Помоги проекту - поделись книгой:
Впоследствии под арками, опирающимися на рельефные либо орнаментально трактованные колонны, стали помещать различные, чаще всего фронтально расположенные фигуры святых. Именно так изображены различные святые на церковных дверях в Риме, Амальфи, Атрани, Салерно, а также на дверях св. Климента из собора Сан Марко[33]. С XI по XII в. этот прием оформления получил широкое распространение. Подобным образом стали декорироваться многие пластины врат, а также произведения прикладного искусства и каменные рельефы. Под такими же арками на колонках размещены Христос на окладе Евангелия, датируемого разными исследователями X и XI вв.[34], музыканты и воины на чаше XII в. бывшего собрания Базилевского[35], императрица Ирина, венецианский дож, царь Соломон, св. Даниил и другие на больших эмалевых пластинах из Pala d’Oro, 1102—1108 гг.[36], а также Петр и Павел на мраморных рельефах XII в., происходящих из чепинской крепости в Болгарии[37].
На русской почве изображения подобного типа едва ли не впервые появились на известных серебряных окладах XII в. новгородских икон «Петр и Павел» и «Богоматерь Корсунская»
Таким образом, весь комплекс приведенных аналогий говорит о том, что новгородские «корсунские» врата с их развитыми процветшими крестами не могли быть созданы ранее рубежа XI—XII вв. либо начала XII в. Чтобы уточнить эту дату, стоит более подробно разобрать и такие детали украшения дверей, как львиные маски и восьмилепестковые розетты (шляпки гвоздей), а главное — попытаться решить вопрос о месте изготовления всего памятника.
Ручки врат в виде литых, разгравированных львиных масок с кольцами в зубах восходят к аналогичным деталям, украшающим как перечисленные византийские, так и западноевропейские двери того же времени.
Для новгородских масок, несмотря на высокое качество изготовления, четкий ясный рисунок, скульптурность лепки и пластичную проработку деталей, все же характерны определенная наивность и простоватость решения. Преувеличенная передняя часть морды с маленькими горизонтально прорезанными щелочками-ноздрями и характерно вздернутым носом придают львиной маске облик какого-то фантастического животного, чему в немалой степени способствуют маленькие округлые уши и узкая пасть с мелкими острыми зубами, а также раскосость обработанных резцом глаз и некоторая «уплощенность» самой личины. И хотя почти все средневековые львиные маски, в том числе и те, что украшают византийские и западноевропейские двери, обнаруживают весьма отдаленное сходство с «реальными» львами, тем не менее новгородские накладные рукояти существенно отличаются как от византийских, так и западноевропейских более орнаментализованных и стилизованных образцов.
Западноевропейские художники подчеркивали пасть животного, оскал крупных больших зубов, пытаясь всячески придать устрашающий вид облику льва[39]. Византийские мастера интерпретировали львиные маски более сдержанно, но те и другие придавали большое значение гриве, завитки которой, то ниспадающие в хаотическом беспорядке, то выдержанные в четкой схеме, содействовали ощущению сходства с львиными головами. Новгородские безгривые маски, обнаруживающие сходства с личинами гнезнинских врат XII в.[40], представляют, таким образом, индивидуальную, отличительную особенность корсунских врат. Они, вероятно, положили начало традиции украшения русских, новгородских дверей личинами, лишенными грив, ибо подобные маски-рукоятки украшают васильевские «золоченые» двери 1336 г. и тверские врата XIV в. из Покровского собора г. Александрова.
Восьмилепестковые плоские и рельефные розетты как элемент украшения широко известны в византийском искусстве. Они почти обязательная принадлежность декора так называемых розеточных ларцев слоновой кости X—XII вв.[41], служивших источником вдохновения не одного поколения мастеров как в Восточной, так и Западной Европе. В сильно упрощенном варианте, едва ли не сводясь к простым круглым формам, такие розетты изредка венчали кованые гвозди, крепившие к деревянной основе бронзовые пластины византийских врат. Однако наиболее развитые и усложненные формы розетты-гвозди обретают на дверях западноевропейского происхождения XI—XII вв.[42], отдаленно еще связанных с Византией, а также на различных изделиях прикладного искусства Западной Европы XII— XVI вв.[43] Среди них наиболее близкую аналогию новгородским репьям-гвоздям представляют рельефные девятилепестковые розетты, в которые превращены шляпки гвоздей, декорирующих монреальские двери, созданные пизанским мастером в 1186 г., и двери собора Сан Марко[44]. Эти последние большинство исследователей относят к работе местных мастеров и датируют их от первой половины XII до рубежа XII—XIII вв.[45] Украшенные изображениями различных святых, иконографически восходящих к византийским прототипам, они относятся, как отмечают некоторые исследователи, к романскому времени (иконография изображений византийская, типология — романская)[46].
