Помоги проекту - поделись книгой:
Академия наук СССР
Всесоюзный научно-исследовательский институт искусствознания Министерства культуры СССР
Памятники русской архитектуры и монументального искусства
СТИЛЬ, АТРИБУЦИИ, ДАТИРОВКИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
МОСКВА
1983
А. И. ВЛАСЮК,
В. П. ВЫГОЛОВ (ответственный редактор),
В. И. ПЛУЖНИКОВ
Памятники русской архитектуры и монументального зодчества
Стиль, атрибуции, датировки
ИБ 25103.
© Издательство «Наука», 1983 г.
„Корсунские“ врата новгородского Софийского собора
Так называемые «корсунские» медные врата
Несмотря на многочисленные исследования, неясно ни время создания этих врат, ни центр, где они были произведены. И. Толстой и Н. Кондаков, не давая определенной даты, считали их итало-византийским произведением[2]. А. С. Уваров, полагая, что именно эти врата были, по преданию, взяты новгородцами в битве при Сигтуне в 1187 г., соответственно и датировал их, а в качестве аналогий называл церковные двери итало-византийского круга XI—XII вв.[3]
В своей работе «Прикладное искусство Новгорода» я выдвинул предположение о производстве корсунских врат в Новгороде в середине XII в. и высказал ряд положений в пользу этой гипотезы[4]. А. В. Банк справедливо отметила недостаточность моих аргументов и привела дополнительные соображения как в пользу византийского, так и русского происхождения памятника, оставив открытым вопрос о дате и месте производства врат[5].
С. А. Беляев в докладе на конференции 1977 г. в Музее изобразительных искусств, опубликованном впоследствии в виде отдельной статьи[6], сославшись на якобы существующее большое сходство корсунских дверей с вратами VII в. Софии Константинопольской, считал их произведением византийского художественного ремесла VIII—начала IX в. и вновь воскресил легенду о привозе дверей в Новгород из Корсуни[7].
Хотелось бы сразу оговорить свое несогласие с датировкой дверей, предложенной С. А. Беляевым. Его дата, обоснованная предполагаемым сходством орнаментации корсунских дверей из Новгородской Софии с вратами Софии Константинопольской, не выдерживает серьезной критики. Двери VII в. из экзонартекса Софии Константинопольской, несмотря на плохую сохранность и утрату деталей, все же резко отличаются от корсунских врат и прежде всего рисунком крестов. Они не дают искомой С. А. Беляевым «полной аналогии». Под арками, опирающимися на колонки,— детали, действительно близкой корсунским вратам,— размещены прямые вытянутые по вертикали четырехконечные кресты, весьма и весьма далекие от процветших шестиконечных крестов корсунских врат. Такие же кресты помещены и на двух нижних филенках той же четырехфиленочной двери Софии Константинопольской. Другая дверь из нартекса Софии Константинопольской, также датируемая VII в., была украшена прямыми четырехконечными крестами, как бы вырастающими из ваз. Причем два процветших завитка с равным основанием могут рассматриваться и как процветшие ветви креста и как лиственные завитки, выходящие из устья вазы. Столь существенные различия между этими дверьми и корсунскими вратами исключают какую-либо зависимость между этими произведениями. Столь же излишне прямолинейно возведение корсунских дверей к вратам XI в. из Великой лавры на Афоне, в которых С. А. Беляев видит одну из ближайших им аналогий[8]. Четырехконечные процветшие кресты лаврских врат и гравированный узор их обкладок существенно отличаются от узорочья корсунских дверей. К тому же, прежде чем сравнивать корсунские врата с лаврскими по системе их декорации резным орнаментом, необходимо доказать, что резная орнаментика корсунских врат одновременна самим вратам, а не нанесена позднее, без чего такое сравнение ненаучно. При этом С. А. Беляев почему-то игнорирует такую важную деталь в рисунке крестов, как процветшие ветви. У большинства ранних крестов, датируемых примерно VI — началом XI в., чаще всего процветают листья, а не цветы (аканфовые листья процветают и у крестов, размещенных на дверях Софии Константинопольской и Великой Афонской лавры — цветы на корсунских дверях). Все эти различия лишают сопоставления С. А. Беляева убедительности, и потому предложенная им дата создания корсунских врат VIII—начало IX в. не может быть принята во внимание. Вызывают возражения и другие положения С. А. Беляева[9].
