Млечный Путь, 21 век, No 2(47), 2024

Несколько лет назад Эндо убедил Терумунэ заключить союз с Демоном-Повелителем Шестого неба. Это сулит дому Датэ невиданное возвышение, твердил он. И все складывалось наилучшим образом, но это оказался один из тех случаев, когда Эндо не угадал. Ода Нобунага, будучи в шаге от объединения страны, погиб из-за предательства одного из своих главных полководцев.

Теперь прочие полководцы Оды грызутся между собой за власть. Тем лучше, говорит Масамунэ. Им не до нас, и все, что нам нужно, мы возьмем сами.

Так что никто не пенял Эндо за совет пойти под руку князя Оды. Но ошибка, которую он совершил сейчас...

Масамунэ хотел взять весь север мечом. Терумунэ предпочитал дипломатические ходы. И, хотя войска Датэ теснили Хатакэяма, предпочитал заключить перемирие. Многим, в особенности из старшего поколения, это казалось разумным. Нихонмацу, главный замок Хатакэяма - самая неприступная крепость в Осю, штурмом с налету его не взять, а Датэ не в том положении, чтобы садиться в осаду. Да, с главным врагом - домом Асина, удалось временно замириться. Но всякому понятно, что временно. Рано или поздно, и скорее рано, Асина пойдут в наступление, и лучше заключить договор с Хатакэяма, чем воевать на два фронта. Так считал Терумунэ, старый Онинива и Эндо Ямасиро поддержали его, и вместе им удалось убедить Масамунэ и Сигезанэ, настаивавших на наступлении.

И вот - случилось то, что случилось. Стоит ли винить в этом Эндо? Когда садишься за доску для сёги, по умолчанию предполагается, что противник будет делать свои ходы, а не попытается разбить тебе голову этой доской. Нихонмацу Ёсицугу решил сделать именно это.

Масамунэ часто бранят за вспыльчивость и опрометчивые поступки, не делая скидки на молодость. Но Ёсицугу был почти вдвое старше, если нет ума, то хоть опыта мог бы набраться. Да, он и прежде ерошил перья - какие вы, Датэ, потомки Фудзивара? Вы и герб-то свой у Уэсуги украли! А мы, Хатакэяма, потомки великих канцлеров, и с Минамото в родстве!

Ну, предположим, здешние Датэ, хоть и прямые потомки Фудзивара, но мало чем походят на утонченных министров дома Глициний. Но и здешние Хатакэяма - боковая, очень боковая ветвь рода великих канцлеров, в пору сёгуната Асикага и Войны цветов возвышавших голос в столице.

Но не родословными добывается победа. Ёсицугу мог бы если не победить, то сохранить владения, пойдя на небольшие уступки, ничуть не ронявшие его чести. Но вместо этого он предпочел угробить все, чего мог добиться, когда захватил Терумунэ на переговорах.

Воистину, и дюжина мудрецов не может предвидеть действий одного дурака.

Князь и Эндо говорили достаточно оживленно, но тихо. Это несколько удивило Сигезанэ. Да, Масамунэ знал Эндо с детства, но тот был человеком старого князя, а не молодого, и доверительных бесед с ним на памяти Сигезанэ не водил.

Завидев Сигезанэ, они остановились. Рядом эти двое смотрелись необычно, и при других обстоятельствах Сигезанэ был улыбнулся. Эндо Ямасиро был человеком высоким, крупным. Несмотря на возраст, он был могучим воином. Однако в последние дни из него как будто вынули державший его железный стержень - его словно бы постоянно лихорадило. Масамунэ, казалось, не слишком изменился с того момента, когда Сигезанэ повстречал его впервые. В храме у Косая - мелкий задохлик, которого прихожане принимали за крестьянского мальчика, отбывавшего повинность в храме. Разве что одежду и доспехи теперь носит подобающие. Но Сигезанэ сражался с ним бок о бок не первый год, и знал, что этот невысокий и тощий юноша воспринял уроки боевых искусств наилучшим образом. И те, кто сходились в бою с "задохликом", да еще полуслепым вдобавок, испытывали изумление - и, как правило, это было последнее, что они испытывали, перед тем, как быть разрубленными.

... Но Хатакэяма Масамунэ рубил уже мертвым. Удары меча падали раз за разом, молодой князь не мог сдержать припадка ярости, Сигезанэ ни разу не видел его таким... и сейчас он постарался отогнать воспоминание.

- Скажи, чтоб седлали твоего коня, - говорит князь. - Едем в Миямори.

- Но... -начинает было Эндо.

Масамунэ поворачивает к нему голову. Другой бы просто покосился, но у князя повязка пересекает правый глаз, в детстве убитый оспой.

- Сигезанэ - мой близкий родич, мне он ближе, чем родной брат. Он должен знать.

Это правда - младшего княжича матушка держит при себе, он не участвует в боях. Но что должен знать Сигезанэ? Он не спрашивает. Едем - значит, едем.

Миямори - ближайший замок. Когда Датэ заняли эти земли, то было решено, что Миямори будет резиденцией старого князя, а Обама - молодого - так, что из каждого замка можно видеть сигнал тревоги, и при необходимости поддерживать друг друга. Галопом расстояние между замками преодолеть - всего ничего.

Но когда Нихонмацу Есицугу захватил Терумунэ в заложники, этого "всего ничего" оказалось недостаточно. Когда подоспела подмога, тот уже продвигался к реке... что тут вспоминать?

Сейчас они ехали шагом. Масамунэ, впрочем, выехал вперед, он всегда так делал, где бы ни был - в бою, на охоте, на прогулке. Сигезанэ и Эндо следовали за ним, и Эндо говорил - не мог не говорить, о том, что случилось.

- Я все же считаю, что за всем этим стоит клан Асина. В открытую они ударить не могут, у них князь - младенец. Когда совет вассалов определится, кто будет регентом, тогда снова пойдут на нас. А пока - чужими руками...

Да, в прошлом году тогдашний князь Асина, приходившийся, кстати, Масамунэ двоюродным братом, а Сигезанэ племянником, сказано же, здесь все в родстве, был зарезан собственным оруженосцем. Мутное дело. И вассалы Асина пошли тогда на перемирие с Датэ, ибо единственный сын убитого князя был еще на руках у кормилицы. Эндо рассуждал здраво, но Сигезанэ не был с ним согласен.

- Много чести покойному! Нихонмацу сроду не был способен действовать по плану, тем более этот план придумать. Просто увидел, что Масамунэ и людей его на встрече нет, вот моча в голову и ударила - хватаем заложника и бежим до самого замка Нихонмацу, а оттуда нас не выколупаешь... Впрочем. - заключает он, - правды мы уже не узнаем.

- Может и узнаем, - отвечает Эндо и умолкает до самого конца поездки.

- Это что? - Сигезанэ мутило.

Неженкой он не был. Он сражался с тех самых пор, как получил мужское имя, не раз бывал ранен, едва избегал смерти, и многократно убивал сам. Он снимал головы побежденных противников и видел, как это делают другие. Но он никогда не испытывал такого отвращения, как при виде фигуры, лежащей на полу подвала.

Куски плоти, не так давно, на его глазах, разрубленной мечом, были заново сшиты чем-то, напоминавшим веревку. Застывшее лицо Нихонмацу Ёсицугу скалилось во мраке.

- Это опыт, - отвечает Масамунэ. Он удивительно спокоен, лишь отсвет факела пляшет в его единственном глазу.

Сигезанэ уже готов взорваться и начать орать, но князь предупреждает его порыв:

- Пойдем отсюда, холодно здесь.

Наверху он приказывает принести саке, но сам не пьет, в отличие от Сигезанэ. Тот опрокидывает чарку за чаркой, пока Эндо Ямасиро все в том же лихорадочном тоне рассказывает о том, как разбирая с юным князем архивы, он нашел описание того, как можно оживить мертвых. До Сигезанэ долетали отдельные фразы - "сшить останки стеблями глициний... выждать 27 дней, прежде чем душа вернется в тело..."

Наконец он пришел в себя. Отставил чарку.

- Глициний, так?

- Да! - с горячностью произнес Эндо. - Родовой цветок дома Фудзивара. Может, поэтому великий Сайгё и передал свои записи Исэ Томомунэ, что они оба принадлежали к этому дому.

Масамунэ молчит, и на губах его усмешка, которая очень не нравится Сигезанэ.

- Так это ты, Ямасиро-доно, присоветовал его светлости оживить мертвеца.

- Конечно, я! - Эндо прижимает руки к груди. - Я сразу вспомнил о завещании Сайгё, и поспешил, пока тело не предали земле...

Сигезанэ разворачивается к племяннику-кузену.

- Ты хочешь оживить Нихонмацу, чтоб убивать его снова и снова, так, Тодзиро? - он уже год не называл князя домашним именем, но сейчас ему наплевать на приличия. - Или... - его осеняет новая мысль, - ты хочешь создать воинов, которых невозможно убить? Поэтому опыты ставишь?

- Ты ничего не понял, родич, - больше князь не усмехается. - А вот Эндо-доно сразу догадался, что я захочу вернуть отца.

Сигезанэ некоторое время молчит, пытаясь уверить себя, что он правильно расслышал сказанное.

- Тебе когда-нибудь говорили, что ты безумен?

- С тех самых пор, как я выбрался из пеленок. И вот что я скажу - по моему мнению, высшую степень расчета от безумия довольно сложно отличить. Больше всего на свете я хочу, чтобы отец был жив. Но я не потревожу его тело, пока не уверюсь, что мертвеца возможно оживить. И кто лучше всего подходит для этого испытания, как не тот, кто виновен в смерти отца?

- Клянусь, - говорит Эндо Ямасиро с горячностью, не подобающей его летам, что если попытка наша окончится неудачно, я своей рукой прерву свою никчемную жизнь.

Поэт, что с него взять. Впрочем, Масамунэ тоже складывает стихи, и получше Эндо. Хотя, может, и уступает в этом Сайгё.

Сейчас он молчит, и Сигезанэ видна лишь правая, слепая сторона его лица.

Зима в Осю наступает рано. Скоро начнутся снегопады, и заносы преградят путь воинам. Конница увязнет в сугробах. Но Масамунэ это не может остановить. Он развил яростную деятельность, собирая войско.

Сигезанэ был этому рад. Чем быстрее они пойдут в наступление, тем лучше. Потому что вражеская сторона тоже не сидит сложа руки.

Да, наследнику Хатакэямы всего 12 лет. Его срочно объявили совершеннолетним и признали князем. И пусть ему не сравниться с Масамунэ в том же возрасте, у него имеется дядя и прочая родня. Но главная опасность исходит не от них.

Провинции, составляющие край Осю, не были едины и не имели общего повелителя. Воинские роды, населяющие их, сражались между собой, порой образуя союзы, чтобы усилиться. Последние годы союзы эти группировались вокруг домов Датэ и Асина, создавая некое равновесие. Но Асина пока вышли из игры, а тут и князь Хатакэяма, их союзник, мертв. И не усилит ли это чрезмерно дом Датэ? Все помнят, что происходило, когда в игру вступил молодой и честолюбивый князь - как Такеда Синген в Каи, как Ода Нобунага в Овари. Последний едва не стал владыкой всей Присолнечной. Его деяния у всех на памяти, а этот змееныш из Ёнедзавы явно возомнил себя новым Нобунагой. Неважно, кто виноват в случившемся, важно уничтожить змееныша. И союз против Датэ начинает набирать силу, гонцы несутся, несмотря на осеннюю непогоду, между замками Нихонмацу и Айдзу, твердыней Асина, владениями родов Сатакэ, Никайдо, Сома, и другими - всеми, кто во вражде с Датэ.

И множились слухи, изображавшие молодого Датэ безумным чудовищем. Он пишет стихи кровью врагов, для того ему и понадобился труп владетеля Нихонмацу, вы не знали? Родная мать не желает иметь с ним дело, она хотела видеть наследником младшего сына. И лишь отец умел сдерживать его безумные выходки. Но теперь Терумунэ мертв, и кто виною тому, что он мертв? Нихонмацу? Глупость. Масамунэ сам все подстроил, чтоб избавиться от отца и иметь повод для нападения на Хатакэяма. Так поскорей изничтожим змееныша, прежде чем он выжжет и разорит дотла окрестные земли!

Слышать все это было отвратительно, но бороться с такими слухами бесполезно. Иногда казалось, что и впрямь единственный способ доказать что-то - поднять мертвых, и пусть они во всеуслышание скажут правду.

И наступил решающий день, когда душа должна была вернуться в тело.

Несколько раз Сигезанэ, которого столь же часто называли прирожденным повествователем, как и прирожденным воином, пытался написать о том, что произошло в тот день в подвале замка Миямори, но в итоге отказался от этого замысла. Да и возможно ли это? Сайгё описывал результат своего опыта как нечто совершенно обыденное. Но у Сигезанэ так не получалось. Что делать, не был он "странником Запада", и опыт его был совершенно иным.

Он перечитывал записи Сайгё и тогда - хотел знать, что увидит, если опыт Масамунэ окажется удачным. Хотя меньше всего этого ждал. Эндо - тот верил, ведь идея принадлежала именно ему. Верил ли Масамунэ, Сигезанэ не знал. Да, тот на многое пошел бы ради возвращения отца. Но будь его вера абсолютной, он не стал бы проводить опыты.

Позже Сигезанэ иногда говорил себе, что произошедшее ему примерещилось. Пусть они видели все своими глазами. Гибель Терумунэ тоже видело множество народа, причем при свете дня. Но все об этом рассказывали по- разному. И он сам в своей книге тоже поправил эту историю, так чтобы никто не мог ни в чем упрекнуть Масамунэ.

Но как изменить то, что они узрели тогда, в подвале? Когда создание, вылепленное из мертвой плоти, задергалось, и плоть эта под кожей стала перекатываться, как волны во время бури, натягивая сдерживавшие ее стебли глицинии.

А затем создание поднялось. Но не стало жалобно стенать, как рассказывал Сайгё, а бросилось на тех, кто стоял перед ним.

Нужно отдать им должное - они не кинулись бежать. Все они были воинами и при оружии. Эндо атаковал чудовище первым, хлестнул факелом, а потом вонзил ему в грудь короткий меч. Но оно как будто ничего не почувствовало, а вакидзаси вырвало из раны с такой легкостью, с какой крестьянин вырывает дайкон из грядки.

Ему нельзя причинить вред ни сталью, ни огнем, понял Сигезанэ. Нужно действовать по-иному. Изловчившись, он приблизился так, чтобы разрубить не плоть, а стягивавшие ее стебли. Но создание не распалось, а завопило.

Тогда Сигезанэ не разобрал, что выкрикивает распяленный рот, да и позже не был уверен, что услышал: "Отпусти!"

То, что он точно услышал - голос Масамунэ.

- Хатакэяма Ёсицугу! - крикнул тот. И повторил это имя еще дважды.

И создание рухнуло на пол, вновь превратившись в груду гниющей плоти, прошитой стеблями, кое-где надрезанными клинком Сигезанэ.

Они выбрались наружу, и никогда еще леденящий воздух подступавшей зимы не казался Сигезанэ столь сладким.

- Как тебе это удалось? - спросил он, отдышавшись.

- Там же упоминалось, что создатель не должен называть создание по имени. Иначе оно рассыплется прахом.

- Но почему случилось именно так? Создание Сайгё было другим.

- Он считал свое создание неудачным, и вероятно был прав. Тот, кто наставлял его, уверял, что те, кого он создал, были неотличимы от обычных людей. Предположим, что он не лгал и такое возможно. Но то, что получилось у нас... Похоже, что Нихонмацу был против того, чтоб его воскрешали.

- Боялся, что твоя светлость расправится с ним заново?

- Может быть. А может, он был против того, чтоб его силой удерживали на этой стороне. В этом случае я его понимаю. И не поступлю так со своим отцом.

Эндо, который не произнес ни слова, и кажется, вообще их не слушал, молча пошел побрел прочь. Сигезанэ не окликнул его.

Начал идти снег.

- И что будем делать?

- Выступать, как и было задумано. А тело Нихонмацу пусть повесят на стене замка. И пусть наши люди рассказывают, что я писал стихи его кровью. Чтоб те, кто это придумал, сами поверили. В их союзе воинов во сколько раз больше, чем у нас - в шесть, семь? И это еще если дядюшка Могами не ударит в спину. Надеюсь, матушка все же удержит своего брата. Так пусть слухи о нас бегут впереди нас.

Худое горбоносое лицо Масамунэ почти скрывается за пеленой снега.

Он не змееныш, думает Сигезанэ, он дракон. Может, пока молодой и мелкий. Но когда-нибудь поднимется ввысь, и крылья его осенят Присолнечную. И он, Сигезанэ, будет рядом, и расскажет, как все было.

Нет, как правильно.

Мимо проносится мальчик верхом на коне, Мира простор седину его приумножит. Время пробьет - и костям его будет под небом приют. Следует в этом радость увидеть, быть может? Датэ Масамунэ

4. Свиток четвертый. Медведь, волк и лиса

Ты говоришь: делай эдак,

а ты говоришь: так!

Все вы здесь ублюдки,

Мать вашу растак!

Чжан Цзунчан, "Песнь об ублюдках"

(Провинция Шаньдун, начало лета 1929 г.)

Наверное, только глубокие старики помнили время, когда в этих краях не было войны. Собственно, после падения династии Цин такое творилось по всей Поднебесной. Империю рвали на куски и терзали чужестранные державы, но в первую очередь самопровозглашенные генералы и маршалы, которые объединялись в клики и без устали сражались между собой. Особенно здесь, в провинции Шаньдун. Уж слишком лакомый был то кусок, благодатный не только климатом, благословленный лесами, горами и реками, но имевший выход к морю и обустроенный портами. Здесь были крупные города, и что особенно важно, проходила железная дорога, связывающая Китай с соседними государствами. Иными словами, кто владеет Шаньдуном, владеет Поднебесной.

Еще год назад казалось, что ситуация несколько определилась. Чжан Цзолинь, Старый маршал, глава Фэньтяньской клики, имел большие шансы захватить верховную власть, и уже называл себя генералиссимусом. А Шаньдуном управлял один из его главных полководцев, Чжан Цзунчан, по прозванию "генерал Собачье мясо".

Но внезапно все полетело вверх тормашками. К Старому маршалу подослали убийц, и он был смертельно ранен. Вину за покушение, как водится, свалили на японцев, но кто действительно был заказчиком - неизвестно. Может, Гоминьдан, остававшийся, несмотря на заключенный мирный договор, главным соперником Фэньтяньской клики. Может, коммунисты, местные или русские, с которыми Чжан Цзолинь тягался за контроль над КВЖД. А может, и в самом деле японцы. Они поддерживали Старого маршала, но его чрезмерное усиление могло им не понравиться.

Армия же Собачьего генерала, похвалявшегося своей непобедимостью, была наголову разбита Гоминьданом. Множество солдат попало в плен. Русская бригада, вероятно, наиболее боеспособная, и уж точно самая дисциплинированная из частей его армии, отступила, а затем распалась. А сам Собачий генерал сбежал в Далянь, именуемый нынче на японский лад Дайреном, главный город Ляодунской провинции, находившейся под контролем Японской империи.

Все решилось? А вот и нет. Спустя полгода Собачий генерал, не усидев в спокойном Даляне, заново собрал силы и выступил против нового губернатора Шаньдунской провинции, Лю Чженьнаня.

И поход этот начался победоносно. Возможно, потому что местные жители уже забыли, что такое мирная жизнь.

Но что представляли собой эти местные жители? Китайцы-ханьцы? Да, но не в меньшей степени маньчжуры. Не недобитая после революции знать, а коренные жители этих мест. Потому что три провинции поблизости исконно были населены именно маньчжурами. Впрочем, не меньше их обитало по ту сторону границы с Россией. И уж так получилось, что в Маньчжурии, в Шаньдуне русских было теперь , может и меньше, чем маньчжуров, но просто так на месте они не сидели и временами казалось, что они также составляют значительную часть населения. А еще корейцы - эти обычно шума не поднимали, но везде просачивались, и заселялись в Шаньдун десятками, если не сотнями тысяч. А еще тунгусы, монголы, и боги знают, какие еще племена и народы. А в последние десятилетия - японцы, ведь именно Япония спонсировала Фэньтяньскую клику. И все они воевали, воевали, воевали между собой, с армиями других клик и государств, и конца этому не предвиделось.

Генерал Собачье мясо был здесь как рыба в воде, его люто ненавидели, им восхищались, то попеременно, то одновременно. Сейчас был период восхищения. Вновь созданная армия вступала в захваченные города, не встречая сопротивления, и шла парадом. Как нынче.

Сам Чжан Цзунчан едет впереди шествия на белом коне. Высокий, а по китайским меркам очень высокий, крупный, в генеральском мундире, блещущем шитьем, позументами и орденами, он смотрится ряженым, что его нисколько не смущает. Он даже старается подчеркнуть театральность своего явления. Он и поражения свои мог превратить в балаган. Однажды перед решающим сражением он поклялся во всеуслышание, что вернется либо победителем, либо в гробу. Был разбит и приказал пронести себя по главной улице столицы провинции в гробу, где вольготно возлежал, попыхивая сигарой. За эту наглость, всепобеждающую вульгарность солдаты его и любят. Остальные - как сказано - порою ненавидят. Но сейчас он победитель, он на коне, и сигара в желтых от табака зубах сочетается с довольной усмешкой.

Народ на улицах Цзинаня приветствует вождя, и мало кто обращает внимание на человека, который едет рядом - а те, кто узнают его, предпочитают молчать. Он заметно моложе генерала, хотя тоже отнюдь не юноша, лет тридцать или около, и как-то теряется в тени эффектного Собачьего генерала. Возможно, намеренно. Худой, сухощавый, подтянутый. Одежда на нем военного покроя, но без знаков различия. За спиной винтовка.

Далее следовали офицеры, участвовавшие в прежних кампаниях Чжан Цзунчана, в первую очередь генералы Чу Юпу и Хуан Фэнчи. Только двое влиятельных мужчин в силу преклонного возраста передвигались в закрытом, причем бронированном автомобиле, куда переместились сразу, как сошли с поезда из Харбина. Это были братья Николай и Спиридон Меркуловы. Именно они профинансировали создание Русской бригады. Их присутствие позволяло надеяться, что враги вновь увидят знаменитые "каппелевские" атаки, вызывавшие неподдельный ужас. Правда, командующий бригадой генерал Беляев - легенда белой эмиграции, военная косточка, правая рука генерала Каппеля, ветеран ледового похода - здесь отсутствовал. Но кто знает, кто знает...