Вероятно, мастера «корсунских» врат ориентировались не на какой-то конкретный памятник «архаического» типа, а скорее всего опирались на многообразные традиции византийского константинопольского искусства, используя при этом в своем творчестве различные источники, вплоть до произведений романского времени.
Весь комплекс приведенных аналогий позволяет говорить о том, что новгородские двери не могли быть созданы ранее начала XII в. Столь относительно поздняя дата, наряду с обилием реминисценций с источниками столичного комниновского искусства, а также с произведениями западноевропейского круга, ставят под сомнение саму идею их привоза из Корсуни либо из какого иного византийского города. Они могли быть созданы в том центре художественной культуры, где традиции константинопольского и западноевропейского искусства были достаточно хорошо известны, где встречались и получали хождение и пользовались успехом произведения различных направлений, как европейские, так и византийские.
Учитывая принадлежность корсунских дверей убранству Софийского собора едва ли не с его основания, естественнее предположить их местное изготовление, тем более что Новгород и был одним из тех центров, где постоянно скрещивались и переплетались традиции византийского и романского искусства[47]. Архитектурно-археологические исследования Софийского собора, проведенные Г. М. Штендером в последние годы, показали, что уже в XI в., т. е. одновременно с построением св. Софии в западной, «корсунской» паперти, существовал проем в собственно храм. Размеры его, учитывая толщину дубовой колоды, в которой размещались створы врат, почти идентичны размерам медных «корсунских» дверей[48].
Совпадение корсунских дверей с размерами этого проема — весомый аргумент в пользу их местного изготовления, об этом же говорят аналогии русского и прежде всего собственно новгородского искусства XII в. Процветшие кресты получили широкое распространение в новгородском искусстве XII в. Заимствованные из Византии, они приобрели здесь и некоторые особенности: процветшие перекладины трактуются в виде несколько грубоватых «ветчатых» побегов, нередко снабженных стилизованными цветами-кринами[49]. Причем, в отличие от византийских процветших крестов, русские и новгородские — не четырех-, а шестиконечные. Они украшают различные произведения прикладного искусства, в частности тарель большого новгородского сиона, а также посадничьи и епископские печати. Рисунок некоторых из этих крестов близок к рисунку накладных крестов корсунских врат. Но самую близкую аналогию корсунским вратам дает посадничья печать середины — второй половины XII в. с изображением Прокопия на одной стороне и процветшего креста на другой, которую В. Л. Янин отнес к группе печатей «с изображением Христа или его символов»[50]. Крест на печати, почти совпадающий с рисунком креста на вратах, позволяет уточнить происхождение этой основной детали новгородских дверей.
И на печати и на вратах изображены развитые шестиконечные кресты с процветшими, высоко поднятыми перекладинами, с двойным изгибом округло закрученных S-образных завитков, внутри которых помещены стилизованные, обобщенно трактованные, своеобразные цветы-крины[51] (на печатях их два). Цветы-крины такого типа восходят к восточновизантийской орнаментике X—XII вв. Из названных выше аналогий в декоре итальянских врат XI—XII вв., как уже отмечалось, наиболее близок с новгородским резной крест римских врат Сан Паоло фуори ле мура 1070 г. Но в отличие от новгородского изображения в изгибах его вяло закрученных процветающих завитков помещены тонкие, резные, довольно изящные трехлепестковые цветы. Крест «корсунских» врат в изгибах упруго загнутых завитков несет крупные трехлепестковые накладные ажурные крины с двумя прорезанными кружками внизу.
Более близкую аналогию крестам «корсунских» врат и посадничьей печати дают изображения шестиконечных (без второй поперечной перекладины) крестов на подножиях-ступенях, украшающих византийские моливдовулы X—XI вв.[52] Именно этот тип изображений крестов интерпретировал новгородский резчик, хорошо, по-видимому, знавший византийскую сфрагистику, поскольку многие новгородские печати, как известно, восходят к византийским буллам.
Шестиконечные процветшие кресты с двумя поперечными перекладинами и с двойным изгибом округло закрученных завитков (с кринами или без оных внутри), т. е. сохраняющие вполне определенные отличительные особенности, видимо, получили распространение на новгородской почве в XII в. Такого типа крест украшал новгородскую панагию (?) (вероятнее всего крышку небольшой ставротеки), находившуюся в 1876 г. в ризнице Солотчинского монастыря. Воспроизведя ее рисунок, Г. Д. Филимонов в кратком описании датировал ее XI в.[53], хотя по всей совокупности признаков ее следует отнести к XII в.
Анализ изобразительных мотивов большого новгородского сиона
Таким образом, несмотря на общую традиционную связь «корсунских» бронзовых дверей с аналогичными византийскими произведениями, они отличаются от них целым рядом присущих им индивидуальных особенностей. Эти своеобразной формы кресты, обрамленные арками, опирающимися на витые колонки, находят множество точек соприкосновений с группой упомянутых новгородских произведений середины XII в., в той или иной степени интерпретирующих памятники византийского комниновского искусства. Поэтому «корсунские» врата могут быть отнесены к изделиям новгородской владычной мастерской середины XII в. Они, как и большой сион, были, вероятно, исполнены по заказу архиепископа Нифонта, предпринявшего большие работы по украшению новгородского Софийского собора одновременно с росписью и поновлением его, т. е. в период с 1144 по 1151 г.[59] В этот период и были обшиты бронзовыми пластинами, вероятно, остававшиеся не украшенными деревянные двери «корсунской» паперти.
Уточнив дату создания врат и приведя доводы в пользу их новгородского происхождения, можно вернуться к рассмотрению их резного убранства. Даже поверхностное знакомство с основными узорами, декорирующими бронзовые обкладки врат, не оставляет сомнения в их близости к восточной орнаментике. Поверхность дверей, за исключением заглубленных филенок с крестами, заполнена густо насыщенными резными узорами, проступающими на канфаренном фоне. Многообразная на первый взгляд орнаментика врат, по существу, сводится к двум основным схемам узора, заполняющим вертикальные и горизонтальные полосы обкладки. На них в своего рода медальонах-картушах изображены тюльпановидные цветы с различными завитками, листьями, стеблями. На вертикальных представлены своеобразные медальоны, очерченные широкими лентами, как бы образующими три чередующихся, переходящих друг в друга овала, на горизонтальных — того же типа распластанные шестилепестковые медальоны (по три на каждой обкладке) с вписанными в них «тюльпанами» на стеблях и чешуйчатым узором (центральный медальон). В вертикальных медальонах, завершающихся толстыми S-образными усиками (сверху и снизу), также размещаются различные тюльпановидные цветы, нередко с переплетенными стеблями и всяческими завитками. Вместе с тем резчик стремится разнообразить заполнение основных орнаментальных схем и медальонов, до предела насытить узорочьем всю поверхность врат. Так появляются дополнительные четырехлепестковые цветы-розетки, переплетенные ремни, неожиданно возникающие на канфаренном фоне стилизованные растительные завитки-фестончики и тюльпановидные цветы; мастер словно боится оставить свободное пространство.
И хотя некоторые мотивы этого узорочья встречаются в декоре согдийских и иранских серебряных изделий VII—IX вв., особо близких аналогий основным орнаментальным композициям «корсунских» дверей все же нет[60]. Явное сходство обнаруживают лишь такие элементы резного убранства врат и серебряных восточных сосудов, как чешуйки, грубоватые завитки-листья, пунсонный фон[61]. Однако в целом аналогии VII—IX вв. для врат середины XII в. не могут быть определяющими. При этом следует учесть, что оживленные связи Руси со Средней Азией к концу X в. прекращаются (дирхемный путь практически исчерпал себя). Мотивы среднеазиатской орнаментики в это время в восточноевропейском искусстве встречаются лишь в венгерских древностях, в так называемом «венгерском» варианте[62]. Эти обстоятельства вообще ставят под сомнение какую-либо прямую связь резного узорочья дверей с древнейшей орнаментикой Востока и соответственно позволяют сделать вывод о более позднем появлении орнаментальной резьбы на вратах Софийского собора. В этом плане в качестве определенной аналогии можно привести и такой памятник, как резные бронзовые врата Ватопедского собора, которые Н. П. Кондаков относил к работе константинопольских мастерских конца XIV или первой половины XV в., связывая их почему-то с даром Мануила Палеолога (1391—1425 гг.)[63]. Однако, судя по двум килевидным аркам, под которыми размещены литые фигуры архангела Гавриила и девы Марии, составляющие композицию «Благовещения», а также отдельным резным узорам[64], эти двери, вероятно, следует относить к развитому XV в.
Сами врата разделены поперечными и продольными полосами на четыре поля, каждое из которых в свою очередь обито 25 прямоугольными пластинами. На них резьбой, в глубь металла, нанесены различные узоры (ранее гравированные линии, по предположению Н. П. Кондакова, были затерты красной мастикой или киноварью), среди которых 32 двуглавых орла и василиска — «драконы с крыльями, львиными лапами и завившимися хвостами ящеров»[65]. Ряд других пластин, как замечает Н. П. Кондаков, имеют орнаменты «совершенно иной схемы и не византийского стиля, но западного: две птички, обернувшись головами в стороны, клюют плоды, напоминая узор на венецианских и флорентийских тканях»[66]. Среди растительных узоров, частично помещенных в двойных переплетениях овальных медальонов, как и на вертикальных обкладках «корсунских» врат, встречаются сходные кринообразные шишки и другие элементы декора. Любопытно, что некоторые узоры на пластинах ватопедских дверей как бы предвосхищают будущие растительно-цветочные формы, характерные для более поздней турецкой орнаментики. Очевидно, среди мастеров, участвовавших в украшении врат, был ремесленник, хорошо знакомый с мотивами восточной, но не столько традиционной, сколько более новой, орнаментики, складывавшейся на территории Османской империи[67].
Более близкие аналогии основным узорам «корсунских» дверей также встречаются в восточной орнаментике XV—XVII вв. Так, фестончатые медальоны, но более четкие, нежели распластанные, незавершенные медальоны врат, имеются на турецких коврах и тканях XVI—XVII вв.[68] Нередко их заполняют тюльпаны, гвоздики и другие цветы, произрастающие на трех стеблях, т. е. так же, как и на «корсунских» вратах. Такие же фестончатые медальоны украшают и многие металлические произведения, но в тканях они получили преобладающее значение, и возможно, что именно с них перешли в декор различных изделий прикладного искусства. Именно поэтому медальоны «корсунских» врат, как и заполняющие их цветы, вызывают ассоциации с узорочьем восточных тканей
Уже упомянутые тюльпановидные цветы — основной узор всего резного убранства врат — трактованы мастером весьма обобщенно, абрис цветов в «профиль» очерчивается твердо и энергично. Однако, несмотря на обобщенность и плоскостность изображения, цветы легко опознаются — это тюльпаны, конкретность которых подчеркнута штриховыми насечками-линиями. Они, конечно, несколько отличаются от роскошных, подробно и тщательно проработанных тюльпанов, украшающих турецкую керамику и ткани конца XV—XVII вв.[69] Упрощенность, лаконизм основного узора «корсунских» врат говорят о том, что резчик-орнаменталист, ориентируясь на круг изделий с изображениями тюльпанов, использовал в качестве образца не классические столичные образцы, а вещи, созданные на периферии Османской империи, т. е. те, в декоре которых преобладают орнаментальные мотивы, прошедшие определенную стадию упрощения и стилизации. Среди произведений этого круга отчетливо выделяется своим своеобразием и близостью ряда мотивов резному узорочью врат большая группа вещей, созданных сербскими и турецкими мастерами на Балканах в XVI—XVII вв.[70] Это по преимуществу чаши разнообразные по размерам и украшению, с пунсонным фоном и чеканными узорами, зачастую размещенными в несколько грубоватых шестилепестковых розеттах-клеймах, очерченных широкими полосами, т. е. так же, как и на софийских вратах.
Медальоны подобного типа украшают чашу начала XVI в.
Грубоватые, разлапистые многолепестковые ветчатые побеги восходят к характерным для турецкой орнаментики «зубчатым» листьям[79], получившим на вратах грубо неопределенные формы. Помещенная в одном из медальонов врат многолепестковая розетта слегка напоминает распластанные розетты-гвоздики, в изобилии украшающие турецкие ткани того же времени.
Наконец, в качестве еще одной аналогии упомянем турецкий шлем XVI в.[80] Орнаментика шлема, почти сплошь покрытого стилизованными тюльпанами на стеблях, с грубо трактованными «зубчатыми» листьями и частично изображенными клеймами-медальонами, очерченными толстыми «ремнями», помимо сходства отдельных мотивов обнаруживает и некоторую стилистическую близость к узорочью врат.
Таким образом, все приведенные аналогии, в большинстве своем второй половины XVI—начала XVII в., говорят о том, что резное узорочье на «корсунских» вратах могло появиться не ранее второй половины XVI в. либо даже в начале XVII в., когда они были перемонтированы и перенесены в проем Мартирьевской паперти. Быть может, перенос и перемонтировка их были вызваны разгромом Софийского собора опричными войсками Ивана Грозного в 1570 г., когда были вывезены в Александровскую слободу Васильевские врата, сорванные с петель центрального новгородского храма.
Как уже отмечалось, резное убранство «корсунских» врат восходит к разным источникам, преимущественно тканям и серебряным изделиям XVI в., которым присущи «черты иранского, византийского, итальянского и турецкого искусства»[81], что, конечно, лишает их «ярко выраженной чистоты стиля»[82].
Восточные изделия стали особенно часто попадать на Русь в XVI в. Значительно увеличивающиеся и расширявшиеся связи Русского государства со странами Востока и Балканского полуострова (Ираном, Турцией), а также Сербией и Болгарией[83] способствовали более широкому проникновению на Русь самых различных изделий прикладного искусства. Ткани, оружие, чаши, ковши, чарки и прочие изделия из золота, серебра, бронзы все больше входили в число предметов, ввозимых из этих стран. Помимо торговых путей, вещи этого типа попадали на Русь и в качестве даров различных посольств ко двору Московского государства. Именно эти изделия предлагал для торговли турецкий султан Мурад III в грамоте 1589 г. к царю Федору Ивановичу: «Послал есмя... моего гостя Магмуда Дахалиля (Махмуда Халиля) в вашем государстве нашему величеству потребных товаров, шуб собольих и иных товаров купити... А для того посла есма из своей казны... золотые товары»[84].
Попадая на Русь, эти предметы содействовали пробуждению интересов русских художников к восточной орнаментике. Со второй половины XVI в. стали появляться русские изделия, украшенные различными узорами, восходящими к декору иранских и турецких произведений прикладного искусства[85]. Не был в этом смысле исключением и Новгород, куда также широко проникали восточные вещи, привозившиеся турецкими и армянскими купцами на протяжении XVI и XVII вв.[86] Мотивы восточной орнаментики, конечно в сильно переработанном и отчасти упрощенном варианте, отчетливо сказываются в резьбе царских врат XVI в. из новгородской церкви Иоанна Милостивого на Мячине и в украшении арки на Симоновском евангелии 1499 г., в работе над которым принимали участие новгородские ювелиры[87]. Наконец, тот же орнамент в виде закрученной спирали с отходящими от нее цветами и усиками украшает серебряные оклады XVI в. многих новгородских икон — «Бориса и Глеба» (Новгородский музей)[88], ряд праздничных из центрального иконостаса Рождественского придела Софийского собора. Помимо спиралей, на них встречается и чешуйчатый орнамент двух видов — мелкие ромбовидные и более крупные, округлые чешуйки с точками внутри, образующими своего рода восьмилепестковые розетки. Чешуйки этого типа отчасти близки чешуйчатой орнаментике «корсунских» врат.
Отметим также, что канфаренный фон появляется на новгородских ювелирных изделиях в том же XVI в.
Приведенные примеры говорят о том, что орнаментика «корсунских» дверей не была исключительным явлением в новгородском искусстве. Вместе с тем сама манера резьбы «смаху», от руки, без соблюдения каких-либо «законов», ибо все линии «неправильны», асимметричны (вкривь и вкось) и необычайно выразительны в своей живой непосредственности, свидетельствует о том, что резчик, разукрасивший врата, был истинным новгородцем, работавшим с традиционной смелостью, силой и свободой. Правда, он не был монументалистом: его стихия — вещи небольшого размера, легко поддающиеся резцу. Виртуозно владея линией гравировки, изощренно украшая ею небольшую поверхность, он привнес те же приемы и на большое, значительное и монументальное произведение, не рассчитав, что уже с небольшого расстояния весь эффект виртуозной орнаментальной разделки врат остается незамеченным. Отсутствие навыков работы над монументальными изделиями привело к огрублению рисунка, он просто механически увеличил размеры узоров, ибо вся резьба выдержана в одной плоскости, резец почти с одинаковой силой и нажимом обегает все контуры изображений, толщина линий почти одинакова, лишь медальоны — основной декоративный элемент дверей — очерчены чуть более мощно. И если бы не канфаренная обработка фона, орнаментика врат была бы почти неразличима. Мастер стремился к максимальному заполнению пространства узорочьем, его не смущает «переход» линий из одной зоны в другую, нелогичность появления тех или иных узоров. Так, казалось бы, при симметричном построении орнаментальных схем (с одной стороны, многолучевая розетта, а с другой — в пару к ней четырехлепестковая и, наоборот, четырехлепестковой розетте соответствует свободное пространство, крупному цветку — мелкий, и т. д.) симметрия не выдерживается. Рисунок свободно, хотя и не всегда верно переходит с одной части обрамления на другую. Любовь мастера к ювелирным, сугубо орнаментальным вещам и определила круг его интересов, его ориентацию на изделия турецко-балканского типа, использованных им в качестве «образцовых».
Разгравировка корсунских дверей придала им иное художественное звучание. Основой их выразительности стал контраст, определяемый строгостью и четкостью форм общего построения врат и живым и непосредственным резным декором. Они сохраняют явный отпечаток двух стилистических направлений: черты большого монументального стиля, восходящего к традициям декоративно-монументального искусства комниновской эпохи, и черты изощренного плоскостного орнаментального резного узорочья, интерпретирующего различные элементы восточно-балканской, турецко-сербской орнаментики. Резной «убор», оттеняющий и выявляющий заглубленные филенки с крупными накладными процветшими крестами, породил эффект контраста. Врата как бы рассчитаны на двойное восприятие: с близкого расстояния, когда отчетливо видны различные узоры на пунсонном, канфаренном фоне, и с некоторого отдаления, когда весь резной декор сливается воедино, создавая ощущение мягко поблескивающей, мерцающей поверхности. Лишь рельефные шляпки гвоздей да упругие арки на витых колонках, чуть смягчающие резкость перехода от заглубленных прямоугольных филенок к обрамляющим их бронзовым полосам, связывают в единую систему процветшие кресты с вертикальными и горизонтальными обкладками.
Не исключено также, что обкладки созданы в более позднее время — в XVI или начале XVII в., поскольку анализ пластин с крестами и обкладок показал, что они сделаны из меди разного качественного состава[89].
Созданные в новгородской софийской мастерской в середине XII в. и разгравированные во второй половине XVI или начале XVII в., врата эти получили признание современников, за ними закрепилось название «корсунские», дававшееся обычно произведениям, приобретшим определенную известность. Вероятно, они служили образцом для многих поколений художников, на них ориентировались, их копировали. К числу таких повторов относятся так называемые тверские врата середины XIV в., находящиеся ныне в западном портале Троицкого собора в Александрове, куда они были вывезены либо Василием III[90], либо Иваном Грозным[91] после походов на Тверь. Несмотря на переделки, в основе своей (см. графическую реконструкцию Т. В. Николаевой[92]) они повторяют «корсунские» врата. Они были четырехчастными, каждая створа дверей состояла из четырех филенок, обрамленных такими же валами-полосами медных листов, оставленных гладкими. Все полосы обрамлений прибиты к дубовой основе теми же коваными гвоздями с восьмилепестковыми шляпками. Расположение их целиком повторяет расположение гвоздей на «корсунских» вратах. Но главное — это полное совпадение размеров филенок обоих памятников, то же сочленение обрамляющих бронзовых пластин, идентичность львиных масок с кольцами-ручками, форм и размеров шляпок гвоздей.
Т. В. Николаева, считая такое совпадение не случайным, высказала предположение о воспроизведении врат тверскими мастерами по «предварительным тщательным обмерам корсунских дверей, а также слепкам с львиных масок и гвоздей»[93]. Не отвергая этого предположения, но учитывая реальную историческую обстановку (разорение Твери после монгольского нашествия, разрыв традиций в искусстве), а также то обстоятельство, что тверской князь Михаил Александрович воспитывался в Новгороде у своего крестного отца архиепископа Василия Калики[94], более реальным представляется предположение о заказе врат в новгородской мастерской, тем более что в ней был накоплен значительный опыт по созданию самых различных произведений. Если принять это предположение, то тогда станет более понятной идентичность деталей. Судя по более поздним вещам XV—XVII вв. в софийской мастерской серебряного дела отдельные литейные формы использовались на протяжении почти двухсотлетнего периода[95]. Возможно, что и в более ранний период литейные формы львиных масок и гвоздей также использовались довольно долго.
Таким образом, подводя краткие итоги этой статьи, можно сказать, что «корсунские» врата — сложный и разновременный памятник новгородского искусства.
Отличительные особенности врат (разбивка дверей на три филенки со своеобразным пропорциональным соотношением полос обвязки и филенок — 1:2, оригинальный рисунок креста под арками на колонках, своеобычные безгривые львиные маски и восьмилепестковые рельефные шляпки гвоздей) позволяют говорить о них как об оригинальном и самобытном произведении XII в., связанном с византийским искусством традицией и общей ориентированностью заказных новгородских изделий XII в. на столичные комниновские образцы.
Резное узорочье врат относится к другой эпохе. Их орнаментика — один из немногих примеров того сложного процесса воздействия восточного, в частности турецко-сербского, искусства на новгородские памятники XVI в.
Архитектор Петрок Малой
Деятельность итальянских архитекторов в Москве в конце XV и начале XVI в. стала предметом многих исследований. Судьбы крупнейших фряжских мастеров — Аристотеля Фьораванти, Пьетро Антонио Солари, Алоизио да Карезано, Алевиза Нового — проследил с большей или меньшей полнотой В. Н. Лазарев, и творчество каждого из них обрело в наших глазах относительно четкие рамки[96]. Однако для второй четверти XVI в., по существу, нет работ такого рода, хотя источники сохранили ценные биографические сведения об одном итальянце, активно работавшем на Руси в 1530-е годы,— фрязине Петроке Малом.
О высокой оценке современниками деятельности Петрока можно судить по тому, что в летописи он назван «архитектоном»[97]. Этот термин применен также лишь по отношению к Солари и к Алевизу Новому[98]. Летописи сохранили сведения о нескольких постройках Петрока, или Петра Малого Фрязина[99]. В 1534 г. он заложил в Москве земляной город, получивший название Китай[100]. На следующий год он же начал строительство каменного Китай-города[101]. В 1534/35 г. Петр Малой строит земляную крепость в Себеже[102], в 1536 г. — в Пронске[103]. Параллельно с этим он вел строительство Воскресенской церкви в Кремле, рядом со столпом Ивана Великого, она была заложена еще в 1532 г. и завершена без лестницы в 1543 г., полностью закончена и освящена только в 1552 г. уже без участия итальянского мастера[104].
Из приведенного перечня видно, что в строительной деятельности Петрока Малого очень большую долю занимали фортификационные работы. Среди них наиболее известная — каменная крепость Китай-города. Интересно сравнить ее с предшествующими русскими крепостями, построенными итальянскими мастерами.
Тип крепости, положенный в основу Московского Кремля, был выработан в Ломбардии в XIV—XV вв. К концу XV в. он был уже несколько архаичным, так как не учитывал новейших фортификационных идей, связанных с развитием артиллерии, впервые ярко изложенных в трактате Франческо ди Джорджо Мартини. Тем не менее он вполне удовлетворял московским условиям, поскольку ни крымский хан, ни другие потенциальные враги Русского государства не располагали в этот период тяжелой осадной артиллерией. Вместе с тем репрезентативность высоких башен и стен, увенчанных двурогими «гибеллинскими» зубцами, как нельзя более соответствовала роли Кремля, политического центра новой могучей державы[105]. Неудивительно поэтому, что этот тип крепости долгое время оставался господствующим в русском градостроительстве, подвергаясь лишь некоторым модификациям в кремлях Нижнего Новгорода, Тулы, Коломны.
