, с гневом и пристрастием. Тогда-то и услышал слово. Странное, новое для себя. «Да я тут правда ни при чем!.. – хлюпал мелированный переросток. – Тульпа меня просила… ей просто было скучно, скучно, она ничего такого не хотела, только развлечься, поиграть! Мы сами плакали, когда потом про ребенка прочитали!»

Незнакомое слово Данилыч аккуратно записал в блокнот. Передал задержанного следствию – с тонкой голубой каемочкой чистосердечного признания. После суда поджигателя ожидало бы лечение в спецотделении Кащенко. ПММХ – «принудительные меры медицинского характера», так оно называется в уголовке. Надолго или нет – это уж врачам пришлось бы периодически решать. Впрочем, до лечения дело так-таки и не дошло: в изоляторе, вот беда, обвиняемый по случайному недосмотру наложил на себя руки – во всяком случае, к такому официальному выводу пришла служебная проверка. «Не помянем, – сухо подвел итог начальник райотдела на совещании. – Воздух чище будет». И добавил после недолгой паузы: «Мартынов… Данилыч, я, конечно, в твои методы не лезу. Ты у нас, как известно, вообще большой оригинал. Но мне скандалы ни с прессой, ни со всеми этими правозащитниками тут не нужны, ты уж, будь добр, себе такого не позволяй. В другой раз освидетельствование может не отмазать. И ты мне быстро партбилет… тьфу ты! быстро удостоверение на стол положишь, ясно?» – «Так точно, ясно! – бодро подтвердил Данилыч. – Но вообще-то, товарищ подполковник, если разрешите. Михал Николаич, я за правое дело… то есть за неправое дело я любую бошку откручу. А потом, да, положу партбилет и с чистой совестью пойду в бичи. Буду себе жить-поживать между стройкой и свалкой». В отделе загрохотал хохот.

Науку тульповодства изучал он по материалам из Сети. Благо дело, там подобного добра – и текстового, и видео – было более чем навалом. Даже странно, думал Данилыч, как я раньше ничего об этом не слышал. Поначалу все показалось ему простым и ясным: тульпы выглядели забавой несчастных одиноких людей: воображаемый друг или подруга, виртуальная кукла для взрослых, что-то вроде внутричерепного тамагочи. Но вместо того, чтобы, пробежавшись по контенту наискосок, мысленно поставить для себя галочку и свернуться, он отчего-то зависал на форумах тульповодов и в их онлайн-дневниках. Что-то у него не складывалось. До тех пор пока однажды на пороге ночи не заявилась в Сашину голову его каменная невеста с молчаливыми сестрицами.

6

Круизный поезд несся вперед под низкими подземными небесами. Маша все еще не возвращалась. В купе заглянула проводница, повторно проверила документы Ильи, спросила, где его спутница с тринадцатого места. «Она переодевается», – ответил он. Женщина бросила короткий взгляд на электронное табло в коридоре и кивнула. «Меня зовут Альбина Маратовна, – сказала она, – я рада приветствовать вас в числе участников уникальной совместной программы РЖД и Санкт-Петербургского метрополитена „Поезда никуда“! Вас ожидает уникальное трехдневное путешествие по одной из главных достопримечательностей нашего города – глубинам петербургского метро. Брошюра с программой круиза перед вами на столике. Чай, кофе, печенье, снеки вы можете попросить у проводников в любое время, все включено в стоимость поездки. Начальник поезда и медицинская бригада в первом вагоне. Ресторан – в пятом, это по коридору направо. В ресторане пассажиров ждет трехразовое питание, шведский стол, также включено все, кроме алкогольных напитков. Курение в вагоне, к счастью для нас всех, запрещается. Если у вас будут какие-то вопросы, пожалуйста, обращайтесь!» Она еще раз приветливо кивнула Илье и отправилась назад к себе – в последнем купе, видимо, никого не было.

Илья отрешенно полистал программку. Экскурсии начинались только завтра и выглядели действительно интересно. Над головой неожиданно сочно заиграл старый джаз – судя по всему, проводница включила радио. Он поискал на стенках выключатель или регулятор громкости, но с ходу ничего похожего не обнаружил. Надо будет спросить у нее потом, подумал. Сдвинув дверь, Илья вышел в коридор и прислонился к поручню у окна. Здесь джаз звучал в фоновом режиме, а основную партию принимал на себя невидимый оркестр подземки: низкий монотонный гул, легкое дребезжание, толща плотного воздуха, которую упорно раздвигала стальная грудина локомотива, тоннели, станция, тоннели, это завораживает, станция, тоннели. Илья очнулся, почувствовав, как за пазухой шевелится странная тревога. Он поднял глаза на табло. Туалеты в конце вагона были свободны.

Илья быстро вернулся в купе и принялся рыться в рюкзаке в поисках телефона. Наконец он обнаружил его в переднем кармане, рядом с ключами и банковской карточкой – лучше не придумаешь!.. Сообщение от Маруси ждало внутри уже полчаса. «Иля, не теряй меня, – писала она, – я встретила однокурсницу. Скоро вернусь!»

– Ладно, – сказал он вслух. – Ладно. Надо было нам взять с собой ту книжку, почитали бы пока. Не подумал я совсем.

– Так займись фаюмом, раз время есть. Ноутбук-то не забыл?

Ноутбук он не забыл, но настроения писать сейчас не было. Заглянуть, может, пока к Данилычу, пусть расскажет свою историю, что там за тайны у него такие. Второе купе у них, вроде так?

– Третье.

Илья быстро переоделся, развесил свои вещи и открыл дверь. В коридоре у окна напротив соседнего купе стоял высокий подтянутый мужчина то ли франтоватого, то ли государственного вида. Правильные черты лица, аккуратные усы и щегольские бачки, ненавязчивый аромат, ослепительно белая рубашка, классические запонки, тонкое обручальное кольцо, брюки идеально подогнаны по фигуре. На вид ровесник или даже чуточку младше. Обернувшись, он приязненно взглянул на Илью.

– Доброго вечера! Так мы с вами соседи?

– Вы из шестого купе? Тогда соседи, да.

Они постояли рядом молча, слегка раскачиваясь, слушая мелодию подземки.

– А вы, простите, не из служивых людей, часом? – заинтересованно спросил сосед.