Млечный Путь, 21 век, No 2(47), 2024

Это было раньше. Теперь у власти другие люди. Фудзивара еще не исчезли, но их оттеснили, им остается обустраиваться на дальних окраинах обитаемых земель, либо, уцепившись за пустую должность при дворе, сочинять стихи.

Гость был из семьи Сато. К семнадцати годам он так славно показал себя в стычках с горными разбойниками, что был принят в Северную стражу - личную гвардию императора. В последующие годы он вызывал всеобщее восхищение, одинаково искусно владея мечом, луком, и кистью. А еще через пять лет он оставил службу и обрил голову. И нет, чтоб затвориться в монастыре. Он пустился в странствия.

Почему самый блестящий из придворных кавалеров сделал это? Никто не знал, и столица полнилась сплетнями. Сбежал от соей несчастной любви? Бежал от чужой, чрезмерно навязчивой любви? Причем назывались имена столь высоких особ, что их и повторять было небезопасно.

Это было так давно... еще до смуты года Хэйдзи... нет, даже до смуты Хогэн, положившей конец могуществу дома Фудзивара, когда старую аристократию потеснили воинские роды. Но в итоге у власти утвердился клан Минамото. Матери хозяина и гостя обе были из Минамото, и здесь родство было заметно ближе. А ведь смута Хэйдзи почти уничтожила этот дом. Тогда за власть схлестнулись Минамото Ёситомо и Тайра Киёмори. Ёситомо проиграл, бежал из столицы и был зарезан в бане собственным вассалом, у которого мнил найти приют. Впрочем, сейчас принято говорить, что он сам благородно вскрыл себе живот. А Киёмори, не желая в будущем себе мстителя, приказал уничтожить всех мужских потомков рода Минамото. Женщин он не тронул, женщина принадлежит дому мужа, потому матушка хозяина, тогда уже бывшая в почтенном возрасте, уцелела - а ведь она приходилась Ёситомо родной сестрой. Иное дело мужчины и мальчики, в первую очередь сыновья Ёситомо. Они были убиты. Но не все. Подростка Ёритомо взяла под защиту приемная мать Киёмори - ах, если бы она предвидела, что делает! Самый младший, который позже назвал себя Ёсицунэ, родился и вовсе после смерти отца от наложницы Токивы. Красавицу Токиву Киёмори взял себе как военный трофей, и она вымолила у него жизнь мальчика. Киёмори оставил младенца в живых, но едва тот начал входить в разум, распорядился отправить его в монастырь. Ёритомо же была предназначена жизнь в ссылке, вдали от столицы.

Тайра Киёмори стал править самовластно, меняя императоров, как камешки на игровой доске. Не годились даже те, кто были вполне послушны его воле. Правителю нужен был император от его собственной крови. Он выдал дочь за юного императора Такакуру, а когда ребенку, рожденному от этого брака, сравнялось три года, возвел его на престол под именем Антоку.

Казалось, род Хэйкэ утвердился у власти если не навечно, то на века, как Фудзивара прежде. И даже то, что старший сын правителя, Сигэмори, одаренный и благородный, скончался в цвете лет, не могло этому помешать - у Киёмори были другие сыновья и множество внуков.

И тут ссыльный Ёритомо поднял белое знамя мятежа. Одни говорили, что к этому его подтолкнула жена - Масако из дома Ходзё, воинственная дама, которой больше пристало носить доспехи, чем ее супругу. Другие - что это был его духовный наставник, монах Монгаку, славный буйным характером и стремлением ввязываться во все возможные бунты, а то и развязывать их, и за то отправленный в ссылку на тот же остров, что и Ёритомо.

Кто-то, наверное, подтолкнул. Ёритомо был хитер и коварен, но осторожен, и не блистал воинскими доблестями. И только полная бездарность младших Тайра на военном поприще помогала поначалу его армии одерживать победы. Долго так продолжаться не могло. Но к Ёритомо начали стекаться Минамото, уцелевшие после резни, и среди них-то были выдающиеся воины. Особенно один.

Младший сын покойного Ёситомо, которого тогда звали прозвищем Куро, Черный, не имел никакой склонности к монашеской жизни, зато проявил себя в боевых искусствах. Одни говорили, что его наставляли в этом демоны- тэнгу с горы Курама, другие - что он превзошел воинские приемы по старинному трактату, который похитил у владельца, соблазнив его дочь. После того многообещающий отрок сбежал из монастыря и нашел приют у того из Фудзивара, что утвердился на дальнем севере. Старый Фудзивара Хидэхира был храбр, великодушен, и что немаловажно, богат. Он принял к себе Ёсицунэ, как нынче величал себя Куро, а когда начался мятеж, снабдил его суммой достаточной, чтоб создать и вооружить отряд, который Ёсицунэ привел на помощь старшему брату.

К тому времени стало ясно, что дети и внуки Киёмори не могут подавить мятеж, а сам правитель был стар и болен. "Отрубите голову Ёритомо и повесьте над моей могилой!" - кричал он сыновьям на смертном одре. Они не смогли этого сделать. Семья покойного правителя, вместе с малолетним Антоку и многие другие из их рода, преследуемые победоносным Ёсицунэ, нашли свой конец на дне залива Данноура. Судьба прочих Тайра была еще страшнее. Ёритомо не хотел повторять ошибки Киёмори, пощадившего детей противника - уж ему ли не знать, к чему это приведет. Тайра преследовали по всей стране, и резню, устроенную некогда Киёмори, Ёритомо, объявивший себя сёгуном, превратил в бойню. А затем обратил взгляд на того, кого восхваляли как лучшего воина страны, на сына жалкой наложницы. Все это привело к новой кровавой и страшной истории, которая завершилась совсем недавно. А может, и не завершилась еще.

Да, за последние полвека мир перевернулся, и не единожды. И все время, пока страну заливали пламя и кровь, бродил по этой стране монах в потрепанной рясе, которого, казалось, волновало лишь цветение сакуры. Так, по крайней мере, он говорил. О том свидетельствовали и его стихи. Хозяин поместья эти стихи читал, он все же был достаточно образован, как и подобало человеку из рода, давшего за века не только придворных и министров, но и великих поэтов. Но сам хозяин большую часть жизни провел с мечом в руках. Уж таково было время войн и смут. Он больше походил не на столичных Фудзивара, изящных и утонченных, а на тех, северных, пусть и не был выращен стаей волков, как говорили о старом Хидэхире. Хозяин и Фудзивара себя не называл, предпочитал именоваться по своему владению - Исэ.

Итак, всю жизнь господин Исэ воевал. И когда его младший двоюродный брат стал сёгуном, как выяснилось, воевал он на правильной стороне. Вот только судьба единокровного брата сёгуна заставляла усомниться, что стоит радоваться такому родству. Да, он был воином, а его родич и гость - монахом и поэтом. Однако господин Исэ не стал бы утверждать, что преподобный Энъи менее храбр, чем любой самурай. И не только потому, что прежде служил в гвардии. Безоружный монах годами странствовал по стране, раздираемой войной, а в годы огня и крови ряса защищала не больше, чем доспехи. Монахов убивали и сжигали сотнями, и порою не без причины. Ибо и монахи пошли такие, что ни один бунт без них не обходился, и охотно кидались в гущу сражений. Да что там, лучший из воинов покойного Ёсицунэ, погибший вместе с ним, был монахом.

Но преподобный Энъи был не таков. Никогда с тех пор, как обрил голову, не участвовал он в войнах и мятежах. Но его никто никогда не трогал - ни самураи, ни разбойники. Да что там, сам Монгаку, не боявшийся ни богов, ни демонов, ни сегуна, грозился, что если этот бродяга и еретик заявится к нему в монастырь, он самолично изобьет негодяя своим посохом. Но когда Энъи и впрямь забрел в обитель Монгаку - полюбоваться цветением сакуры, зачем же еще, настоятель, бросив на гостя краткий взгляд, принял того чрезвычайно любезно. А когда ученики спросили наставника, почему он не избил еретика, как собирался, тот в ответ рыкнул: "Вы лицо его видели? Да он бы сам меня избил!"

Возможно, праведный Монгаку всего лишь вспомнил, что монах Энъи прежде был славным воином Сато Норикиё, и, вероятно, не забыл боевых искусств, коими настоятель не владел.

Но может быть, он увидел в госте что-то еще?

И теперь господин Исэ тщился понять - что.

Преподобный Энъи вовсе не выглядит человеком, способным в любой миг превратить монашеский посох в оружие. И не потому что он стар. Господин Исэ тоже совсем не молод, хотя и моложе гостя. Монах очень спокоен, возможно, это и напугало буйного Монгаку. Спокойствие ли это человека, познавшего дзен? Или он знает что-то еще? Потому что его по-прежнему окружают слухи, но совсем иные, чем полвека назад. Утверждают, будто ему открывается неведомое, и он встречал такое, что прочие умерли бы от страха. Именно ему явился призрак свергнутого императора Сутоку, ставшего князем тьмы, и проклявшего императорский дом, из-за чего и произошли все последующие смуты и войны. А преподобный Энъи, ничуть не устрашась, урезонивал Сутоку и пытался успокоить его мстительный дух. Он водил дружбу с теми, кто практиковал оммёдо и со странным монахом Мёэ, утверждавшим, что люди созданы из вещества того же, что их сны. И прочее такое, во что здравомыслящий воин ни за что не поверит. И о чем им говорить с преподобным, не о стихах же? Но вот он, сидит напротив, пьет чай, да и от сакэ не отказывается, не зря Монгаку называл его дурным монахом.

Они пьют - немного, маленькими глотками, обмениваются вежливыми фразами, как подобает родственникам, которые ранее не встречались, но наконец сподобились свести знакомство.

- Я слышал, Исэ-доно, что вы вскорости отбываете на север, - произносит монах.

- Да, когда там сойдет снег. Это у нас близится пора цветения вишен, а там еще зима. - Пожалуй, удачно получилось помянуть сакуру, которую так любит гость. - Вы наверняка знаете, преподобный, вы бывали в тех краях.

- Да, я был дружен с покойным господином Хидэхирой. Он ведь был моим родичем, да и вашим тоже по линии Фудзивара. Я живал у него. И он даже убеждал меня остаться в Хираидзуми.

- Отчего ж не остались?

Они ступили на скользкую почву. Хираидзуми, богатейший город севера, а может, и всей страны, после карательного похода сёгуна лежит в дымящихся развалинах. Господину Исэ, получившему часть земель северных Фудзивара, придется обустраиваться на новом месте.

- Я сказал господину Хидэхире, что Хираидзуми не ждет впереди ничего доброго, - отвечает монах. - Было у меня такое предчувствие.

- Так вы и впрямь наделены даром видеть незримое? - прямо спрашивает господин Исэ.

Преподобный отвечает уклончиво.

- Вы о той истории с призраком? Ее сильно приукрасили. Точнее, приустрашили. Я и впрямь посетил гробницу низвергнутого императора. Было бы нечестно забыть о том, кто дарил тебя милостями, будучи у власти, теперь же покоится в заброшенной могиле.

Ну да, Сато Норикиё был стражем Сутоку, когда тот звался императором.

- Но я не об этом пришел говорить с вами, Исэ-доно.

- О чем же?

- Я слышал, вы человек отважный и в то же время рассудительный. Как раз такой, к кому бы я мог обратиться с просьбой.

- Я слушаю вас, преподобный.

- Но прежде, чем я перейду к сути дела, я должен поведать вам, что к нему привело. И это связано - о да, с тайными знаниями и видениями из иных миров. Нет, я не о видении гневного духа. О другом.

Неужто поэт на старости лет подвинулся умом? А ведь с виду не скажешь, глядя на это задумчивое лицо, иссеченное морщинами и задубленное загаром.

Преподобный, видимо, догадался о мыслях хозяина и грустно улыбнулся.

- Возможно, до вас, Исэ-доно, доходили слухи о том, что я видел и чем занимался. Так вот, эти слухи - лишь малая часть того, что происходило на самом деле.

Господин Исэ насторожился, но в то же время то, что старый монах собирался поведать, несомненно привлекало его.

- Прошу вас проявить терпение, Исэ-доно, история займет некоторое время. - Он сделал глоток чаю. - Да, преподобный Монгаку прав - я плохой монах. В молодости я решил посвятить себя Будде. Ради этого я отбросил все земные привязанности, оставил жену и малых детей, которых любил всем сердцем. Но место этих земных страстей немедля заняли другие. Неуемное любопытство охватило мою грешную душу, жажда познания того, что лежит за пределами доступного. Еще в юности я приобрел книги и свитки с некоторыми тайными писаниями. Теперь же я принялся из тщательно изучать.

Когда разразилась смута Хогэн, я жил на горе Коя, и события того бурного года не затронули меня. Но известия о них до меня доходили, и заставили призадуматься. Творимые после подавления жестокости... я понимаю, Исэ-доно, по нынешним временам они кажутся легким ветерком перед грядущий бурей, но тогда это было внове. Потрясенный услышанным, все глубже я задумывался, как бы я мог исправить содеянные злодеяния, применив знания, почерпнутые из свитков. А посвящены они были, ни более, ни менее, как оживлению мертвецов, или созданию живых людей из мертвых тел.

Мой близкий друг и родич, которые вместе со мной принял постриг и разделял мое отшельничество, был против моего замысла, считая его противным учению Будды. Я же не видел в этом ничего дурного. Тогда мой друг покинул гору Коя, и я остался наедине со своими помыслами, и предался размышлениям о том, кого мне стоит оживить.

Среди тех, кто был предан казни тогда, по наущению Синдзэя, был ваш дед по матери, и мой родич Минамото но Тадаёси, и его младшие сыновья. О них подумал я в первую очередь. Но они, хоть и были казнены, все же нашли успокоение в могилах, а нарушать последний покой мертвых - преступно и отвратительно. Вдобавок, будучи похоронены подобающим образом, они наверняка отправились на путь нового рождения, и не могли воскреснуть телесно. Однако же был тогда человек, не способный родиться заново из-за того, как с ним обошлись. Тоже наш с вами родич, ибо все мы здесь Фудзивара. Но он был из тех Фудзивара, которые стояли выше всех, и пришлось им больнее всего падать.

- Аку Сафу?

- О, вы еще помните это прозвище, хотя были тогда совсем молоды.

- Слышал от отца.

Монах в задумчивости кивнул.

- Я хорошо знал его, когда служил при дворе - мы были примерно одних лет. Не могу сказать, чтоб мы были дружны. Напротив. По правде сказать, Фудзивара Ёринага ненавидел меня не меньше, чем праведный Монгаку, и по той же причине - стихи казались ему пустой тратой времени. Что до меня, то я его просто недолюбливал. Ум его был блестящ, он по праву считался первым ученым своего времени. Но нрав его был невыносим, и он не зря заслужил свое прозвище, ибо многих восстановил против себя, за исключением тех, кто был им очарован - но я-то не был.

Однако, как бы я к нему ни относился, то, что произошло с ним, удручало меня чрезвычайно. Он был единственным из мятежников, кто умер в бою, с мечом в руке, а ведь он даже не был воином. Преданный всеми, включая родного отца, он не сдался. Позже Синдзэй, распустил слух, что Ёринага испугался и умер, откусив себе язык, но верные люди сказывали мне, что он был сражен лучниками Тайра. Прочие же сложили оружие.

- Я слышал и об этом, - откликнулся хозяин, - и это научило меня никогда не полагаться на милость победителя.

- Но Ёринага и впрямь был виновен, подняв меч против законного императора, и если бы дело закончилось его гибелью в бою, я бы не стал о нем печалиться. Но худшим было то, как с ним поступили после смерти. Того, что тело было выброшено из могилы и разрублено на куски, не заслуживает и худший из преступников. Потому я решил поднять и оживить Левого министра. Сейчас уже не могу сказать, что мной двигало - желание исправить несправедливость, стремление применить книжные знания на деле, или просто одиночество. Итак, я спустился с горы и нашел место, где по рассказам выбросили останки Ёринаги. Я даже выкрал его голову, которая была выставлена в столице и успела превратиться в череп.

Принеся останки к себе в хижину, я последовательно сложил кости в правильном порядке, скрепил их стеблями глицинии, и произвел иные действия, о которых сейчас не буду распространяться. По прошествии 27 дней я произвел церемонию вызова души.

- И что же, вы не преуспели?

- Не могу вам ответить точно. Да, он поднялся но хотя облик вышел похожим на человеческий, но плоть была плоха, а души не было вовсе. Голос был, но он был похож на звучание струны или флейты. Когда у человека есть душа, он соответственно использует голос. Но если просто издавать голос, он звучит как поломанная флейта. Иными ловами, человеком это создание не было. И я не знал, что с ним делать. Если бы я вернул его в прежнее состояние, не стало ли бы это убийством? Да, у создания не было души, но вид у него был почти человеческий, и уничтожить его рука не поднималась. Тогда я отвел его далеко в горы, в лес, куда люди не ходят. Если же кто-то встретит мое создание, то подумает, что это оборотень, испугается и убежит. Потому никому вреда не будет.

Все же меня терзали мысли о том, что я сделал неправильно. Потому я вернулся в столицы и встретился с одним из моих родичей, который как мне было известно, был более искушен в познании тайной науки, чем я, ибо принадлежал к школе Цутимикадо, более всего прославленной именем Абэ но Сэймэя .То был советник Минамото но Моронака, ныне давно умерший. Я рассказал ему, что сделал, и он поведал в чем была моя ошибка. Он даже признался, что не раз производил подобные опыты, но отказался назвать мне имена тех, кто был им создан, ибо все они вошли в знатные роды, и занимали высокие должности, а если бы их создатель назвал их, они бы рассыпались в прах. И... это, собственно, все.

- Так вы больше не встречали свое создание?

- Нет, возможно, он до сих пор скитается по полям и лесам, а может, рассыпался в прах, ибо имя его названо. И когда Тайра Киёмори, желая снять проклятие, добился, чтоб Ёринаге посмертно присвоили титулы и должности, те, кто читали этот эдикт в чистом поле, напрасно тратили время...

Хозяин на некоторое время задумался.

- Но другие-то не рассыпались. И за три десятилетия во всех этих войнах, смутах и заговорах принимали участие мертвецы... и не исключено, что они до сих пор среди нас?

- Может и так... но пора перейти к истинной причине моего прихода к вам. - Монах вынул из рукава деревянный футляр. - Я никогда более не пытался воскрешать мертвых. Но подробно записал все, что рассказал мне покойный советник Моронака... и так и не нашел в себе сил уничтожить его. Теперь я передаю свиток вам, Исэ-доно. Распорядитесь им по своему усмотрению. - Он положил футляр на стол.

- Но почему именно я? Наше родство не столь уж близко, и у вас есть собственные дети.

- Мои дети, сын и дочь, также избрали служение Будде, и в отличие от своего грешного отца, и впрямь отринули мирское. Они не примут этот свиток, а я не стану их принуждать. Я без колебаний передал бы это писание господину Хидэхире. Но он умер, а его дети оказались дурными наследниками. Так что его удел достался вам...- монах посмотрел хозяину в лицо ясным открытым взглядом, - во всех смыслах.

- Да, мы уже говорили о моем скором отъезде.

- И вы не опечалены тем, что придется поселиться в этом диком краю? Ведь многие считают, что вне столицы нет жизни и сочли бы такое земельное пожалование ссылкой.

- Это было решение главы рода Фудзивара и сёгуна, моего брата. -после паузы он добавляет. - Двоюродного.

Снова краткое молчание. Оба слишком хорошо помнят судьбу единокровного брата сёгуна.

Когда недавний герой всей страны, лишенный военной силы, затравленный старшим братом, и отчаявшийся найти поддержку, он с горсткой сторонников, женой и детьми бросился на север.

Фудзивара Хидэхира принял опального полководца так же, как некогда безвестного подростка. Несколько лет Ёсицунэ прожил под его защитой. Покуда был жив Старый Волк, Ёритомо не рисковал соваться на север, удовольствовавшись тем, что вырезал всех малолетних детей Ёсицунэ от наложниц.

Потом Хидэхира умер, завещав сыновьям защищать Ёсицунэ. Но Ясухира, наследник Старого Волка, не внял завету отца. Получив приказ из столицы уничтожить Ёсицунэ, он исполнил его. Окруженный со всех сторон людьми Ясухиры, злосчастный сёгунов брат убил жену и детей, а затем совершил сэппуку, как его отец когда-то. А Ёритомо двинул войска на север. Наказать Ясухиру за нерадивость и исполнении приказа, и попутно покарать за убийство родича.

Все это произошло совсем недавно. И в сравнении с подобными событиями, все эти истории с призраками, оборотнями, ожившими мертвецами сильно блекли.

Северных Фудзивара больше нет, а Ёритомо пересчитывает их сокровища из разграбленного и сожженного Хираидзуми.

Фраза "чем дальше от такого родственника, тем лучше, а там посмотрим", не произнесена, но оба собеседника ее услышали.

Исэ Томомунэ придвигает к себе футляр.

- Хорошо, преподобный Энъи. Пусть этот свиток хранится пока у меня.

Монах кивает, наливает хозяину сакэ.

- Что же вы теперь собираетесь делать, Сайгё-хоси? - на сей раз хозяин называет гостя не буддийским именем, а тем, которым тот подписывает свои стихи.

- Отправлюсь в монастырю Хирокава. - Старый поэт улыбается. - Скоро наступит пора цветения вишен, а там они особенно прекрасны. А вы что собираетесь делать, Исэ-доно?

- Мне придется обживаться в новых землях и приводить их в порядок.

"Мне будет не до оживления мертвецов, с живыми бы управиться", тоже не сказано, и обоими услышано.

Томомунэ продолжает:

- Мне пока не сравниться с господином Хидэхирой. Старый Волк владел двумя провинциями. Мне из них достался лишь один удел. Идатэ, или Датэ, по-разному произносят. - Он усмехается. - Но надо же с чего-то начинать?

О, пусть я умру Под сенью вишневых цветов! Покину наш мир Весенней порой кисараги При свете полной луны. Сайгё, предсмертные стихи, монастырь Хирокава, весна 1190 г.

3. Свиток третий. Экспериментатор

Те, кто услышал об этом происшествии в замке Обама, поспешили вооружиться. Солдатам, преследовавшим их от замка Миямори, едва хватило времени, чтобы одеться. После такого переполоха не осталось никого, способного взять ситуацию под свой контроль; все считали дело безнадежным, но продолжили преследовать беглецов до места под названием Такада. Среди беглецов было несколько оруженосцев Нихонмацу, включая Накацава Геннаи и Юса Магокуро, несшего лук, которые окружили Тэрумунэ и Ёсицугу; остальные обнажили свои мечи и продолжали двигаться по направлению к землям Нихонмацу. Ёсицугу хотел избежать преследования вооруженного отряда клана Датэ, поэтому он заколол Тэрумунэ в этом месте; смерть настигла Тэрумунэ в 42 года. Когда люди Датэ увидели это, все до одного выкрикнули боевой клич "toki no koe", сплотили свои ряды и бросились в бой с воинами Нихонмацу, убив более 50-ти человек. Ёсицугу был убит в возрасте тридцати трех лет. Необъяснимо, что он и Тэрумунэ должны были умереть вместе...

Датэ Сигезанэ, "Масамунэ-ки", 1636 г.

(Осю, провинция Муцу, замок Обама, октябрь 1585 г.)

Он сидит на террасе замка, несмотря на холод. Пристально смотрит на всех, кто проходит мимо. Людей здесь сейчас собралось значительно больше, чем замок Обама видел со времен своего основания. Машинально придерживает перевязанную правую руку, пострадавшую в начале похода. По счастью, он левша, ожог не мешает держать меч и кисть. Но сейчас он ничего не записывает. Не до того. Князь может позвать его в любой миг, и отец тоже.

Отец приехал недавно, его не было при начале кампании - болел, и не сопровождал своего племянника - старого князя. Терумунэ называли старым князем, да, хотя он был в расцвете лет и сил. Здесь, на севере, живут люди, закаленные суровыми зимами, и не менее жестокими боями, и если не сложатся в бою, доживают до глубокой старости. Немало вассалов дома Датэ, разменявших шестой, а то и седьмой десяток, продолжают участвовать в боях, и не считают себя стариками. А "старый князь" - потому что сложил с себя власть, а не потому, что состарился и ослабел. Но влияние Терумунэ - теперь уже покойного Терумунэ, после отставки не стало меньше. Наоборот, кажется, даже выросло, когда он стал при сыне советником и стратегом. Буйный и вспыльчивый Масамунэ возглавляет войско в сражениях, Терумунэ сдерживает его чрезмерные порывы и дает верные советы. И власть клана растет. Так было до последних дней.

Датэ Сигезанэ замещал при князе своего отца, и это было для всех в порядке веще. Уж таковы причуды родства - восемнадцатилетний Сигезанэ приходился старому князю двоюродным братом. Причем, в краях, где сражаются с отрочества, и сам Сигезанэ заслужил уважение, считался одним из лучших полководцев клана. А сейчас Масамунэ, его князь, его друг, его ближайший родич, которого он знал с младенчества, не говорит с ним и не глядит в его сторону. Неужели он винит Сигезанэ в том, что произошло?

Ведь он один из ближайшего окружения Масамунэ из-за обожженной руки не поехал на ту проклятую охоту, остался в свите Терумунэ - и не воспрепятствовал тому, что случилось.

Нет, Масамунэ не стал бы молчать, если б у него такое было на уме. Если он кого и обвиняет, так только самого себя. Терумунэ захватили в заложники, потому что сын его уехал поразвлечься охотой, и увел с собой множество воинов. Но хуже всего то, что было потом. Сигезанэ до конца жизни будет помнить, как Терумунэ кричит с чужого берега пограничной реки: "Стреляйте!", и воины, привыкшие повиноваться его приказам, дают залп по отряду Хатакэяма и их пленнику.

Шепотки по углам стали раздаваться сразу, когда они вернулись в Обаму, привезя оба мертвых тела - князя и Хатакэямы Ёсицугу. О том, что выстрел, сразивший Терумунэ, был не случаен. О том, что молодой князь мог бы не позволить воинам стрелять. О том, что он мог бы поторопиться вернуться с охоты. Шептались те самые старые вассалы. Им не нравилось, что Масамунэ слишком рано стал князем. Что он продвигает на ключевые посты своих соратников, из которых отнюдь не все знатного рода. Да, отец сдерживал его порывы. Слишком сдерживал. Нравом Масамунэ пошел не в отца, спокойного и сдержанного, а в матушку, Ёси-химэ из клана Могами. И будь она здесь, она бы не стала шептаться, а прямо был обвинила сына в смерти отца. Уж такова была она - мужа любила, пусть их семьи и враждовали поколениями, а с сыном, который был так похож на нее, постоянно ссорилась. И все это еще предстоит выслушать на похоронах.

Но Сигезанэ знал, что Масамунэ не умышлял против отца. Он не только почитал родителя, как подобает сыну. Он вряд ли мыслил себя без отца - он, с отрочества привыкший к сражениям, с прошлого года уже не наследник, а князь в своем праве.

Оглядываясь назад, Сигезанэ видел, что Терумунэ словно подгонял время. Он делал все, чтобы с малых лет подготовить себе преемника, как будто опасался не успеть. Старшего княжича, тогда еще носившего детское имя Бонтенмару, обучали не только воинским искусствам и литературе. Этому в воинских родах обучали всех, и мальчиков, и девочек, и глупы те, кто считает северян невежественными дикарями. Здесь все за беседой способны сложить недурное стихотворение, и вспомнить классиков. Ну, не все, так многие. Но князь Терумунэ отдал наследника в ученики к главному книжному авторитету в Осю - преподобному Косаю. И живя в храме, княжич изучал, историю, своды законов, и труды дзенских мастеров. И все это в условиях самых суровых, без всяких поправок на знатность и возраст, а ведь Бонтенмару в детстве не отличался крепким здоровьем. Но Терумунэ не делал ему никаких поблажек. Учеба не прекратилась и после того, как наследника вернули из храма. Он изучал архивы клана Датэ, еще со времен эпохи Камакура, когда род прозывался Исэ. В 12 лет над наследником провели обряд совершеннолетия и женили. С 15 лет он постоянно выезжал на войну. Впрочем, тут Сигезанэ мог с ним равняться. Но все равно, он не завидовал Масамунэ, даже когда тот стал князем. И это при духе соперничества, поколениями царившем в роду Датэ. Пока - не испытывал. Уж слишком тяжка была ноша, которую Терумунэ взвалил на наследника - и на себя тоже. Предвидел ли он, что погибнет, едва перейдя за предел сорокалетия? Или хотел дать клану наилучшего правителя, каким представлял его? В любом случае, Терумунэ имел на сына огромное влияние. А теперь он мертв, и многие уверены, что дом Датэ ждет катастрофа. У клана всегда было много врагов, а за год, что Масамунэ пробыл у власти, стало еще больше.

Военные действия, которые стараниями Терумунэ должны были утихнуть, разразятся с новой силой, потому что Масамунэ будет мстить. И кто бы не стал! Да, Хатакэяма уже мертв, но его родичи и вассалы живы. Масамунэ пойдет на них, а все, с кем Терумунэ заключил перемирие, воспользуются этим, чтобы вновь вступить в военные действия.

Но что с того? Всякий обязан мстить за отца, и даже старики, вечно недовольные решениями молодого князя, не скажут ни слова против. Они будут обсуждать, кому после погребения принять постриг, а кому выпадет честь совершить самоубийство вслед, но оспаривать необходимость войны не будет никто. Возможно, старые вассалы привычно будут удерживать Масамунэ от чрезмерно поспешных действий, и уж точно будут решать, как привлечь как можно больше союзников. Ради этого прибыли сюда и ближайшие родичи старого князя Датэ Сигэмото - отец Сигезанэ, и Русу Масакагэ, а также Онинива Ёсинао, прежде бывший главным вассалом Терумунэ. Все они привели с собой воинов и собственных вассалов, поэтому замок и был переполнен, ведь ближние люди Масамунэ тоже были здесь. Ожидался и тесть князя, господин Тамура.

Все они ждали приказа наступать - или отражать нападение. Ведь Масамунэ увез труп владетеля Нихонмацу, и для клана Хатакэяма позором будет, если они не попытаются его отбить. Кстати, Сигезанэ не мог понять, зачем молодому князю понадобилось тащить труп с собой, достаточно было снять голову и выставить ее напоказ, как велит обычай. Но изрубленное мечами, истыканное стрелами тело убрали с глаз долой, в холодный погреб замка Миямори. Тело Терумунэ, как и подобает, отправили в храм, к преподобному Косаю. Но что делать с останками Хатакэямы? Об этом Сигезанэ и хотел спросить у князя, прежде чем готовиться к сражению. Когда он наконец увидел Масамунэ, то понял, что тому не удалось отделаться от старых советников Терумунэ. Рядом с князем было Эндо Ямасиро. Его Сигезанэ тоже знал, а больше слышал о нем. О советнике старого князя разные ходили истории. Вот Эндо и впрямь можно было назвать стариком, он был лет на двадцать старше Терумунэ. Раньше его называли Эндо Мотонобу, и славился он как умелый переговорщик, недурной поэт и опытный интриган. В прежние времена он был вассалом Накано Мунэтоки, враждовавшим с кланом Датэ, и тот подослал его к Терумунэ, зная, что тот охотно привечает у себя людей образованных. Эндо должен был шпионить в клане Датэ, а если повезет, посеять там смуту. Вместо этого он порвал с прежней службой, в знак чего изменил имя, и стал одним из верных людей Терумунэ. Масамунэ, который знал Эндо гораздо ближе, чем Сигезанэ, упоминал, что отец прежде всего ценил того за проницательность. В своих предположениях, говорил он, Эндо оказывается прав в восьми случаях из десяти.

Именно Эндо в свое время приметил сына местного священника Катакуры и посоветовал князю взять его на службу. У этого мальчика, сказал он, блестящие способности, много обещающие в дальнейшем. Тогда все, кроме Терумунэ, только посмеялись - Эндо, который и сам сын священника, оказывает милость себе подобным. Теперь Катакура Кодзюро - главный вассал и стратег молодого князя, и хоть Сигезанэ и соперничает с ним за первенство в окружении Масамунэ, не может не признать его дарований.