Китай-город — пример крепости принципиально нового типа, связанного с развитием огнестрельного оружия. Ее стены значительно ниже кремлевских. Они обеспечивали лучшую устойчивость против осадной артиллерии и были гораздо более приспособлены к активной обороне. Впервые в русской практике стены на всем протяжении имеют подошвенный бой. Башни очень приземисты, ненамного возвышаясь над стенами. Те и другие завершены гладким парапетом, прорезанным бойницами. Тип Китайгородской крепости можно рассматривать как переходный к бастионной системе. В Италии этот тип укреплений, восходящий к трактату Франческо ди Джорджо, появился еще во второй половине XV в. Довольно близкий пример — крепость Сан Лео, построенная в 1460-е годы Франческо ди Джорджо, а также последующие крепости в Остии (Баччо Понтелли по проекту Джулиано да Сан-галло, 1483—1484 гг.) и других городах Италии[106].
Крепость, возведенная Петроком Малым, не была сооружением, подчиненным лишь одной утилитарной оборонительной задаче. Об этом, в частности, говорит разнообразная конфигурация башен, то круглых, то прямоугольных, то усложненно-многогранных, приобретающих в плане почти барочный рисунок. К сожалению, Китайгородская крепость, подвергшаяся большим переделкам как в XVII в., так и особенно в XIX в., не стала предметом специальных публикаций, если не считать статьи И. Я. Стеллецкого[107].
Однако едва ли не большим новшеством, чем каменные стены московского посада, были для Руси земляные крепости, построенные Петроком Малым. Недавние исследования А. Н. Кирпичникова[108] позволяют заключить, что это были первые в России крепости близкого к бастионному типу, появившиеся, таким образом, у нас значительно раньше, чем это считалось до сих пор. Характерно описание первой земляной крепости Китай-города в Новгородской IV летописи (список Дубровского): «И устроиша хитрецы велми мудро, начен от каменныя болшия стены, исплетаху тонкий лес около болшого древия и внутрь насыпаху землю и велми крепко утвержаху»[109]. Столь подробное описание введенных новшеств напоминает летописные строки, посвященные строительству Успенского собора Аристотелем Фьораванти. Сама же плетневая конструкция, по данным Ласло Геро, широко применялась в первой половине XVI в. итальянскими фортификаторами, строившими бастионные крепости в придунайских землях. Как на пример можно указать на крепость в Папе (Венгрия), построенную в 1543 г.[110] Правда, у земляной Китайгородской крепости, по свидетельству той же летописи, «на вере устроиша град древян по обычаю»[111], но само указание на обычай говорит скорее о необычности основной части земляного города.
Можно полагать, что некоторые другие земляные крепости этого времени обходились без деревянных стен. Косвенным свидетельством этого, видимо, является летописный рассказ о литовской осаде построенного Петроком Себежа в 1536 г., когда, несмотря на интенсивный пушечный и пищальный обстрел, «великим божьим милосердием и заступлением ни единое пушечное ядро и пищалное не прикоснулося ко граду, но летаху через град и своих побиваху, а ини падааху ядра пушечные перед градом»[112]. Начиная с середины 1530-х годов летописи сообщают о строительстве целого ряда не деревянных, а именно земляных крепостей, главным образом на западных литовских рубежах. Кроме крепостей, возведенных Петроком Малым, под одним только 1536 г. говорится (без указания мастера) о возведении земляных крепостей в Почепе[113], Заволочье Литовском[114], Стародубе[115], Балахне[116]. Не исключено, что по крайней мере часть этих крепостей строил Петрок.
Таким образом, с именем Петрока Малого связаны решительные нововведения в фортификации Московского государства, значительно приближающейся в этот период к общеевропейскому уровню. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы говорить о выдающемся месте итальянского архитектора в русском строительстве второй четверти XVI в.
Поделиться книгой: