Помоги проекту - поделись книгой:
Но деятельность Петрока Малого, как известно, не ограничивалась одной лишь фортификацией.
До недавнего времени было принято приписывать ему массивную трехпролетную звонницу, примыкавшую с севера к столпу Ивана Великого, взорванную в 1812 г. французскими войсками и дошедшую до нас в не совсем верной копии начала прошлого века. Это тяжелое по пропорциям и мало интересное по своей архитектуре сооружение даже получило бытовое название «звонницы Петрока Малого». Невыразительность архитектуры звонницы, пожалуй, даже в какой-то мере сдерживала интерес исследователей к творчеству Петрока Малого в целом. Однако в действительности эта атрибуция неверна.
Как показал доклад архитектора В. В. Кавельмахера, прочитанный в Московском отделении Союза архитекторов в 1975 г.[117], звонница — совершенно новая постройка, появившаяся на месте возведенной Петроком Малым Воскресенской церкви лишь во второй половине XVII в. Все более ранние иконографические источники показывают на этом месте не звонницу, а церковь. Таковы «Годуновский чертеж», «Сигизмундов план» 1610 г., недавно опубликованный «Несвижский план» 1611 г.[118], план Москвы из атласа Мериана 1643 г., иллюстрации к сочинениям Олеария, Таннера, Мейерберга и др. Схематичный характер этих изображений не дает, конечно, возможности сколько-нибудь надежно реконструировать архитектуру церкви, но все они, однако, схожи в одном: на всех Воскресенская церковь изображена в виде высокого центричного сооружения со сложным ступенчатым завершением, в котором преобладают криволинейные формы то в виде кокошников (большинство изображений), то трехлопастные («Несвижский план»), а иногда даже в виде волют (чертеж «Кремленаград»), Вероятно, общая типологическая характеристика здания может быть принята как достоверная. В этом Воскресенская церковь существенно отличается от больших церковных построек, возведенных итальянскими архитекторами в конце XV и начале XVI в. Успенский и Архангельский соборы скорее следовали традиционной типологии культового здания, восходящей к византийским образцам, чем новейшим тенденциям московской архитектуры. Формы Воскресенской церкви, насколько можно доверять иконографическим источникам, свидетельствуют об активном участии итальянского зодчего в процессе выработки типа высотного центрического храма со сложной динамической композицией масс, ставшего характернейшей чертой русского каменного зодчества середины XVI в.
Таковы документально установленные постройки Петрока Малого. Они позволяют говорить о выдающейся роли мастера в развитии русской архитектуры второй четверти XVI в. К сожалению, из них всех нам относительно хорошо известна лишь Китайгородская крепость, произведение, относящееся к области военно-инженерного искусства в не меньшей мере, чем к архитектурно-художественной. Всесторонне характеризовать творческую индивидуальность Петрока Малого, опираясь на исследование одного этого сооружения, конечно, мы не можем.
Вместе с тем приведенный перечень работ Петрока составлен лишь на основании давно выявленных источников, главным образом летописных. И, безусловно, потребуются еще немалые усилия исследователей, чтобы представить его деятельность более или менее полно. Важно было бы развить исследования в двух направлениях: попытаться установить настоящее имя архитектора и выявить другие возможные его работы в России.
Ключ по крайней мере к началу таких поисков дает, как нам кажется, опубликованный еще в середине прошлого века отрывок розыскного дела о побеге Петра Фрязина в Ливонию. Как следует из этого документа, городовой мастер Петр Фрязин бежал во время поездки в Себеж и Печерский монастырь осенью 1539 г. Он прибыл в Новгородок (Нейгаузен) и оттуда был перевезен в Юрьев к тамошнему епископу. Конец дела утерян, и о дальнейшей судьбе мастера сведений нет. Поводом к бегству, как свидетельствует рассказ самого Петра, послужили «великая мятеж и безгосударьство» после смерти правительницы Елены Глинской, когда власть перешла в руки соперничающих между собой боярских группировок. В этой обстановке интенсивная до того строительная деятельность оказалась прерванной. Из материалов дела, излагаемого по допросу толмача Гришки Мистробонова, устанавливаются время и обстоятельства приезда Петра Фрязина в Россию. Мастер рассказывает епископу, «что его к Великому Князю прислал Папа Римской послужити годы три или четыре, а служил, сказал, Великому Князю одиннадцать лет, а держал его Князь Великий силою»[119]. Собко сделал из этого неверный вывод о приезде Петра Фрязина в Россию в 1522 г., отсчитывая 11 лет от смерти Василия III[120]. Однако 11 лет надо исчислять от описываемых событий, понимая под служением великому князю работу у московского государя вообще, а не только у Василия. На это указывают имеющиеся сведения о московских посольствах в Италию, и в частности к папскому двору. В 1522 г. и в ближайшие прилегающие годы посольств в Италию не было. В 1527 г. к папе были отправлены послы Трусов и Лодыгин. В начале следующего года они посетили папу Климента VII в Орвието, куда он бежал от захвативших Рим войск Карла V[121]. В послании папы великому князю, датированном 1 февраля 1528 г., говорится о посылке в Москву архитекторов из числа немногих, оставшихся при нем после разгрома Рима[122]. Посольство Трусова и Лодыгина проследовало через Венецию в конце февраля — начале марта[123] и вернулось в Москву в июне 1528 г., т. е. за 11 лет до побега Петра Фрязина в Ливонию[124].
Необходимо, конечно, убедиться, что Петр — Петрок Малой, упоминаемый летописями, и Петр Фрязин, бежавший за рубеж,— одно и то же лицо.
Собко, как и многие другие авторы, писавшие о Петроке Малом, не сомневался в их идентификации. А. Н. Кирпичников в цитированной выше работе решительно отверг возможность их отождествления, ссылаясь на летописное известие о более позднем окончании Петроком Малым Воскресенской церкви в 1543 г. Бежавшего за рубеж мастера ожидала бы, по его мнению, неминуемая кара в случае его возвращения в Россию[125]. Соображения А. Н. Кирпичникова, конечно, не безосновательны[126]. И все-таки слишком много совпадений между биографическими известиями о Петроке Малом и о Петре Фрязине, чтобы их можно было считать случайными. Близки хронологические рамки деятельности обоих персонажей. Новшества, введенные Петроком Малым в русскую фортификацию, говорят о недавнем его приезде в Россию; а между тем последним из посольств, прибывших из Италии в княжение Василия III, было именно посольство Трусова и Лодыгина. Петр Фрязин крестился, приняв православие, не сразу по приезде, но еще при жизни Василия III. Этому соответствует летописное упоминание о Петроке Малом в связи со строительством Китай-города как о «новокрещеном фрязине»[127]. Указания в розыскном деле на «государево жалование великое», на хранящиеся у Петра Фрязина «грамоты поместные и жалованные», на имеющиеся при нем драгоценные одежды (саженье и золотное) говорят об очень высоком положении мастера, что хорошо согласуется с известиями о Петроке Малом как об архитекторе, выполнявшем главнейшие заказы великого князя. Петр Фрязин не только оказывается фортификатором, но и работает в том же Себеже, который тремя годами раньше строил Петрок Малой. Более того, сообщение розыскного дела, что Петр Фрязин, ехавший со своими людьми, не брал до Себежа проводников (дальше он везде пользовался провожатыми), кажется указанием на то, что это не первая его поездка к Себежу.
В свете этого необходимо вспомнить о случаях прощения пытавшихся бежать из России, причем не только русских людей[128], но и иностранцев. Так, в 1509/10 г. была выдана «опасная грамота» для возвращения в Москву Петру молодому Пушечникову Фрязину, «безвестно» бежавшему в Литву[129]. Прощение получил и толмач, впоследствии городовой мастер Григорий Мистробонов, бежавший в Ливонию вместе с Петром Фрязином[130]. Видимо, западные мастера, и особенно мастера-горододельцы, были слишком нужными людьми, и даже при таких обстоятельствах не пренебрегали возможностью пользоваться их услугами.
Если принять идентификацию обоих мастеров, то можно заключить, что Петрок был послан в Москву в 1528 г. папой Климентом VII Медичи, меценатом, по заказам которого работали Рафаэль, Микеланджело, Джулио Романо, Бенвенуто Челлини. Конечно, посланные в Москву мастера были не столь значительными, скорее всего более молодыми, не успевшими полноценно проявить себя на родине. Но во всяком случае нам уже кое-что известно о той художественной среде, из которой вышел мастер, так активно работавший на Руси в 30-е годы XVI в. Рим в 1520-е годы, накануне вторжения императорских войск, был важнейшим центром художественной жизни Италии.
Целенаправленных поисков в итальянских архивах с целью идентифицировать Петрока Малого до сих пор не производилось. Единственным и последним, кто интересовался приемом папой посольства Трусова и Лодыгина, был Пирлинг[131]. Трудно, конечно, быть уверенным, что нужные документы будут найдены, но тем не менее хотелось бы привлечь к этой теме интерес итальянских исследователей. Результат мог бы оказаться существенным для изучения итало-русских художественных связей XVI в.
Второй важный вывод, который можно сделать из данных розыскного дела о побеге Петра Фрязина в Ливонию, касается времени начала работы Петрока Малого в России. Вряд ли можно сомневаться, что первые годы своего пребывания на Руси, до 1532 г. (т. е. до начала строительства Воскресенской церкви), он выполнял какие-то значительные великокняжеские заказы. Это был период оживления строительной деятельности после застоя, последовавшего за разорительным нашествием Магомет-Гирея. Можно вообще заметить, что наиболее известные итальянские мастера, приезжавшие в Москву при Иване III, сразу же получали самые важные из своих заказов. Так, Аристотель Фьораванти в первые же недели по приезде начинает разборку, а затем строительство заново главной святыни государства — Успенского собора. Пьетро Антонио Солари, прибыв в Москву, немедленно включается в строительство стен и башен Кремля, ставя сначала Боровицкую и Константино-Еленинскую стрельницы, а через год Фроловскую и Никольскую, параллельно завершая вместе с Марко Фрязиным Грановитую палату. Алоизио да Карезано по приезде в Москву принимает руководство работами в Кремле, а позднее получает задание возвести великокняжеский дворец[132]. Точно так же и Алевиз Новый в первые же годы пребывания в России возводит свою наиболее значительную постройку — Архангельский собор, усыпальницу великих князей. Следует поэтому предположить, что между 1528 и 1532 гг. Петрок Малой был занят одним из главных великокняжеских заказов. Такой вывод покажется почти несомненным, если вспомнить рассказ самого мастера, что он приехал к великому князю «послужити годы три или четыре».
Нам известно о трех больших постройках, относящихся к этому периоду. Одна из них — Кремль в Коломне, законченная в 1531 г.,— была начата еще в 1525 г., за три года до приезда Петрока в Россию[133]. Более подходит по времени строительство Зарайского кремля, начатое в 1529 г.[134] Однако и от этого предположения следует отказаться, поскольку эта крепость так же, как и Коломенский кремль, выдержана еще целиком в традициях старых ломбардских крепостей, а имя Петрока Малого твердо связано с решительными нововведениями в фортификационном деле. Наконец, третья постройка, занимающая действительно центральное место в каменном зодчестве Москвы этого времени,— церковь Вознесения в Коломенском.
В. А. Булкин уже обращал внимание на совпадение времени окончания коломенского храма и начала строительства Петроком Малым Воскресенской церкви в самом центре Московского кремля[135]. Как известно, церковь Вознесения была завершена в 1532 г. и торжественно освящена в присутствии митрополита и всей великокняжеской семьи 3 сентября[136]. Дата закладки церкви неизвестна, но составить представление о возможных сроках строительства можно по аналогии со столпом Ивана Великого — сооружением, сопоставимым с Вознесенским храмом как по высоте, так и по массивности стен. Колокольня Ивана Великого заложена Боном Фрязиным в 1505 г., завершена в 1508 г., т. е. возводилась четыре строительных сезона. Если и церковь в Коломенском строили столько же времени, то заложить ее должны были весной 1529 г. Возведение церкви Вознесения принято связывать с рождением наследника престола, будущего царя Ивана IV. Следует вспомнить, что осенью и зимой 1528/29 г. состоялась известная поездка Василия III и Елены Глинской по монастырям с молением о чадородии. Во время поездки великий князь дал в монастыри обширные вклады, на которые позднее велось большое каменное строительство. Именно к этому времени — 1528/29 г.— восходит начало серии храмов, задуманных как моленные, ознаменовавших рождение Ивана Грозного.
Вероятная дата начала строительства церкви в Коломенском — 1529 г.— совпадает с новым строительным сезоном после приезда Петрока Малого.
Вряд ли можно найти в истории русской архитектуры XVI в. более значительное и вместе с тем столь трудно поддающееся расшифровке явление, как строительство в великокняжеском селе первого столпообразного шатрового храма. Попытки объяснить это той или иной теорией происхождения шатра, как правильно отметил М. А. Ильин, оказались бесплодными[137]. Без всестороннего анализа особенностей исторической обстановки и специфики заказа решить эту проблему, по-видимому, невозможно. Наша задача более узкая — рассмотреть, в какой мере архитектура Вознесенской церкви и прежде всего характер ее деталей, определяющий своеобразие стилистической окраски архитектуры памятника, отвечают предположению о возможной постройке ее Петроком Малым.
Многие исследователи отмечали наличие у памятника ренессансных мотивов. Об этом писали в свое время Ф. Ф. Горностаев, М. В. Красовский, А. И. Некрасов, Н. Н. Воронин[138], а недавно В. А. Булкин выдвинул ряд новых веских соображений в пользу авторства одного из работавших в Москве фряжских мастеров[139]. Конечно, присутствие ренессансных черт еще не может само по себе служить аргументом для атрибуции Вознесенского храма итальянскому архитектору. Отдельные приемы и мотивы, использованные итальянцами в московских постройках конца XV—начала XVI в., неоднократно повторялись в последующих сооружениях, и далеко не всегда можно с уверенностью различить здания, возведенные фряжскими или русскими мастерами. Кроме того, нас интересует не возможность сооружения церкви в Коломенском любым итальянским архитектором вообще, но более конкретно: была ли эта церковь первой на Руси постройкой Петрока Малого. В связи с этим, естественно, особое внимание должны привлекать те итальянизирующие мотивы в архитектуре Вознесенской церкви, которые наблюдаются на русской почве впервые.
Одна из наиболее характерных черт русских памятников, в которых отразились ренессансные влияния,— применение ордера. Ордер церкви в Коломенском достаточно своеобразен, далек от канонической трактовки, но все же он не может рассматриваться как простое подражание русским постройкам итальянцев[140]. Основная его особенность — исключительная вытянутость пропорций — безусловно связана с общим композиционным строем здания, проникнутого вертикальной динамикой. Рисунок капителей и антаблемента, при всей его неканоничности, бесспорно ренессансный, причем в таком варианте, который среди русских памятников более раннего времени нам неизвестен. Капители, украшенные желобками, нередко встречаются у итальянских построек (например, у церкви Санта Мария деи Мираколи в Венеции, но также и в других итальянских областях). Также впервые в русских постройках применен валик, украшенный простым, но хорошо прорисованным венком дубовых листьев. Важная особенность применения ордера у церкви Вознесения — то, что антаблемент не переходит на стену, будучи ограничен только раскреповкой над пилястрами. Это придает ордерной декорации характер, сходный с готическими тягами, но также и с лопатками древнерусских храмов.
Особый интерес представляет использование ордера, почти аналогичного фасадному, внутри здания. Внутренний ордер применялся уже в Архангельском соборе, но там он отличался от ордера на фасадах более стройными пропорциями и особенно легкостью как бы слегка намеченных профилей, что свойственно вообще венецианской церковной архитектуре рубежа XV и XVI вв., определившей характер алевизовской постройки. Этот же облегченный характер внутреннего ордера повторен и у других русских храмов начала XVI в., например у Спасского собора в Ярославле. Использование единого пластически развитого ордера на фасадах и в интерьере характерно для иного круга итальянских построек, в частности для центрических купольных храмов начала XVI в., таких, как Санта Мария ди Консолационе в Тоди, Сан Бьяджо в Монтепульчано, наконец, Темпиетто. Таким образом, в применении ордера строитель Вознесенской церкви не следует венецианским образцам, преломленным в русском строительстве начала XVI в., а дает принципиально иной вариант, не традиционный для Москвы.
К числу новшеств бесспорно западного происхождения относятся и вимперги, заполняющие прясла стен и увенчивающие арки окон крестчатой части. Вимперги опираются на капители импостов и волюты — и здесь готический мотив имеет характерно ренессансную прорисовку. Волюта, нашедшая широкое распространение в период перехода от высокого Ренессанса к маньеризму, также впервые встречается на Руси в Вознесенской церкви.
Порталы коломенского храма, из которых относительно полно сохранился северный, имели тот же ренессансно-готический характер. В них следует указать на две особенности, не встречающиеся до того в известных нам московских постройках: прямое архитравное перекрытие проема и каннелированные полуколонны, часть фуста одной из которой была обнаружена Б. Н. Засыпкиным при работах 1914—1916 гг. К перечню «новшеств» Вознесенской церкви, почерпнутых из арсенала архитектурных форм Ренессанса, можно добавить консоли обрамлений окон восьмерика и их своеобразные капители, сходные с ионическими, но в действительности скорее представляющие упрощенную схему композитной капители. Следует, наконец, упомянуть, что кладка шатра напуском кирпичей, наподобие ложного свода, совпадает с системой кладки шатров итальянских построек XIV—XV вв.
Таким образом, архитектурную декорацию церкви в Коломенском нельзя рассматривать, как это считает В. А. Булкин, проявлением «архитектурного вкуса одного из оставшихся в Москве итальянских зодчих, чей профессиональный арсенал составился еще на родине в конце XV в.»[141] Наоборот, здесь мы наблюдаем новый импульс воздействия форм итальянской архитектуры начала XVI в. на русское церковное зодчество, что делает достаточно правдоподобным предположение о возведении церкви Вознесения мастером, прибывшим на Русь незадолго до строительства.
Но как же в этом случае объяснить наличие в декорации церкви Вознесения готических мотивов, ставших к началу XVI в. анахронизмом даже для итальянской провинции? Это противоречие, как мне кажется, исчезает, если допустить возможность сознательного обращения мастера к готическим формам, попытавшегося приспособиться таким путем к новым для него художественной среде и языку. Для зодчего, воспитанного на устоявшихся традициях классической архитектуры, вряд ли существовала принципиальная разница между формами русской архитектуры и более знакомой для него западной готики. Та и другая были в его глазах лишь разновидностями архитектуры неправильной, не классической, экзотической. Стилевые различия между ними, очевидные для современного нам историка искусства, для него не существовали или были несущественны. Отсюда — смешение в одной постройке элементов готики и традиционно русских, таких, как килевидные кокошники. В известной мере аналогичную картину мы наблюдаем в совершенно иной период в русской псевдоготике, причудливо сочетающей мотивы готики и «нарышкинского барокко». И здесь также архитекторы, воспитанные в строгих правилах классицизма, обращаясь, уже по другим причинам, к формам прошлого, не останавливались перед одновременным использованием лишь внешне сходных, а по существу стилистически разнородных элементов.
Церковь Вознесения оставила яркий след в русском зодчестве XVI в., став родоначальницей целого ряда столпообразных храмов. Но можно проследить и влияние специфических форм ее ордерного декора на другие постройки. В первую очередь следует указать на колокольню в том же Коломенском, известную под именем Георгиевской церкви.
Как уже указывалось в литературе, ордер этого сооружения, проникнутого очевидными импульсами ренессансной архитектуры, восходит к ордеру Вознесенского храма, но все же он несколько упрощен, будучи целиком выполнен из кирпича. Можно различить очень характерную капитель, завершенную валом, заменившим резные дубовые венки капителей церкви. А. А. Давид справедливо указал на использование сходного ордера еще в двух постройках — соборе Симонова монастыря (1543—1549 гг.) и церкви Антипия в Москве (середина XVI в.)[142]. Если колокольня, возможно, хронологически близка к Вознесенской церкви, то два последних сооружения отделены от нее промежутком в 15—20 лет. Не отражает ли их архитектура влияние форм не церкви в Коломенском, а кремлевской церкви Воскресения, законченной Петроком только в 1544 г., т. е. почти одновременно с началом строительства Симоновского собора?
Следует рассмотреть возможность строительства Петроком Малым в первые годы его пребывания на службе у великого князя еще одного важного памятника — церкви Иоанна Предтечи в Дьякове, которую иногда датируют 1529 г. Наличие некоторых ренессансных черт в архитектуре этого столь необычного храма уже отмечалось. На сходство его плана, так же как и плана храма Василия Блаженного, с планами центрических культовых построек в трактатах итальянских авторов указывали как русские, так и зарубежные исследователи: А. И. Некрасов, Б. П. Михайлов, Дж. Хамильтон, В. А. Булкин, Ф. Кемпфер[143]. Есть, однако, довольно веские основания против такой атрибуции. Прежде всего нет ясности относительно времени возведения церкви, и тенденции некоторых последних публикаций хронологически сблизить церковь в Дьякове с храмом Василия Блаженного, возможно, достаточно справедливы[144]. Кроме того, в прорисовке деталей этого памятника (что особенно важно для атрибуции) трудно увидеть руку архитектора Возрождения, особенно архитектора, только что прибывшего в Россию из Италии. Влияние архитектуры Ренессанса здесь можно усмотреть скорее на уровне общего чем на уровне воплощения.
Высказанное предположение о возведении церкви Вознесения в Коломенском Петроком Малым, конечно, гипотетично, хотя общая обстановка — приглашение великим князем итальянского архитектора, о котором известно, что позднее, в середине 1530-х годов, он возглавлял важнейшие строительные предприятия Русского государства,— делает эту гипотезу достаточно правдоподобной. Архитектура самого здания, как я старался показать, не противоречит такому предположению. Однако несомненно, что значение творчества Петрока Малого для своего времени было очень велико.
Аристотель Фьораванти был первым итальянским архитектором, активно работавшим в России. Мастера, приехавшие в Москву на рубеже XV и XVI в., относятся как бы ко второму поколению. Огромная роль, которую сыграли эти два поколения итальянских архитекторов в развитии русского зодчества, общепризнанна. Однако до сих пор оставалась в тени деятельность третьего поколения итальянских мастеров, работавших в конце княжения Василия III и после его смерти. Они, по-видимому, были не столь многочисленны, как их предшественники, и, кроме Петрока Малого, нам почти не известно других имен[145]. Их деятельность относится к чрезвычайно важному периоду в развитии русского зодчества, когда происходила резкая ломка традиционных форм церковной архитектуры и создавался новый тип столпообразного храма, на какое-то время занявший центральное место в московском строительстве и воплощенный в нескольких блестящих произведениях. Естественно полагать, что творчество приглашенных великим князем итальянских мастеров было одним из важных компонентов в сложении новых художественных форм.
Планировочная структура „псковского пригорода“ Себежа в конце XVI в.
Южный «псковский пригород» Себеж, впервые упоминаемый в польской хронике в связи с его уничтожением войсками Витовта в 1414 г.[146], чаще встречается в исторической хронике в следующем столетии, особенно в период княжения Ивана Грозного. В это время на Руси в пограничных областях ведется большое строительство, сооружаются и совершенствуются старые крепости. На литовской границе было выстроено несколько крепостей: Заволочье в Ржевском и Велиж в Торопецком уездах[147]; Стародуб и Почеп в Северской области, разрушенные литовцами, были восстановлены[148]. На западных рубежах России возводится и небольшой кремль в городе Себеж, тем самым продлевается на юг уже имеющаяся линия обороны[149].
Сооружение себежской крепости связано с именем итальянского архитектора Петрока Малого Фрязина. 16 мая 1535 г. под его руководством в Москве было начато строительство Китай, или Среднего, города. В этот день происходила закладка каменной стены[150]. А уже 29 июня он «почал град делати землей» в Себеже. Земляной кремль был сооружен менее чем за месяц, так как уже 25 июля «затвориша его и освящаша церковь» (по другим сведениям — 20 июля)[151]. Построенная внутри кремля и одновременно с ним церковь получила при освящении имя Иоанна Предтечи, а сама крепость — Ивангород на Себеже[152], но это название не удержалось.
По-прежнему во всех источниках встречается старое название города — Себеж (включая писцовую книгу 1585—1587 гг.)[153]. Летописные источники ни слова не говорят о стенах, деревянных или каменных. Конкретные указания имеются лишь о земляной крепости. Построенная Петроком Малым, она представляла, видимо, достаточно совершенное укрепление, которое не смогли взять 20 тысяч литовских рыцарей в 1536 г., и во всей военной истории XVI в. и далее эта «земляная крепость» постоянно приковывала к себе внимание России и Литвы[154].
После 1536 г. в Себеже в посаде была сооружена каменная церковь Троицы, а укрепления усилены[155]. Несмотря на важное стратегическое положение, на большую роль, которую, видимо, предназначали этой крепости, она оставалась земляной. Правда, валы были необычайной высоты, и, хотя для характеристики их приходится пользоваться сведениями середины XVII в., тем не менее их размеры поражают: «Город-кремль имеет вал высотою 16 саженей, а вал окольного города — 9 саженей»[156].
Территория, выбранная для крепости, представляет собой крайнюю оконечность сильно выдвинутого в Себежское озеро полуострова, соединенного с материком только узкой перемычкой. К тому же так называемый «материк» представляет собой, в свою очередь, неширокий перешеек между двумя озерами — Себежским и Вороно (ныне Ороно). Вытянувшись с запада на восток, территория полуострова постепенно повышается и в самой конечной восточной части завершается холмом, господствующим над озером и его окрестностями. Современная высота холма — 16 м. Видимо, эти исключительные защитные качества местности, созданные самой природой, послужили решающим фактором не только при выборе места для строительства крепости, но в значительной степени повлияли и на выбор материала для ее сооружения.
Задача настоящей работы — воссоздать планировочную структуру Себежа конца XVI в. на основании сведений, предоставляемых писцовой книгой 1585—1587 гг. В качестве второго документального источника, с которым будут сопоставляться эти сведения, используется геодезическая подоснова регулярного плана города от 1778 г. Снятая, безусловно, несколько раньше (ближе к середине XVIII в.), она отстоит от интересующего нас времени на 170—200 лет, тем не менее это самая ранняя и точная фиксация планировочного решения города
Градообразующими компонентами, влиявшими на форму и облик древнерусского поселения, являются ландшафт, крепость, торг и посад[158]. Эти обязательные условия образования планировочной структуры очень четко наблюдаются в Себеже, который может быть назван в этом смысле образцовым городом.
Структура городского организма, отчетливо видимая на подоснове генерального плана 1778 г.,— живая и очень органичная всему окружающему ландшафту — непроста, многообразна, но при ближайшем рассмотрении четко выделяются отдельные ее части, логически увязываются последовательные этапы их сложения. Кремлевский холм, судя по плану, застроен, показаны здания и участки крупных размеров. Возможно, что здесь находились так же, как и предполагалось по новому плану, государственный «соляной магазейн и цейхгауз». Очертания одного из участков, имеющего с восточной стороны форму полукруга, повторяли рисунок холма, по кромке откоса которого шла граница участка. По остальной застройке достаточно точно угадываются очертания кремлевского холма, хотя он и не обозначен на плане.
Планировочная структура посадской части Себежа выявляет островной тип поселения. Повторяя рисунок береговой линии, протянулись улицы, подчеркивая естественные природные границы. Направления улиц определены топографией территории, вытянутой с запада на восток, суженной ближе к перемычке и расширяющейся к кремлю.
В центре города — площадь с церковью. Под стенами крепости и на выходе из города — еще две площади: на первой находится «ветхий католический костел» и рядом с ним, видимо, православная церковь; на второй площади — церковь Троицы, которая обозначена как «благочестивая церковь». Все они расположены относительно друг друга почти по прямой линии (восток—запад), в остальном планировочная структура не может быть приведена к какой-либо однозначной схеме.
Центральная площадь широко открывается к югу, объединяясь с свободным пространством, выходящим к озеру. На север, рассекая кварталы застройки, от площади отходит улица (или переулок, он на плане показан очень узким). Несколько улиц, сближенных и идущих почти параллельно (в направлении с востока на запад) на территории между церковью Троицы и центральной площадью, далее (в сторону кремля) незначительно отдалялись друг от друга и образовывали нечетко выраженный «веер», в некоторых местах пересеченный улочками, ориентированными с севера на юг. Большая дробность застройки наблюдается в южной части полуострова, но она не нарушает общей структуры планировки, в целом имеющей форму сегмента[159].
Кроме документальных источников (писцовой книги 1585—1587 гг. и подосновы плана 1778 г.) большую помощь в определении границ и уточнении планировочной структуры себежского посада XVI в. оказали сохранившиеся на территории города памятник археологии — Замковая гора — и памятник архитектуры — колокольня церкви Троицы.
Замковая гора, на которой располагался кремль («крем», или «верхний город», или «вышегород», так по-разному называется крепость в писцовой книге), носит это имя со времени польского господства (с XVII в.). Четко очерченная, она имеет форму широкого, несколько сплющенного по бокам (с севера на юг) конуса со срезанной верхушкой. Территория крепости близка по форме к овалу и имеет почти ровную поверхность. Это самая высокая точка старого города, с нее открывается вид на далекие берега, на просторы Себежского озера с редко разбросанными по нему островами. Один из них, самый крупный, расположенный у восточной оконечности полуострова, но несколько смещенный к северу, в конце XVI в. входил в городскую черту, хотя на этой территории ничего, кроме огородов, не было[160].
Церковь Троицы, сооруженная в 1536 г., не сохранилась (разрушена во время Отечественной войны 1941—1945 гг.). Существующая в настоящее время колокольня (постройка начала XIX в.) интересна нам тем, что достаточно точно фиксирует место, занимаемое церковью, и, таким образом, играет немаловажную роль в корректировке плана конца XVIII в.
Какие сведения можно получить из писцовой книги? Составленная вскоре после Ливонской войны, очень длительной и тяжелой, писцовая книга отличается краткостью, так как большая часть городской застройки плохо сохранилась и значительно уменьшилась численность населения. Не имеется данных о величине «белых» (безоброчных) участков, представлявших в Себеже большинство. Нет никаких сведений об архитектуре, о застройке посада и крепости. Нет возможности уточнить размеры окольного города, о котором есть сведения середины XVII в. (704 сажени по периметру)[161]. Нет описания собственно крепости, которое помогло бы восстановить ее внешний облик. Размеры кремля — 190 саженей по периметру — известны также из материалов середины XVII в.
В 1585 г. полупустой, разрушенный кремль почти не привлекает к себе внимания писцов. В результате нам становится известно только, что «в верхнем городе анбар, а под ним погреб» для хранения зелья, свинца, ядер и «всякого пушечного запаса». Кроме перечисленного — «три житницы с государевым хлебом» и еще 9 житниц «пусты» (ПК, с. 418). Сколько было «кремских ворот», т. е. ворот земляной крепости,— остается неясным; каковы были собственно укрепления — об этом не сказано ни слова. В списках владельцев огородных и пашенных участков несколько раз упоминаются «кремские вратники»; эти сведения позволяют сделать вывод (по аналогии с данными о воротниках окольного города), что ворот было не больше двух (по два воротника на ворота) и располагались они со стороны посада. Глухая приступная сторона валов охватывала крепость с восточной и юж~ ной сторон, где имеется наиболее крутое падение рельефа.
Писцовая книга предоставляет сведения об общем количестве населения и по составляющим его группам. Город был населен людьми, в основном состоящими на военной службе: стрельцы — 82, казаки пешие и конные— 137, пушкари — 31, воротники (или вратники, стражи при воротах города) —15, прочих жителей — 41. Из последних можно выделить представителей административной власти (воевода — Никита Бороздин, городовой приказчик — Иван Свербеев), военной власти (осадный голова — Костянтин Скобелцын, казачий голова — Кирила Хрипунов) и 6 помещиков. Соотношение «белого» нетяглого населения (319) и «черного» тяглого (3) дает дополнительную характеристику не только составу населения, но и поясняет невозможность подсчета территории, так как обмерялась лишь земля, облагаемая налогом (в их число вошли участки, присоединенные к «белым» землям после Ливонской войны).
Количество жителей по писцовой книге — 322 человека. Как обычно, учитывалось только мужское население. Лишь иногда в списке владельцев дворовых участков, огородов и пашен встречаются женские имена — это вдовы служилых людей, за которыми сохранены права на усадьбы[162]. Общее число жителей города превышало указанное количество примерно в 4—5 раз[163] и доходило, видимо, до 1300—1600 человек. Учитывая также, что во время Ливонской войны население сократилось почти вдвое (об этом говорит цифра дворовых мест, оказавшихся «в пусте»,— 209), возможно представить себе город середины XVI в., почти равный по численности населения Себежу конца XIX в.[164], что, в свою очередь, дает основание предположить — город XVI в. занимал территорию более значительную, чем это зафиксировано на геодезической подоснове XVIII в. Материалы писцовой книги, как будет видно в дальнейшем, это подтверждают.
Основное занятие жителей — военная служба. Сведения о неслужебных занятиях очень кратки. Развитию ремесел и торговли мало способствовало пограничное положение города, постоянно державшее жителей в боевой готовности. Тем не менее писцовая книга отмечает наличие среди стрельцов, казаков и прочих представителей городского населения мастеров ремесленных промыслов и владельцев торговых лавок, что вполне соответствовало основным занятиям жителей[165].
О развитии ремесел и торговли свидетельствует и наличие «торга». Если холм, на котором располагался кремль, очень четко вырисовывается в настоящее время, то территорию бывшего торга определить сложнее, и не случайно она не обозначена на схеме города в типологии древнерусских городов. Слово «торг» упоминается в писцовой книге дважды, когда дается описание улиц и указывается их направление: «В Левонтьевской улице от Троицкого переулка к торгу» (ПК, с. 421), «На Охотницкой улице от Летних ворот к торгу» (ПК, с. 422). Но при переписи оброчных лавок не сказано, что они находились на «торге», хотя, видимо, и составляли в сумме городской торг.
«По старому писму в Себеже... было 38 лавок» (ПК, с. 426). По сравнению с этими данными (до Ливонской войны) торг значительно уменьшился — всего 17 лавок и одно лавочное место. Располагались они «от Летних ворот по левой стороне» (ПК, с. 426) — 8 лавок, на Успенской улице по обеим сторонам — 8 лавок (по левой — 3, по правой — 5), плюс одно место лавочное, и «на Сергиевской улице противу церкви Успения Пречистые» (ПК, с. 426) — одна лавка. Следовательно, торгом можно считать некое пространство около Летних ворот и Успенскую улицу, которая около церкви Успения каким-то образом соприкасалась с Сергиевской улицей.
Кроме того, фраза «от церкви Рождества Пречистой в переулке к городной стене» (ПК, с. 425) расположена в тексте писцовой книги среди описаний улиц (Щировка и Охотницкая), связанных с Летними воротами. Вероятно, не будет ошибкой предположить, что церковь Рождества также стояла на площади недалеко от Летних ворот. Получается, что торг фланкируется на западе церковью Рождества, а на востоке — церковью Успения.
С Летними воротами планировочно увязано несколько улиц: Охотницкая («от Летних ворот к торгу».— ПК, с. 419, 422), Острожная («у Летних ворот».— ПК, с. 419, 422), Сергиевская («от Летних ворот к вышегороду».— ПК, с. 420), Щировка («от Летних ворот».— ПК, с. 425). От них начинается торг, недалеко находится церковь Рождества. Все эти данные приводят к выводу о большой роли Летних ворот для жизни города и, безусловно, о их непосредственной связи с внешними дорогами.
В современном городе вдоль южного берега полуострова, приблизительно до половины его длины, проходит дорога (улица одноэтажной застройки), которая затем обрывается. Предположительно здесь и находились Летние ворота, получившие свое название, видимо, из-за южной ориентации.
Успенские ворота встречаются в тексте книги один раз («На Щировке подле городовую стену к Успенским воротам».— ПК, с. 426), расположены они были, видимо, южнее того места, где стояла церковь Успения и рядом с валами кремля. Они обслуживали горожан, огороды которых находились на берегу озера.
«Мысовы» ворота самим названием подсказывают место своего расположения. Их роль также не была особенно значительной, земли рядом с ними было немного, в означенный период ее занимали под огородные участки наиболее богатые люди города — помещик Степан Харламов и казачий голова Кирила Хрипунов.
Сабуровы ворота упомянуты в книге после описания «белых» дворов по Красной улице (причем указано лишь два расположенных рядом с ним двора воротников, видимо обслуживающих эти ворота) и больше ни разу не встречаются в тексте. Их вероятное местоположение — в восточном конце Красной улицы, так как своим западным концом Красная улица выходит к церкви Троицы и далее — к Климентовским воротам.
Опарины ворота, так же как и Климентовские, расположены при выезде из города, так как после упоминания тех и других обычно в тексте идет описание территорий «за городом на переволоке» (ПК, с. 420) или «на переволоке, из города идучи» (ПК, с. 423)[166]. Рядом с ними вне пределов города находится территория, называемая Заровье; по ней в настоящее время проложен переулок, пересекающий полуостров от улицы Пролетарской (на коротком отрезке проложенной по старой Красной улице) на север — до берега озера (западнее колокольни церкви Троицы, расположенной на остатках валов Окольного города).
За этими воротами, или, как сообщает писцовая книга, «на переволоке на мысу от Климентовских ворот» (ПК, с. 427), находились бани, которые принадлежали казакам и стрельцам,— всего 5 бань, «да три места банных пусты» (ПК, с. 427). Действительно, при выезде из старого города по правой стороне располагается территория, которая в виде небольшого мыса выдается в северном направлении от полуострова в озеро[167]. Неподалеку за воротами «на переволоке» до Ливонской войны находились 42 места амбарных, а по сведениям 1585 г., эта территория распахана под огороды.
Около обоих ворот расположены Заровье и Щировка[168], других названий улиц и территорий писцовая книга не приводит. На основе сведений генерального плана 1778 г. можно предположить, что речь идет о территориях к западу от церкви Троицы. Отделенные от «городовой стены» кварталами дворовых мест, близко от Климентовских ворот, начинаются улицы Леонтьевская и Красная, о которых известно: первая связывала Троицкий переулок с торгом, а вторая — являлась в это время главной улицей города. На Красной улице размещались дворы и дома наиболее богатых жителей, и название ее, безусловно, выражает то, что это была самая красивая улица города[169]. С нее начинается перепись посадских территорий, так как на ней, видимо, располагалась и съезжая изба, от которой обычно писцы начинали счет дворам и поместьям. На Красной улице находились дворы воеводы[170] и прочих представителей городской и военной администрации, дворы священнослужителей главного храма Себежа — собора Троицы, Ильинского и Никольского монастырей[171].
Красная улица в описываемый период, несомненно, главная улица города, на которой расположен соборный храм и которая проходит через весь город и имеет, если судить по плану XVIII в., самые четкие очертания. Может быть, ее возникновение одновременно сооружению крепости, когда были присланы для строительства 500 пищальников, а может быть, она появилась позднее — в период, когда Иван Грозный во многих городах создавал Стрелецкие слободы. Правда, о существовании в Себеже слободы с таким названием сведений не имеется[172]. Во всяком случае, северная часть города планировочно сложилась не раньше, чем была сооружена крепость. В городе в 1585 г. проживало много стрельцов, но их дворы в это время размещались не только на Красной, но и на других улицах.
Острожная улица, несколько раз упомянутая в писцовой книге, видимо, располагалась вдоль стены окольного города, или «острога» («в той же Острожной улице от городовые стены», далее следует длинный перечень дворов казаков и стрельцов.— ПК, с. 422, 423) и от нее получила свое название. Стена, вероятно, южная, так как в тексте Острожная улица согласуется с Летними воротами («у Летних ворот в Острожной улице».— ПК, с. 419).
Соседняя, Охотницкая улица, ведущая «от Летних ворот к торгу» (ПК, с. 419), подходит под острым углом к Острожной улице. Это действительно только в том случае, если торг находился на Успенской улице. Странный поворот линии, очерчивающей квартал между улицами (Острожной и Успенской) и переулками (один ведет от Летних ворот, другой — Успенский — со стороны торга) при продолжении ее определяет, как представляется, возможное направление улицы.
Сергеевская улица, направление которой четко определено,— к «вышегороду» (ПК, с. 418) и еще — «от Летних ворот к вышегороду» (ПК, с. 430) — невелика по размеру (на ней располагалось всего 17 дворов и 15 мест было «в пусте»); она шла параллельно Успенской и Острожной улицам, между которыми и выходила к церкви Успения (напротив нее, как уже говорилось, находилась единственная в этом месте торговая лавка).
В тексте книги упомянуты священнослужители Сергиевской церкви (как владельцы дворов, огородов, нив.— ПК, с. 419, 428, 433); возможно, не было отдельно стоящего церковного здания; может быть, это был придельный храм, например, при церкви Успения. С другой стороны, как будто ничем не оправданный «вырез», показанный на плане 1778 г. в квартале между торгом и Сергиевской улицей, может быть участком, занятым ранее церковью Сергия[173].
Что касается Успенской улицы и Успенского переулка, то о них уже говорилось, когда речь шла о торге. Их положение относительно друг друга определено церковью Успения, от которой они получили свое название и на пересечении которых церковь могла находиться. Но небольшая улица Новая, образовавшаяся, возможно, после Ливонской войны, обозначена в тексте между Успенским переулком и Успенскими воротами (ПК, с. 425, 426), как бы отодвинула в сторону переулок и поместила его на место, показанное на плане 1778 г., «от городовые стены» (ПК, с. 423). Здесь еще необходимо заметить следующее: кроме Успенской улицы названы также «Успенская большая» (ПК, с. 421) и просто «Большая» (ПК, с. 419, 424), что, видимо, означает одну и ту же улицу, и разницу в названии можно отнести к ошибке писцов. Успенская большая улица начинается также от церкви Успения и идет вдоль северной «городной стены» почти до Опариных ворот. Заселена она стрельцами и казаками и может быть отнесена ко второму этапу планировочной структуры посада так же, как и Красная улица. Вообще, северная половина города менее сложна по своему планировочному строю, менее дробна, чем южная, что также свидетельствует о кратчайших сроках ее создания.
Перечнем этих улиц, расположенных в пределах окольного города, не заканчивается описание посада. До Ливонской войны он «перешагнул» через городские валы[174], и «на переволоке, из города идучи», появились улицы Ямская, Середняя, Воронина. Названия «заокольных» улиц говорят сами за себя: Ямская улица — на выходе из города на Полоцкую (юг) — Опочецкую (север) дорогу, которая пролегала по перемычке между озерами — Себежское и Вороно. Название улицы Воронина произошло, безусловно, от озера, в направлении к которому она была проложена. Середняя улица, видимо, располагалась между первыми двумя.
Здесь же, при выезде из окольного города, ранее находились две «поварни». На одном из «поваренных мест» (возможно, здесь были постоялые дворы, которые содержали ямщики) был сооружен амбар для хранения сена, а второе место так и оставалось «пусто» (ПК, с. 427). Разрушенные и невосстановленные «поварни», значительно уменьшившийся торг характеризовали общий упадок ремесленной и торговой деятельности жителей города после Ливонской войны.
На переволоке же, вне пределов окольного города, «по старому писму», известны «дворы полоцкие, и свиские, и нещерьские присяги» — 18 дворов (ПК, с. 434, 435), т. е. это было настоящее, хотя и маленькое поселение на самой границе посада[175]. После Ливонской войны разрушения были настолько сильны, что эти территории были отданы под огороды стрельцам и пушкарям.
Дальше, в направлении к Ворону озеру и к Синцевскому («На Сингах».— ПК, с. 435), по перемычке между Себежским и Вороным озерами располагались нивы и пашни себежских жителей. В Заворонье, где еще «до старого письма» также были нивы, к концу XVI в. вырос густой лес.
Трудно судить о внешнем облике, об объемной структуре и непосредственно об архитектурном своеобразии города.
Писцовая книга утвердительно сообщает об усадебной застройке посадской территории. К сожалению, о величине участков можно судить лишь по «черным» наделам (правда, их насчитывалось больше 200), которые после Ливонской войны были присоединены к «белым» землям, и лишь в этой связи указаны их размеры (они не превышали 0,1—0,2 га). Видимо, «белые» участки также были невелики, что естественно вытекало из необходимости расселить значительное число людей[176] на небольшой территории полуострова, большую часть которого занимали окольный город и кремль[177].
Скудность летописных сведений об архитектуре этого времени общеизвестна. Для истории застройки Себежа данных мало. Известно о постройке церкви Иоанна Предтечи внутри крепости, о сожжении Никольского монастыря, о строительстве церкви Троицы, чаще имеются упоминания, иногда даже косвенные («огород Ильинского монастыря, что в Себеже в городе» — ПК, с. 427), о существовании той или иной церкви (или монастыря) в городе. О жилой и гражданской архитектуре нет сведений вообще. Поэтому трудно представить внешний вид посада, парадную и рядовую застройку его улиц и площадей. Возможность аналогий также невелика, так как город, видимо, был весь построен из дерева[178], а памятников деревянной архитектуры на территории Псковской области от XVI и XVII вв. не сохранилось ни одного, а от начала XVIII в.— всего один[179].
Памятник этот уникальный, носит сегодня у исследователей название «стрелецкая изба» и по своей характеристике удивительно напоминает древнерусские жилые крестьянские постройки, описания которых дошли до нас в литературных источниках тех лет[180]. Расположен дом в городе Печеры на старой посадской улице, на краю оврага, по другую сторону которого вытянулась укрепленная монастырская стена с башнями. И сам дом напоминает башню, так он мал в плане (3,16X2,60), над которым поднимается двухэтажный сруб на каменном фундаменте с достаточно высокой двускатной кровлей и глухим тимпаном фронтона. Он очень выразителен по своему суровому внешнему облику, а вытянутость его вверх говорит, пожалуй, о плотности застройки, так свойственной средневековому городу. Если, хотя бы предположительно, принять этот тип здания за образец для города Себежа (правда, Себеж расположен несколько южнее Печер), то его воображаемый облик не будет противоречить данным писцовой книги. В целом возникает образ русского средневекового города с достаточно плотной посадской застройкой, видимо одно- и двухэтажными домами (дома-клети и дома-башни) на маленьких усадебных участках, занятых хозяйственными постройками[181], так как об огородных участках известно, что они в основном были расположены за городом.
Говорить о типе деревянной церкви еще труднее. Церковь Иоанна Предтечи, построенная одновременно с земляной крепостью, т. е. за три недели, видимо, была небольшой клетской церковью; что касается посадских храмов Успения и Рождества, то они могли быть и клетскими, и ярусными. Более определенные сведения имеются о соборном храме Троицы, который был построен из камня в традициях псковской культовой архитектуры этого времени и представлял собой достаточно высокий четверик, завершенный одной главой на широком барабане[182]. Поставленный внутри окольного города, недалеко от Климентовских (главных) ворот, со стороны въезда на полуостров, где территория круто поднимается, соборный храм был хорошо виден не только подъезжавшим к городу, но и со всех берегов Себежского озера. Другие церкви, также поставленные на высоких местах посадской территории (как бы на «гребне» полуострова), много значили для общей композиции. Расположенные относительно друг друга почти по прямой линии, они выстраивались в живописную цепочку вертикалей, которая обогащала общий силуэт города, активно выделяя в общей массе жилой застройки основные градообразующие узлы (крепость, торг, соборную площадь).
Итак, сопоставление данных писцовой книги с планировочной ситуацией, зафиксированной на плане 1778 г., позволило составить версию планировочной структуры города XVI в. (
Поделиться книгой: