Памятники русской архитектуры и монументального зодчества

Общие градообразующие компоненты — ландшафт, крепость, торг и посад — очень четко наблюдаются в Себеже. Не менее важны для образования планировочной структуры и другие условия, игравшие в данном случае столь же значительную роль, как и вышеназванные. К ним может быть отнесена небольшая площадь при Соборном храме Троицы, расположенная вблизи главных (Климентовских) ворот города. Обычно соборный храм города ставили на главной площади, которая почти всегда была и торговой. В Себеже это правило нарушено, и, видимо, причиной тому являлось, с одной стороны, малое количество свободной земли, а с другой — особая роль Климентовских ворот, главных пропускных ворот города, тем более что на торговой площади около летних ворот (вторых по значимости ворот города) уже стояла в это время церковь Рождества.

Известно, что план города изменяется медленнее, чем его застройка. При многократно обновляемой объемной структуре планировочная схема продолжает оставаться наиболее древней и поэтому наиболее ценной с исторической точки зрения частью городского организма. Уменьшение городской территории Себежа достаточно убедительно говорит о пассивном существовании города, а следовательно, и о консервации его планировочной структуры, о сохранении «в чистоте» сложной и многоплановой древней планировки посада, которую смогло разрушить лишь волюнтаристское вмешательство. Регулярный план 1778 г. уничтожил сам смысл единства всех составляющих компонентов древней планировочной схемы XVI в.

Современная планировка города еще более резко отличается от древней дорегулярной схемы. Тем не менее сохранившиеся береговые улицы с их деревянной одноэтажной застройкой, Замковая гора (территория старого «крема») и колокольня церкви Троицы, играющие и сегодня главную роль в панораме старой части города, позволяют увидеть в новой ситуации черты древнего города, очень долго считавшегося важным форпостом на западных рубежах Русского государства.

Архитектурные формы „холодных“ храмов „ярославской школы“

С. С. Попадюк

«Ярославская школа» занимает особое место в русской архитектуре XVII в.[183] Предельно развивая общие художественные принципы эпохи, она одновременно оказывается одним из наиболее значительных отклонений от «генеральной» линии развития, представленной московскими бесстолпными храмами. Можно предположить, что именно частные признаки, определяющие своеобразие «ярославской школы» и позволяющие легко выделять ее из массы современных памятников, с особенной наглядностью обнажают общие закономерности становления и развития архитектурных форм в зодчестве XVII в.

Настоящая статья посвящена лишь одному из аспектов творчества ярославских мастеров — организации больших архитектурных поверхностей, формам наружного декора «холодных» храмов — и представляет собой попытку систематического исследования этих форм[184]. Однако активная роль декора в художественной структуре памятников XVII в. не позволяет ограничиться чисто систематическим исследованием, требует соотнесения «имманентного» развития декоративных форм с развитием других сторон архитектурного образа. Поэтому прежде, чем перейти к исследованию декоративных форм, необходимо хотя бы бегло остановиться на конструктивных и композиционных особенностях храмов «ярославской школы».

Первая из этих особенностей, отмеченная почти всеми исследователями, заключается в приверженности ярославских зодчих к традиционной четырехстолпной конструкции храма, которая выглядит несколько архаично в эпоху господства бесстолпных храмов, перекрываемых сомкнутым сводом. Эта конструкция неизменно до самого конца XVII в. сохраняет количественное преобладание в интенсивном строительстве каменных приходских церквей Ярославля, но подвергается при этом своеобразным видоизменениям.

Сдвигая подкупольные столбы к алтарю, ярославские зодчие одновременно удлиняют расстояние между восточной и западной парами столбов, в результате чего план подкупольного пространства превращается в сильно вытянутый прямоугольник. Вытянутые прямоугольники образуются и в плане западных угловых пространственных ячеек храма. Поэтому при возведении центральной и западных глав появляется необходимость в дополнительных подпружных арочках, ориентированных в продольном направлении. Очень часто, однако, мы наблюдаем в ярославских храмах постановку всех глав на взаимно опирающиеся дополнительные подпружные арочки различной ширины. Это дает возможность уменьшить диаметр барабанов, а также варьировать всю композицию пятиглавия, добиваясь и наилучшего распределения нагрузки и художественного эффекта новых пропорциональных соотношений. Непривычно тонкие сравнительно с массой четырехстолпного храма, достигающие необычайной подчас высоты и снабженные пучинистыми главами, эти барабаны создают неповторимые силуэты ярославских церквей, сообщая традиционному архитектурному типу новую выразительность.

Своеобразная расстановка подкупольных опор, при которой восточная их пара оказывается на месте восточной стены храма и «срастается» с алтарем, не приводит, однако, в Ярославле, за исключением редких случаев (церковь Дмитрия Солунского), к отказу от этой пары и появлению двухстолпной конструкции. Смещение опор к востоку с одновременным продольным растягиванием подкупольного квадрата сопровождается продольным растягиванием всей конструкции. Ярославские зодчие отодвигают восточную стену храма еще дальше на восток и возводят ее прямо на сводах алтаря. План четырехстолпного храма, всегда близкий к квадрату, превращается в более или менее сильно вытянутый прямоугольник, а над алтарными сводами образуется так называемый «тайник» — еще одна особенность «ярославской школы». Назначение этого довольно обширного, но труднодоступного помещения, скрытого за иконостасом, не совсем ясно; вряд ли оно могло служить какой-либо практической цели. Во всяком случае никакой специальной необходимости в подобных «тайниках» в Ярославле XVII в. не существовало. Можно предположить, что появление «тайника», образующегося при продольном растягивании четырехстолпной конструкции, обнаруживает чисто художественную цель в творчестве ярославских мастеров. Осуществление этой цели начинается с увеличения протяженности фасадов[185].

И приверженность к традиционной конструкции храма, и в особенности вносимые в нее видоизменения, объясняются очевидным стремлением ярославских зодчих и их заказчиков к возможно более крупным размерам построек. В самом деле, протяженность стен ярославских четырехстолпных храмов колеблется в течение XVII в. следующим образом:

№№ пп.	Храмы	Время постройки	Размер прод.,(м)	Размер поперечн.,(м)	Отношение продольных размеров к поперечным
1	ц. Николы Надеина	1620—1622	16,5	15	1,10
2	ц. Рождества Христова	1635—1644	14	11.5	1.21
3	ц. Ильи Пророка	1647—1650	19	16	1,18
4	ц. Златоуста в Коровниках	1649—1654	20	16	1.25
5	соб. Крестовоздвиженский в Тутаеве	1652—1658	15	15	1,00
6	ц. Архангела Михаила	—1658	18	13,5	1,33
7	ц. Николы Мокрого	1665—1672	21	17,5	1,20
8	ц. Николы в Меленках	1668—1672	18,0	13,5	1,33
9	ц. Спаса на Городу	—1672	16,5	13,5	1,22
10	соб. Воскресенский в Тутаеве	1670—1678	22	16,5	1,33
11	ц. Предтечи в Толчкове	1671—1687	24	21	1,14
12	соб. Воскресенского монастыря в Угличе	1674—1677	19,5	18,5	1,05
13	соб. Николо-Улейменского мон-ря	1675-1677	15	13	1,15
14	ц. Крестовоздвиженская	1675—1688	19,5	17	1,14
15	ц. Вознесения	1677—1682	21	17,5	1,20
16	соб. Толгского мон-ря	1683—1685	22,5	19	1,18
17	ц. Федоровская	—1687	19,5	18	1,08
18	ц. Петра и Павла	— 1691	23	17	1,35

Эти колебания обнаруживают общую тенденцию к возрастанию горизонтальных размеров храма (№№ 3, 4, 7, 10, 11), причем в первую очередь возрастают — благодаря «тайнику» — размеры продольные (внутреннее пространство остается в основном квадратным в плане). Максимальная величина этих размеров (церковь Иоанна Предтечи в Толчкове) более чем в два раза превосходит размеры храма Покрова в Рубцове (1619 г., сторона объема — 11,4 м) — самого раннего и до конца 1670-х годов самого крупного из московских бесстолпных храмов XVII в. Это тем более знаменательно, что численность ярославских приходов, по-видимому, мало отличалась от численности московских, т. е. увеличение размеров храма не вызывалось практической необходимостью[186].

Таким образом, ярославское зодчество демонстрирует тенденцию, прямо противоположную той, которая наблюдается в строительстве московских  бесстолпных храмов. Последние на протяжении 1630—1670-х годов уменьшаются в размерах (тоже в первую очередь продольных), причем это уменьшение сопровождается разрастанием примыкающих трапезных.

Ярославль. Церковь Николы в Маленках. 1668—1672 гг.

Иной композиционный принцип, основанный на «придвигании» к основному объему самостоятельных объемно-пространственных ячеек, лежит в основе ярославских архитектурных ансамблей. Последовательное воплощение этого принципа обнаруживается и в применении шатра (т. е. наиболее «сильного» признака композиционного центра) в завершении «придвинутых» приделов, и в своеобразном — объемном и крупномасштабном — решении крылец. Оба эти приема еще А. М. Павлиновым были названы как главные особенности ярославского зодчества, нигде больше не встречающиеся[187]. Но наиболее общее и основное отличие ярославских храмов по отношению к московским бесстолпным храмам заключается в устройстве функционально обособленных «теплых» церквей.

К концу XVII в. 35 приходов Ярославля имели каменные храмы. Из них только 8 имели по одному храму с пристроенной трапезной (тип, приближающийся к московским бесстолпным храмам), возведенных в основном в последние десятилетия XVII в. В остальных 27 приходах было по две самостоятельные церкви: «холодная» и «теплая», либо объединенные в одной постройке (9 приходов), либо, что более характерно, стоящие отдельно (18 приходов), причем 9 отдельно стоящих «теплых» церквей к концу XVII в. тоже были каменными. Таким образом, на протяжении XVII в. в Ярославле было возведено 44 культовых постройки, и в их числе 27 «холодных» церквей, подавляющее большинство которых относится к рассмотренному выше типу четырехстолпного, продолговатого в плане храма. Эти памятники и являются средоточием типичных для «ярославской школы» архитектурно-композиционных решений. До настоящего времени в Ярославле сохранилось только 15 «холодных» церквей, однако обширная краеведческая литература и в особенности опубликованная В. И. Лествицыным записка архиепископа Самуила Миславского[188] дают возможность представить все возможные варианты композиционного построения этих храмов.

Ярославль. Церковь Федоровская. 1687 г.

Мы насчитываем девять таких вариантов:

1. Храм без пристроек (церкви: Федоровская, 1687 г.; Крестовоздвиженская, 1675—1688 гг.; к этим собственно ярославским памятникам примыкают собор Николо-Улейменского монастыря 1675—1677 гг.; церковь Рождества Богородицы в селе Великом, 1712 г.).

Ярославль. Церковь Архангела Михаила. 1658 г. (перестроена в 1682 г.). Фото из собр. Гос. научно-исследовательского музея архитектуры им. А. В. Щусева.

2. Храм с пристроенной колокольней (церкви: Дмитрия Солунского, 1671—1673 гг.; Сретения, 1685 г.; Благовещения, 1688 г.; Всех святых, 1689 г.).

3. Храм с асимметрично расположенными галереями (церковь Вознесения, 1677—1682 гг.).

4. Храм с асимметрично расположенными галереями, приделом и пристроенной колокольней (церкви: Бориса и Глеба, 1656 г.; Архангела Михаила, 1658 г.; Спаса на Городу, 1672 г.; Иоанна Златоуста в Рубленом городе, 1690 г.; Дмитрия Солунского, после перестройки 1700 г.; Богоявления на Острову в селе Хопылеве, 1701—1702 гг.).

5. Храм с асимметрично расположенными галереями, приделом, пристроенной колокольней и примыкающей «теплой» церковью (церкви: Архангела Михаила, после перестройки 1682 г.; Петра и Павла, 1691 г.; Богоявления, 1684—1693 гг.; Спаса на Городу, после перестройки 1694 г.; Крестовоздвиженский собор в Тутаеве, 1652—1658 гг.).

6. Храм с асимметрично расположенными галереями, приделом, пристроенной колокольней, примыкающей «теплой» церковью и еще одним, западным приделом (церковь Ильи Пророка, 1647—1650 гг.).

7. Храм с симметрично расположенными галереями и одним приделом (церкви: Николы в Меленках, 1668—1672 гг.; Федоровская, после перестройки 1736 г., собор Толгского монастыря, 1683—1685 гг.).

8. Храм с симметрично расположенными галереями и фланкирующими приделами (церкви: Иоанна Златоуста в Коровниках, 1649—1654 гг.; Иоанна Предтечи в Толчкове, 1671—1687 гг.; соборы: Преображения в Рыбинске, 1668 г.[189], Воскресенский в Тутаеве, 1670—1678 гг.; Воскресенского монастыря в Угличе, 1674—1677 гг.).

9. Храм с симметрично расположенными галереями, фланкирующими приделами и пристроенной колокольней (церкви: Варвары, 1668 г.; Николы Мокрого, 1665—1672 гг.).

Приведенная классификация исчерпывает варианты композиционных решений «ярославской школы» начиная с середины XVII в. Из нее выпадают только две ранние архитектурные композиции: церковь Николы Надеина, 1620—1622 гг. (храм с симметрично расположенными галереями, одним приделом и колокольней) и церковь Рождества Христова, 1635— 1644 гг. (храм с асимметрично расположенными галереями, приделом, примыкающей «теплой» церковью и еще одним, западным приделом). Все эти варианты, как видим, имеют в основе два исходных типа архитектурной композиции: №№ 3—6 и №№ 7—9 (не считая группы №№ 1—2, потенциально примыкающей к обоим этим типам), различающихся способом построения галерей и развиваемых путем чисто количественных видоизменений. В целом эти варианты можно охарактеризовать как аддитивные, подчеркивая слабую взаимосвязь «сдвигаемых» в большем или меньшем числе композиционных элементов: в отличие от аналогичных элементов органически целостной композиции московского бесстолпного храма, каждый из них существует словно сам по себе, не развиваясь за счет другого, не вытесняя его в своем развитии.

Село Великое. Церковь Рождества Богородицы. 1712 г.

В самом деле, прослеживая эволюцию композиционных решений «ярославской школы», мы замечаем, что наиболее сложная архитектурная композиция, завершившая композиционный поиск первой половины XVII в.,— церковь Ильи Пророка — в дальнейшем упрощается. Так, прежде всего утрачивается западный придел, а вслед за тем, после компромиссной попытки зодчих тутаевского Крестовоздвиженского собора примирить — посредством использования шатровых завершений — идею фланкирующих приделов с идеей пристроенной «теплой» церкви, последняя надолго исчезает из архитектурных ансамблей. Эти ансамбли, словно под действием какой-то центробежной силы, лишаются во второй половине XVII в. одного за другим своих элементов. Симметричное построение галерей все чаще сменяется асимметричным, исчезает один из фланкирующих приделов, все реже появляется пристроенная колокольня; наконец, следует целая серия храмов, оставшихся вообще без пристроек; только в конце столетия наблюдаются попытки воспроизвести сложную композицию (церкви: Богоявления и Петра и Павла), но это «возвращение» композиционных элементов на свое место лишь подтверждает произошедшее «взаимоотталкивание»; осуществляемые же в это время пристройки «теплых» церквей к созданным ранее асимметричным композициям (церкви: Архангела Михаила, Спаса на Городу) могут быть поняты, следовательно, как наглядное обнаружение односторонности композиционного принципа «ярославской школы».

Перед нами вырисовывается своеобразная иерархия композиционных элементов, на одном полюсе которой находится собственно храм, как правило четырехстолпный, разрастающийся в продольном направлении, на другом — объемно решенные крыльца. Эта иерархия является средством, обеспечивающим «сдвигание» различных объемно-пространственных ячеек в единую децентрализованную композицию XVII в. Два равнозначных в принципе элемента — собственно храм и «теплая» церковь — не могут быть «сдвинуты» без посредства колокольни, придела и галерей, которые образуют необходимое сопровождение — композиционную периферию ансамбля.

Такое четкое иерархическое подразделение отсутствовало в строительстве московских бесстолпных храмов, где децентрализованная архитектурная композиция создавалась не только «придвиганием» новых композиционных элементов, но и «расчленением» традиционных (наиболее полно совмещение этих двух принципов воплощено в трапезной приходского храма, объединяющей функции притвора и «теплой» церкви), в результате чего вся композиция приобретала органическую гибкость и ярко выраженный периферийный характер. Композиционное творчество ярославских зодчих выступает, следовательно, по отношению к композиционному творчеству XVII в. в качестве частного случая, реализующего только одну сторону этого общего процесса. Очевидно, что такая односторонность композиционных решений выделяет памятники «ярославской школы» в обособленную группу, резко противопоставляет их — в рамках общих композиционных принципов — новой архитектурной системе («московским» бесстолпным храмам), с которой связано формирование архитектурно-декоративных принципов эпохи, и должна сужать возможности применения последних в ярославском зодчестве.

И действительно, архитектурные условия применения декоративных форм оказываются в Ярославле во многом противоположными тем, которые сопровождали появление этих форм в Москве 1630-х годов. Вместо дробящихся, уменьшающихся архитектурных поверхностей мы видим здесь поверхности укрупняющиеся; вместо единой массы несущей стены — простирающуюся каркасную конструкцию; вместо дополняющих друг друга, неразрывно связанных между собой, срастающихся объемов — объемы обособленные, противопоставляемые, сохраняющие свои неравнозначные индивидуальности. Поэтому формирование новой декоративной системы, которая в Москве складывается сразу, почти без переходов, по всему фронту композиции бесстолпного храма, в Ярославле затягивается на несколько десятилетий; лишь постепенно эта система овладевает ступенями композиционной иерархии — от периферии к центру — и при этом видоизменяется в соответствии с рассмотренными архитектурными условиями, превращаясь в своеобразный «диалект» общего архитектурно-декоративного языка эпохи.

Ярославль. Церковь Ильи Пророка. 1647—1650 гг. Южный фасад (схема).

Особенности этого «диалекта» уже отмечались исследователями. Так, еще А. М. Павлинов обратил внимание на дифференциацию архитектурных объемов посредством декора в ярославском зодчестве и указал на характерное сочетание декоративных форм, применяющихся на периферии ярославской композиции («колонки вперемежку с квадратом, украшенным изразцами»)[190]. А. И. Суслов также отмечает «полную подчиненность» декоративного оформления иерархическому сопоставлению объемов, из которых периферийные «получают обработку или более богатую по формам, или более раздробленную, чем главный объем»[191], а Ф. Ф. Горностаев и вслед за ним М. А. Ильин подчеркивают своеобразное преломление в архитектурном декоре «ярославской школы» общих декоративных принципов XVII в.: «Широта стен дает свободное поле для декораций, и ярославский зодчий... непринужденно играет московскими деталями, обильно пересыпая и украшая их цветными изразцами и причудливой раскраской»[192]. «С большим художественным тактом умеет он претворить декоративное убранство московской архитектуры... в захватывающую по широте тему. Декоративные традиции древнерусского зодчества получили в его произведениях свое логическое завершение»[193].

Таким образом, применение общих архитектурно-декоративных принципов эпохи, сталкиваясь на ярославской почве с особыми трудностями, в преодолении этих трудностей должно было обнаружить и обнаружило скрытые возможности этих принципов. С другой стороны, затянувшийся на ярославской почве процесс формирования новой декоративной системы позволяет проанализировать тот скачок, который был совершен русской художественной мыслью в первые десятилетия XVII в.

Руководствуясь этими соображениями, мы переходим теперь к исследованию декоративных форм «ярославской школы».

Речь пойдет об оформлении стен «холодных» храмов — о тех обширных и разрастающихся поверхностях, которые непосредственно сопоставляются с композиционной периферией ярославских архитектурных ансамблей — галереями и крыльцами.

Ярославль. Церковь Вознесения. 1677—1682 гг. Северный фасад (схема).

Сохраняя, как уже говорилось, сам принцип традиционной четырехстолпной конструкции, ярославские зодчие сохраняют и традиционные закомары в завершении фасадов, и членение фасадов лопатками. Несмотря на то что уже объем храма Николы Надеина посредством указанных структурных изменений (сдвигание подкупольных опор к востоку с одновременным продольным растягиванием подкупольного квадрата и перенос восточной стены храма на алтарные своды) получает заметное развитие в продольном направлении, продольные фасады этого храма, так же как и поперечные, сохраняют симметричное трехчастное расчленение с незначительным выделением средних прясел и соответствующим построением закомар. Возможность такого построения определяется тем, что закомары возвышаются над сводами наподобие парапета, позакомарное покрытие не совпадает с подлинным перекрытием пространства[194] и, таким образом, фасады отчуждаются от конструкции. Подобное отчуждение практиковалось в русском зодчестве еще во времена раннемосковских храмов, но в XVII в., и в частности в произведениях «ярославской школы», оно становится развивающимся принципом организации архитектурных форм.

Равномерное трехзакомарное завершение фасадов применяется ярославскими зодчими на протяжении всего столетия, однако возрастание продольных размеров храма находит отражение в наращивании числа закомар на продольных фасадах. Впервые сочетание трехзакомарных фасадов с четырехзакомарными встречаем в завершении храма Николы в Меленках (см. илл.), хотя можно предположить, что такое сочетание уже применялось в первоначальном завершении Михаилоархангельского храма: соотношение длины продольных и поперечных фасадов у обоих храмов одинаковое (см. таблицу) и, кстати, в точности выражается соотношением числа закомар — 4:3 (все закомары равны между собой); это соотношение, также выраженное числом закомар, повторяется в тутаевском Воскресенском соборе и до постройки церкви Петра и Павла более не встречается.

Умножение числа уравненных между собой закомар в завершении фасадов, совершенно не соответствующее происходящему преобразованию традиционной конструкции, тем не менее отражает это преобразование; оно связано в первую очередь с относительным возрастанием продольных размеров четырехстолпного храма. Когда же предельное возрастание продольных размеров дополняется возрастанием поперечных, вновь возвращающим храму кубическую форму, четырехзакомарное завершение применяется и на продольных и на поперечных фасадах (церковь Иоанна Предтечи в Толчкове, повторено на фасадах Федоровской церкви, см. илл.). Напротив, возвращение к кубическому объему посредством уменьшения продольных размеров сопровождается возвращением к трехзакомарному завершению фасадов (церковь Спаса на Городу и др.). Умножение числа закомар в конечном счете отражает происходящее укрупнение традиционной конструкции, ведущее к возрастанию площади фасадов.

Помимо умножения закомар, сохраняющих свой облик крупной конструктивной формы, на ярославской почве наблюдается другой, правда менее распространенный здесь, прием решения венчающей части стен «холодных» храмов. Так, стены собора Воскресенского монастыря в Угличе завершаются длинным рядом мелких кокошников (по семи на каждом фасаде), выведенных под прямоскатное покрытие. Этот прием повторен в переделанном (1682 г.) завершении стен ярославской церкви Архангела Михаила (по девяти кокошников на продольных и по семи — на поперечных фасадах; центральные кокошники, так же как и у угличского собора, трактованы в виде киотов, см. илл.). Подобное же завершение встречается позднее у церкви с. Великое Гаврилов-Ямского района. Во всех этих случаях парапет, так сказать, первичен, тогда как уравненные между собой и выведенные на одну высоту крупные закомары дают возможность заполнить промежутки и устроить парапет под прямоскатное покрытие (характерно, что зодчие тутаевского собора и толчковской церкви, обосновывая устройство такого парапета, ставят в промежутках изукрашенные фигурные столбики-вазоны, см. илл.). Этот прием оформления венчающей части стен, откровенно предвосхищающий отмирание традиционного мотива закомар на фасадах четырехстолпных храмов (храм Петра и Павла уже не имеет закомар), наглядно свидетельствует о развивающемся отчуждении фасадов от конструкции и о чисто декоративной функции закомар в общей системе фасадного убранства. Осознанность и целеустремленность такой трактовки традиционного мотива подчеркивается еще тем, что время от времени ярославские зодчие демонстрируют закомары в их конструктивном значении, как, например, в завершении стен двухстолпной церкви Дмитрия Солунского, где поперечные фасады увенчаны тремя, а продольные — двумя закомарами.

Развивающаяся отчужденность фасадов проявляется и в их расчленении. Расчленение фасадов в соответствии с построением закомар — не только не отвечает новой постановке внутренних опор, но и вообще не выражает самого принципа центричной четырехстолпной конструкции. Перемещение вместе с опорами и восточной стены храма вызывает перераспределение всех элементов расчленения фасадов. Интересно, кстати, отметить, как в противоречии с этим перераспределением меняется ритмика оконных проемов. Если окна ранних храмов «ярославской школы» размещались традиционно: по одному проему в прясле,— то уже начиная с постройки церкви Ильи Пророка в среднем прясле продольных боковых фасадов, нарушая равномерный ритм членения, помещаются два окна (см. илл.), а окно в восточном прясле, освещающее «тайник», либо уменьшается в размерах, либо вообще отсутствует. В дальнейшем второе окно появляется и в среднем прясле западного фасада (церкви Иоанна Златоуста в Коровниках и Федоровская) и в западном прясле боковых (церкви Вознесения, Федоровская, Крестовоздвиженская, Святого духа). При четырехчастном расчленении фасадов окна опять распределяются по одному в прясле, но подчеркнуто сбиваются с осей прясел, иногда вплотную примыкая к лопаткам (церковь Николы в Меленках); такое примыкание часто встречается и при двухоконном размещении проемов.

В видоизмененной системе расчленения фасадов лопатка утрачивает свое традиционное значение тектонического выступа, противопоставляемого нейтральной поверхности стены,— совершенно обрывая прежние структурные связи, она становится элементом отчужденной архитектурной поверхности, свободно перемещаемым, «плавающим» по ней. Эта новая функция лопатки особенно отчетливо выступает в явлениях деформации, вертикального расчленения фасадов. Примером могут служить боковые фасады храма Ильи Пророка, где лопатки, не доходящие до импостов в пятах закомар, явно и резко сдвигаются со своих мест. Они сдвинуты по фасадам к западу — в направлении, противоположном тому, в каком переместились внутренние опоры,— причем если западная из лопаток каждого фасада сравнительно лишь немного не совпадает со своим «прежним местом», то восточная оказалась почти в центре среднего прясла. Неслучайность, рассчитанность такого приема очевидна: «прежнее местоположение» лопаток подчеркнуто «повисшими в воздухе» импостами; новая система расчленения фасадов наглядно как бы сравнивается с традиционной.

Другой пример подобных деформаций представляет северный (не загороженный галереей) фасад церкви Вознесения (см. илл.). Здесь лопатка, отделяющая западное прясло стены, обрывается посередине, и нижняя ее часть сдвигается к востоку на ширину лопатки. Еще одна такая же нижняя половина лопатки помещается в центре западного прясла. Возможно, такое построение лопаток объясняется первоначальным намерением зодчих выполнить четырехчастное членение боковых фасадов: образовавшиеся в нижней части фасада прясла равны между собой (в верхней части восточное прясло — довольно редкий случай в ярославском зодчестве — намного ýже остальных двух),— но выглядит все это совершенно естественно в общем контексте приемов «ярославской школы» и, во всяком случае, свидетельствует о свободной трактовке вертикального расчленения. Эта трактовка допускает уже упоминавшееся примыкание окна к краю лопатки и даже разрывание ее проемом (церковь Всех святых), а также разрывание при последующем расширении проемов (как, например, у храма Иоанна Златоуста в Коровниках).

Подобные же приемы, замаскированные венчающим антаблементом, наблюдаем на фасадах Федоровского храма, где трехчастное расчленение фасадов сочетается с четырехзакомарными завершениями (возможно, что таким же было решение боковых фасадов Михаилоархангельского храма). Наконец, полное отсутствие расчленяющих лопаток на боковых фасадах угличского Воскресенского собора — при трехчастном расчленении восточного и западного фасадов — окончательно подтверждает «изношенность» традиционного расчленения. (Назовем еще один прием, обновляющий использование традиционной формы: обрывание лопатки под самым импостом. Эти оборванные лопатки, обыгранные как ритмический мотив, учащающий ритмику длинных лопаток, встречаем лишь в поздней постройке «ярославской школы» — на фасадах Рождественской церкви в с. Великом.)

Подобные приемы уже применялись в архитектуре конца XVI в., в частности в «годуновском» зодчестве; теперь из разрозненных нарушений, накапливавшихся на периферии архитектурных композиций, они перерастают в систематическое явление, впервые так широко и осознанно применяются на фасадах больших четырехстолпных храмов, сопровождая происходящее укрупнение конструкции и в особенности развитие ее в продольном направлении. Так же, как выравнивание закомар и прясел, деформации вертикального расчленения свидетельствуют об отчуждении фасадов четырехстолпных храмов от изменяющейся конструкции. Рассмотрим теперь, как оформляются сопряжения лопаток с закомарами, и проследим за появлением новой формы горизонтального венчания стен.

Лопатки храма Николы Надеина в верхней, открытой над галереями части фасадов сужаются и образуют самостоятельный ярус коротких пилястр на базах (предпосылкой такого решения являются ярусные членения лопаток в зодчестве предшествующей эпохи). Пилястры увенчиваются простыми двухобломными импостами, на которые опираются архивольты закомар. На фасадах храма Рождества Христова в основании закомар проходит антаблемент с гуськовым обломом в профиле карниза и изразцовым фризом, заполненным храмозданной надписью (см. схему, 1). Основными чертами этот антаблемент восходит к «годуновскому» зодчеству, главным образом к оборонительному (именно в оформлении крепостных башен конца XVI в. применялись гуськовый облом и отделение фриза валиком; то же можно сказать об ордерном — без раскреповок — сопряжении лопаток с антаблементом). Зодчие церкви Ильи Пророка отказываются от венчающего антаблемента и обнажают таким образом свой прием сдвигания лопаток; пятиобломные профили импостов в пятах закомар еще напоминают профилировку карнизов «годуновских» храмов (чередование полочек и четвертных валиков), однако замена верхнего четвертного валика полным придает им сочность, несвойственную профилям конца XVI в. (см. схему, 2). На продольных боковых фасадах эти импосты, как уже говорилось, фиксируют «несостоявшееся» сопряжение лопаток с закомарами.

Форма сплошного горизонтального венчания стен надолго исчезает из архитектуры ярославских четырехстолпных храмов. До рубежа 60-х и 70-х годов XVII в. «годуновский» антаблемент церкви Рождества остается, по-видимому, единственным случаем применения такой формы. Напомним, кстати, что храм Рождества — один из самых небольших четырехстолпных храмов «ярославской школы», но все же превосходящий продольными размерами церковь в Вяземах. Храмы увеличиваются в размерах, возрастает протяженность фасадов (в первую очередь — продольных); создается впечатление, что «годуновские» карнизы лопаются на них, оставляя одни раскреповки-импосты, что зодчие не решаются перебрасывать традиционные горизонтальные венчания над разросшимися пряслами стен. Внимание зодчих сосредоточивается на обработке верхних окончаний лопаток: мы наблюдаем постепенное развертывание формы импостов.

Развитие профилировки импостов и антаблементов в храмах «ярославской школы» (схемы).

В импостах храма Иоанна Златоуста в Коровниках продолжается преобразование «годуновской» профилировки. Верхняя полочка превращается в массивный плинт, облом валика перемещается в нижнюю часть профиля, и под профилем появляется поребрик, отделенный от поверхности лопатки еще одним валиком (см. схему, 3). Таким образом, выступающий карниз импоста дополняется «фризом»; форма начинает развертываться по плоскости лопатки. В импостах храма Варвары это плоскостное развертывание достигает своего максимума: между «карнизом» и оттесненным книзу поребриком помещаются пустой промежуток и широкая полоса прямоугольных впадинок (см. схему, 4). Такой же трехчастный, расчлененный валиками «фриз» встречаем у импостов храмов Спаса на Городу (см. схему, 5) и Дмитрия Солунского, в импостах последнего полоса впадинок меняется местами с поребриком и не отделяется валиком от поверхности лопаток (см. схему, 6). Одновременно наблюдаем развитие «карниза» импостов, заключающееся в укрупнении и упрощении профиля. На фасадах храма Николы в Меленках эти профили представляют собой пятиобломное чередование полочек и валиков, причем каждый облом соответствует одному ряду кладки (верхний плинт — двум рядам, см. схему, 7).

Итак, к началу 70-х годов XVII в. на основе раскреповки-импоста складывается новая форма горизонтального венчания стен, уже ничем не напоминающая «годуновские» антаблементы. Характерно, что эта новая форма впервые применяется на фасадах самых крупных храмов «ярославской школы» из строившихся в то время — церкви Николы Мокрого и тутаевского Воскресенского собора.

Развитие профилировки импостов и антаблементов в храмах «ярославской школы» (схемы).

Тутаев. Собор Воскресенский. 1670—1678 гг. Северный фасад.

Если венчающий антаблемент храма Николы Мокрого является сокращенным и вместе с тем укрупненным вариантом сложившейся формы раскреповки-импоста (сокращение числа обломов в карнизе и двухчастный фриз вместо трехчастного; укрупнение достигается выполнением сильно выгнутого гуська и поребоика в кирпиче, поставленном на ребро, см. схему, 8), то антаблемент Воскресенского собора представляет дальнейшее развитие формообразующего принципа. Трехобломный карниз (полочка — вал — полочка) опирается на ряд плоских консолек, опирающихся, в свою очередь, на полочку, под которой проходит заключенный в валики поребрик, вынесенный из плоскости стены нижним профилем (полочка — вал — вал четвертной) (см. схему, 9). Унаследованное от «годуновских» антаблементов сочетание выступающего карниза с плоско развернутым фризом сменяется синтезированным и расчлененным построением формы. Элементы фриза (консольки в антаблементе тутаевского собора наглядно обнаруживают свое происхождение от полосы прямоугольных впадинок), внесенные в профиль карниза, дробят и раздвигают его, обогащая чередование укрупненных обломов; при этом сами они, оказавшись в разных уровнях, не совпадающих с плоскостью стены, обогащаются несвойственной им пластической жизнью. В результате такого взаимопроникновения и взаимообогащения элементов образуется форма горизонтального венчания стен, достаточно мощная для того, чтобы протянуть ее по удлинившимся фасадам (по южному — даже без раскреповок). Создание этой формы является лишь частью того общего преобразования архитектурной поверхности, какое демонстрируют фасады Воскресенского храма.

Если равномерное расчленение фасадов в сочетании с неравномерным распределением оконных проемов, умножение закомар и появление четвертого прясла при сохранении четырехстолпной конструкции, наконец различные деформации вертикального расчленения,— если все эти приемы, порожденные новым пониманием архитектурной поверхности, свидетельствовали, скорее, о кризисе, чем о радикальном преобразовании традиционной системы оформления фасадов, и ограничивались взламыванием этой системы, то на фасадах Воскресенского храма разрушение старой и становление новой системы завершается созданием новых форм: массивного, синтезированного антаблемента и группирующихся полуколонок.

Тутаев. Собор Воскресенский. 1670—1678 гг. Южный фасад.