Название «корсунские», закрепившееся за новгородскими вратами, весьма условно, оно нередко давалось русским произведениям, либо особо почитаемым, либо вещам, чья древность, по каким-либо соображениям, чаще всего политическим, всячески подчеркивалась. Вокруг них, как правило, и рождались легенды о происхождении и привозе их из известных центров христианско-православного мира, что, конечно, придавало им дополнительный духовный ореол[10]. Корсунские врата также могли получить свое наименование в связи с распространением легенды о привозе на Русь и в Новгород многих известных произведений из Корсуни[11] либо названы так по паперти, где они могли размещаться первоначально. Правда, эпитет «корсунская» этот притвор или паперть приобрели довольно поздно. Лишь только III Новгородская летопись именует западную паперть «корсунской» под 1299 г., тогда как во II Архивской летописи с этим названием она отмечается на рубеже XVI—XVII вв.[12] Не исключено также, что при переносе «корсунских» дверей из этого притвора в Рождественский придел Софийского собора их название могло перейти на «магдебургские», или сигтунские, врата, замыкавшие с XV в. наружный западный портал, через который входили в корсунскую паперть[13]. Этот перенос названий с одного произведения на другое, вероятно, также явление позднего времени[14]. Изначально оно, по-видимому, было связано с изустной легендарной традицией, благодаря которой «магдебургские (сигтунские)» врата стали «корсунскими», а «корсунские» были наречены «сигтунскими» или шведскими.
Со временем, скорее всего в XVII в., устное предание получило литературное оформление, а затем со страниц поздних новгородских летописей (III и IV), дополненные некоторыми подробностями, сведения о различных корсунских произведениях попали и в описи Софийского собора (1736, 1749, 1771, 1775 гг.)[15].
«
После выхода в свет работы И. Толстого и Н. Кондакова «Русские древности в памятниках искусства», где магдебургские (сигтунские) врата названы «корсунскими», а «корсунские» — «сигтунскими»[16], возникла удивительная путаница в определении этих произведений, отголоски которой еще ощущаются и в современной научной литературе[17].
В настоящее время «корсунские» врата предстают в виде двух дубовых створ размером 270X180 см, на которые набиты бронзовые пластины размером 250X158 см[18]. Каждая из створ, имеющая вид трехфиленочной двери, состоит из трех гладких бронзовых пластин (55X39 см), обшитых со всех сторон массивными бронзовыми полосами-обкладками шириной в 22,5 см и толщиной 5 мм. Все полосы-обкладки выступают над центральной слегка заглубленной пластиной и прикреплены к дубовым створам врат с помощью кованых гвоздей, шляпки которых были превращены в восьмилепестковые выпуклые розетты. Все поперечные и продольные полосы-обкладки украшены резным стилизованным растительным орнаментом, проступающим на пунсонном или канфаренном фоне. Две рельефные литые львиные маски с кольцами в зубах служат рукоятями дверей. Переход от филенок к полосам-обкладкам оформлен двухступенчатым уступом, один из которых имеет вид полукруглого валика. В центре каждой филенки под арками на колонках помещены накладные рельефные шестиконечные процветшие кресты. Они вырезаны по трафарету из толстых бронзовых листов. Пространство от основания креста до нижней перекладины заполнено процветшими завитками со стилизованными цветами. Цветы имеют вид контурных трехлепестковых кринов (лилий), расположенных на ажурной цветочной чашечке. Четкий рисунок крестов, с так называемыми «кружками» и «слезками» на концах, занимает всю поверхность филенок. Играя главную роль в декорации врат, повторяющиеся филенки с крестами организуют и четкое ритмическое построение самих врат, где важное значение имеют и чередующиеся восьмилепестковые розетты. Крупные процветшие ветви крестов с ажурными цветами прекрасно читаются на монотонной глади филенок. Связи филенок с обкладками служит и двухступенчатый уступ, смягчающий резкость перехода между заглубленными и рельефными плоскостями. Изящные витые колонки с профилированными арками вносят необходимое членение и выявляют главенствующее положение крестов в декоре врат.
Пропорциональное соотношение полос обшивки и филенок (примерно 1:2) придает «корсунским» дверям определенную монументальность. Несмотря на свои относительно небольшие размеры, они обретают торжественно-величавый вид. Однако хорошо читающиеся, довольно изящные кресты вступают в противоречие с тяжеловатыми широкими обкладками[19]. Резной орнамент, которым украшены все полосы обшивки также не смягчает этого противоречия, подчеркнутого резными восьмилепестковыми массивными розеттами. Узор, несколько «раздробив» фон обкладок, оживляет их мерцанием блестящих и матовых поверхностей, но не нарушает впечатления тяжести и массивности всех полос обвязки. Большую часть узорочья составляют различные композиции из тюльпановидных цветов, прорастающих на толстых стеблях с листьями, заключенные в своеобразные фестончатые медальоны. Отдельные замкнутые, нечеткие по своим силуэтам фестончатые или шестилепестковые медальоны, внутри которых размещаются различные узоры со сбитым, нечетким ритмом и весьма относительной раппортной повторяемостью, составляют главный элемент убранства врат.
Рассматривая их орнаментальное узорочье, можно отметить довольно большие несовпадения множества резных линий, особенно при «переходе» орнамента из одной «зоны» в другую, чаще всего на стыке пластин. Так, на правой створе врат двойная контурная линия, обрамляющая все вертикальные обкладки, у второй филенки прерывается на 22,5 см, т. е. на ширину горизонтальной обкладки, тогда как на левой створе эти линии существуют. В узорах, особенно на стыке пластин, где обычно помещается часть медальона, очерченного двойной врезной линией с тюльпановидными цветами на стеблях внутри, также обнаруживаются значительные несовпадения (левая створа) либо вообще не имеется продолжения на соседней пластине (правая створа). Все эти несовпадения вряд ли можно объяснить общим характером небрежно нанесенного узорочья. Они могли появиться лишь в том случае, если мастер декорировал отдельные пластины, а уж затем прикреплял их к дубовым створам дверей с помощью кованых гвоздей. Причем мастер заранее знал, где и как будут размещаться восьмилепестковые шляпки гвоздей (соответственно в пластинах врат были проделаны отверстия), поскольку резные чешуйки или лучи розетт заполняют лишь периферию медальона, оставляя центр его неразгравированным, ибо там должна была находиться шляпка гвоздя. Такая орнаментация возможна лишь в том случае, когда гвозди не вставлены или вынуты из своих гнезд-отверстий, т. е. либо при создании, либо при перемонтировке, когда набор отдельных пластин собирался и крепился на месте с помощью гвоздей и заклепок.
Однако, прежде чем ответить на вопрос, «когда были разгравированы врата?», необходимо ответить на вопрос, где и когда они были созданы.
Напомним, что все писавшие о них довольно единодушно в качестве аналогий называли памятники византийского круга — по преимуществу сохранившиеся в Италии бронзовые двери константинопольской работы XI—XII вв., не вдаваясь при этом в конкретный разбор произведений.
Публикации последних лет[20] позволяют более точно определить место «корсунских» врат среди произведений византийского искусства X—XII вв.
Рассматривая целый ряд византийских бронзовых дверей[21], начиная с древнейших, относящихся к VII в. из экзонартекса Софии Константинопольской и кончая дверьми XII в. в итальянских храмах, можно заметить, что они составляют две группы. Одна — врата, разделенные полосами обвязки на малое количество филенок (от 4 до 8) с изображениями крестов. Вторая — двери, поверхность которых разбивается поперечными и продольными, довольно тонкими полосами на 24, 36, 48 и даже 54 филенки-клейма[22]. Помимо процветших, так называемых голгофских, крестов, на них помещаются различные изображения святых, отдельные евангельские сцены и др.
Символика изображений первой группы проста, помещенные на них кресты как бы осеняли входящих в храм, «программа» врат второй группы была более насыщенной и сложной: изображаемые здесь, наряду с крестами, Христос, Богоматерь, Иоанн Предтеча, архангелы и апостолы выступали также и как предстатели и молители за род людской перед вышними силами.
Сохранившиеся врата первой немногочисленны. К ним относятся двое дверей VII в. из экзонартекса Софии Константинопольской
Афонские лаврские кованые врата, хотя и восходят к той же традиции украшения дверей только крестами, декорируются более сложным способом. Каждая створа этих врат разделена на четыре несколько заглубленные филенки, обвязка которых украшена резными четырехрядными плетенками. В верхних филенках размещены резные четырехконечные процветшие кресты, в нижних — рельефно-резные двенадцатилепестковые розетты, заключенные в переплетающиеся круги с четырьмя петлями по сторонам[27].
Все горизонтальные и вертикальные полосы-обкладки украшены резным стилизованным растительным орнаментом, варьирующим усложненный мотив виноградных листьев[28]. Ручками двери служат литые накладные львиные маски с кольцами в зубах.
В сравнении с софийскими константинопольскими вратами VII в., афонские двери чрезвычайно насыщены резным узорочьем и значительно декоративнее. Относясь к той же первой группе, они представляют одно из последних звеньев в цепи этих своеобразных монументальных произведений, основным элементом украшения которых является изображение креста.
Все более поздние врата константинопольской работы, происходящие из итальянских соборов в Амальфи (1060 г.), Монтекасино (1066 г.), Атрани (1087 г.), Салерно (1099 г.)
Сильно отличаясь, таким образом, от крупных, гладких, целиком заполняющих филенку, расположенных под арками на колонках, накладных шестиконечных стилизованных новгородских крестов, лаврские находят аналогии в изображениях на названных выше вратах константинопольской работы XI в., помещенных в порталах различных итальянских храмов. В их декоре также имеются изображения четырехконечных процветших голгофских крестов (помимо клейм, где представлены фигуры святых и евангельские сцены). Как и лаврские, они имеют те же кружки и «слезки» на концах перекладин и подножия-ступени. Однако, в отличие от резных крестов афонских дверей, на итальянских обычно помещаются кресты рельефные накладные и лишь изредка гравированные. Кресты подобного типа (за исключением одного клейма из 54) украшают врата церкви Сан Паоло фуори ле мура в Риме (1070 г.) (см. илл.) и другие памятники конца XI в.[29] Причем все они предстают в достаточно развитом и разработанном орнаментальном варианте, а в рисунке их можно заметить одну любопытную особенность: подножия или ступени крестов постепенно от произведений XI в. до середины XII в. приобретают неконструктивный, орнаментальный характер, обнаруживая тенденцию к исчезновению. Одновременно изменяются пропорции самих крестов, вертикальные перекладины становятся короче, а нижние ветви более изогнутыми и упрощенными.
Еще более четко та же закономерность прослеживается и на памятниках византийского сереброделия, начиная от лимбургской ставротеки константинопольской работы 964—965 гг. с прекрасным изображением процветшего креста и кончая более поздними произведениями конца XI или начала XII в. (реликварий из Гос. Эрмитажа, латеранский реликварий, складень из Шемокмеди и ставротека из Гос. Эрмитажа)[30]. Воспроизведенные на них процветшие кресты обнаруживают те же характерные изменения, что и кресты на вратах. Они также схематизируются и упрощаются, приобретая все более орнаментальный характер: поверхность крестов обильно украшается, аканфовые листья геометризуются, ступени исчезают, концы расширяются, и на них появляются «слезки» и розетки (внизу), из которых произрастают стебли. Наконец, можно отметить еще одну тенденцию — стремление к максимальному заполнению поля, в которое вписывается процветший крест. Естественно, в отличие от изображений на серебряных изделиях, на вратах они выглядят более монументально и обобщенно, в них значительно более важную роль играет силуэт, контур, но общие тенденции прослеживаются довольно отчетливо.
Рассматривая в связи с этой эволюцией процветшие кресты «корсунских» врат новгородского Софийского собора — крупные, вырезанные по трафарету из довольно толстых пластин, внушительные по своим размерам,— можно отметить их обобщенные характер, лаконизм и даже свойственную им определенную схематичность. Они заполняют все свободное пространство филенки, на их чуть расширяющихся перекладинах также видны схематизированные «слезки», а обычная цветочная розетка, помещаемая внизу, превратилась в круглую накладку (шляпка гвоздя).
Единственная близкая им аналогия в византийском искусстве — резной крест в одном клейме римских врат Сан Паоло фуори ле мура 1070 г. Шестиконечный процветший крест изображен с высоко поднятыми процветшими перекладинами с двойным изгибом округло закрученных S-образных завитков, внутри которых помещены трехлепестковые цветы. Сам крест с кружками и «слезками» на концах пышно разгравирован различными резными узорами. Сверху, на пластине, по сторонам верхней ветви креста помещены резные хризмы IC ХС. Любопытно, что все остальные 53 клейма римских врат украшены праздничными сценами либо иллюстрирующими жизнь и деяния апостола Павла и исполнены в технике инкрустации. Других близких аналогий новгородским крестам нет ни в византийском среброделии, ни в изображении на византийских бронзовых дверях XI—XII вв.[31] Они как бы фиксируют тот этап, который прошла в своем развитии византийская орнаментика от XI к XII в. (от живых пластичных, полнокровных, сочных «реальных» форм к более стилизованным и орнаментализированным).
Изображения на «корсунских» вратах обладают еще одной особенностью — обрамлением в виде арки, опирающейся на рельефные витые колонки. Такой прием оформления крестов на вратах раннего времени встретился нам лишь однажды. Подобным образом были украшены две филенки одной из упомянутых дверей VII в. Софии Константинопольской. Правда, в отличие от «корсунских» врат, довольно мощные, с хорошо профилированной базой и простой капителью колонки константинопольской двери, отделяя изображение креста от полос обвязки, подчеркивают его крупные, четкие формы. Полосам-обкладкам, украшенным овалами (имитация драгоценных камней), в декоре константинопольских врат отведена второстепенная роль, поскольку главенствующее положение приобрели крупные, вытянутые по вертикали простые четырехконечные кресты. Резные изображения крестов под арками, опирающимися на колонны, с VII в. по XII в. единичны, так, например, декорированы верхние пластины дверей св. Климента (1080—1112 гг.) из собора Сан Марко. Простые восьмиконечные непроцветшие кресты снабжены ступенчатым подножием, а колонны и арки украшены резными узорами[32].
Поделиться книгой: