Млечный Путь, 21 век, No 2(47), 2024

Журнал

Млечный Путь, 21 век, No 2(47), 2024

Повесть

Наталья Резанова

Поле глициний

1. Свиток первый. Монах во тьме пещеры

(гора Удзи к востоку Киото, январь 1160 г.) 

Затем, укрывшись от глаз людских в глубоком уединении, я стал совершать великие моления о ниспослании мне короны князя тьмы. И что же, начался мятеж Хэйдзи. Сначала Нобуёри вовлек в свой заговор Ёситомо, соблазнив его гордыню высоким саном. Этот Ёситомо и был моим злейшим врагом. () Но я расплатился с ним. Душа моя ожесточилась, я стал оборотнем и заставил его примкнуть к заговору Нобуёри. За измену богам своей страны он был разбит бесталанным в войне Киёмори, а за убийство своего отца Тамэёси был проклят богами неба и зарезан собственным вассалом.

Что же до Синдзэя, то это вредный негодяй, мнящий себя большим ученым. Колдовством я принудил его пойти против Нобуёри и Ёситомо: ему пришлось бросить дом и прятаться в пещерах Удзияма, где он был схвачен, и его голову выставили на лобном месте в столице.

"Угэцу моногатари"

Где, во имя богов и будд, Киёмори?

Он давно уже должен вернуться. Сколько времени прошло с назначенного срока - пять дней, шесть, а то и семь? Даже если Киёмори слишком удалился от столицы, он все равно должен был вернуться.

Человек в монашеской одежде выбрался из землянки, что служила ему убежищем. Да, он всегда слыл аскетом, что было особенно заметно среди погрязших в разврате и роскоши придворных. И отчасти это было правдой. Даже обитая во дворце, даже заполучив собственный особняк, в быту он вел жизнь скромную. Но спать на голой земле все же не привык. Теперь, после очередной ночи, проведенной в холоде и сырости, ныло все тело. Невыносимо хотелось справить нужду, размять онемевшие мышцы. А за затем взобраться на вершину и глянуть, не движутся ли к столице войска дома Тайра.

Удзияма - гора уединения от мира, так называется эта местность. И верно, лишь отшельники порой избирают гору местом жительства, избрав образцом поэта-инока, поэтому гору также порой именуют вершиной Кисэна. Но внизу есть маленький городок, выстроенный столетия назад наследником императора Одзина, победоносного воителя, приравненного к богам. Но все же гора была не так далеко от столицы и пару раз патрули Минамото сюда заглядывали. Потому и приходилось зарываться в землю, чтобы ничем себя не выдать. Проклятый Минамото Ёситомо никак не успокоится, пока не доберется до своих врагов, а он, Синдзэй, среди них первый.

Мятеж должен быть подавлен в первые же сутки, а голова Ёситомо торчать на пике посреди столицы, на посмеяние толпе. Он, Синдзэй, никогда не ошибается, отчего же все пошло не так?

Ничего, все еще может так получиться. Киёмори что-то задержало в пути. Река разлилась, или не все воинские отряды еще подошли. Главное - продержаться до их прибытия, а потом Тайра придут, не могут не прийти. Киёмори всегда точно исполнял приказы.

Заросшую летом гору охватывал туман, поднимавшийся от реки. Пришлось вскарабкаться повыше, чтоб стали видны окрестности. И они пустынны. Никого нет. Ни патрулей Минамото, ни войск Тайра. Нет даже чувствительных почитателей поэта, который когда-то здесь жил. С последними как раз все ясно - попрятались, как всегда во время смут, и трясутся от страха. Он, Синдзэй, великий знаток классической китайской литературы, способный с любого места процитировать "Ши-цзин", к сочинителям отечественных виршей относился с презрением. Они даже слагают стихи не на китайском, а на родном, подобно бабам, тьфу!

В кустах что-то зашуршало, и монах дернулся. Но нет - опасаться не стоило. Это какой-то мелкий зверь - тануки, хорек, в поисках добычи...

В животе заурчало. В первые дни ему приносил еду верный послушник, но вот уже вторые сутки его нет. Неужели выследили? Не может быть. Ёситомо слишком глуп, иначе не попался бы в ловушку.

Но есть хочется. Можно попытаться поймать рыбу в реке. Такое даже монаху дозволительно в крайности. У него есть нож, можно сделать острогу, в молодости он видел, как это делается. Но пока еще он способен потерпеть. Скоро вернется Киёмори... да что ж он тянет-то?

Все было рассчитано просто превосходно. Он прекрасно знал своих врагов. Главой заговора считался Фудзивара Нобуёри, возжелавший возвеличить свою ветвь клана, и осуществить это руками глупца Минамото Ёситомо. Разумеется, они оба лишь марионетки в руках истинного главы мятежа - императора-инока Го-Сиракавы. Еще одной марионетки, возомнившей себя игроком. Он всем обязан ему, Синдзэю, без него прозябал бы в ничтожестве или умирал от голода в ссылке. Благодаря Синдзэю самый бездарный из сыновей покойного Тобы был избран императором, ему бы всю жизнь следовало благодарить наставника. Так нет же, после смуты года Хогэн он показал зубки. Да, конечно, император - священный правитель, но подлинной власти он не имеет. По этой причине никчемного принца Масахито и усадили на престол - чтоб не мешал. А он взял да и отрекся в пользу своего сына-мальчишки, и принял сан. А император-инок - фигура самостоятельная. Почти. Пока у него нет военной власти. А главные воинские роды, Тайра и Минамото, формально подчинены юному императору Нидзё. А на деле - главному советнику, государеву наставнику Синдзэю. Только в верности нынешнего главы Минамото - Ёситомо, никак нельзя быть уверенным. Это поняли и Синдзэй, и Го-Сиракава, мнящий себя великим политиком. И этим надо было воспользоваться.

Все четыре года, что прошли со времени смуты Хогэн, Синдзэй продуманно вел Ёситомо по намеченному пути, всячески унижая и оскорбляя его - а тот-то, глупец, рассчитывал, что главный советник имеет какие-то причины его благодарить! И когда соглядатаи донесли, что Ёситомо прямо говорит: "Я живу только для того, чтобы отомстить Синдзэю", стало ясно - плод созрел.

Заговорщики не решались выступить, пока в столице находились войска дома Тайра. Но Киёмори во всеуслышание заявил, что отправляется в паломничество в Кумано, и берет с собой большую часть своих людей. Ничего странного в этом не было. В Кумано находилось родовое святилище Тайра, они нередко его посещали. Нетрудно догадаться, что заговорщики, воспользовавшись отсутствием Тайра, захватят дворец, юного императора и конечно же, попытаются убить его, Синдзэя. Вот только Киёмори лишь немного отойдет от столицы, и в решающий миг вернется и захватит гнусных заговорщиков прямо во дворце.

Тогда будут все основания очистить цветущую столицу от скверны, вырезать всех Минамото, отрубить головы тем Фудзивара, что не выказали надлежащей верности, а Го-Сиракаву отправить в ссылку на какой-нибудь отдаленный остров. Ему, Синдзэю, не впервой так поступать с опальными императорами. И тогда великий наставник будет править твердой рукой, направляя развратившуюся страну к заветам Конфуция, и верные Тайра будут его орудием. Стоит только переждать одну ночь за пределами столицы.

Но Киёмори не пришел ни через день, ни через два.

Что его могло задержать?

Монах, устав озирать окрестности, пошел назад, где к реке спускался ручей. Вздрогнул, услышав лай в глубине леса. Неужели приближаются патрули? Прислушался - нет, лай вроде бы не собачий. Это лисы...

У ручья он остановился, и решил, что еще не готов к изготовлению остроги. Опустился на колени и напился воды. А когда поднял голову...

Он поначалу не понял, что видит на другом берегу ручья. Или кого.

Туман, утром окутывавший гору, казалось, развеялся, когда солнце взошло совсем высоко. Но в глубине леса он не исчез, напротив, сгустился. Именно сгустком тумана, колышущимся, шевелящимся, и выглядело нечто на другом берегу. Пусть оно и напоминало очертаниями человеческую фигуру.

Поначалу он не испугался. Государеву наставнику при дворе положено было оберегать императора от всякой нечисти. Поступай он иначе, Синдзэй никогда бы не достиг нынешнего своего положения. Но сам он не верил ни в демонов, ни в оборотней, ни в сглаз, нив порчу. Блуждающие мертвецы, ставшие гневными духами, те, вероятно, существуют, в это верят даже в просвещенной империи Сун. Но они являются лишь в ночном мраке, а сейчас ведь день, холодный, но солнечный зимний день.

Белая фигура в тени деревьев становилась все плотнее, бледное лицо, обращенное к монаху, обретало черты - и Синдзэй узнал его. Последний раз он видел эти черты, когда гниющая кожа сползала с костей черепа. Отрубленная голова была выставлена на пике посреди столицы на всеобщее посмеяние, и вороны выклевали глаза, которые льстецы называли самыми прекрасными в стране.

Сейчас на дне этих глаз что-то поблескивало.

Больше монах не стал вглядываться. Со сдавленным криком он бросился прочь. В этот миг он даже не задумался о том, чтоб прочесть молитву, которая наверняка отогнала бы мертвеца. Сердце колотилось так, что ребрам было больно, и ноги несли сами, куда-нибудь подальше, туда, где можно спрятаться. Он не стал искать землянку, где скрывался, ибо это требовало неких умственных усилий. Но некое чутье привело его к пещере под скальным козырьком. Внутри, когда монах заглянул туда, он не увидел ничего. А ничего - это хорошо. Если нечисть является при ясном солнце, то убежища надо искать во тьме.

Он прополз внутрь, и остановился лишь когда свод позволил сесть и разогнуться. И воззвал к будде Амиде. Молитва прояснила сознание, он снова был способен мыслить.

Надо переждать, хотя здесь очень холодно. Ищейки Минамото не найдут его здесь, а мертвые глаза не увидят.

Если они вообще были, эти мертвые глаза...

Нужно рассуждать трезво. Синдзэя измучен от голода, холода и недосыпания. А страдания тела, даже у тех, кто наделен силой воли, могут вызвать видения. Мертвец выбрался из глубин памяти, и никак иначе.

Четыре года Синдзэй не вспоминал о нем, как не вспоминал о тех сложностях, что уже разрешились и не требовали внимания.

А сейчас словно наяву увидел, как Аку Сафу, Злой Левый министр торжественно шествует по переходам дворца - в тяжелых придворных одеждах, высокой чиновничьей шапке, с веером в руках. Пудра, сурьма и помада призваны подчеркнуть природную красоту лица. Впрочем, почти все придворные белятся и красятся, некоторые даже носят женскую одежду, мерзость какая! Но худшей мерзостью был взгляд, надменный и презрительный, скользнувший по фигуре скромного монаха. А ведь Фудзивара Ёринага не имел никакого права смотреть на него так. Он, Синдзэй, принадлежит к тому же роду, носящему имя глицинии, он - Фудзивара Митинори!

Сотни лет Фудзивара были не просто опорой императорского дома. Они, по сути дела, и правили страной. Не только главные министерские должности принадлежали им, но все, сколько-нибудь значимые. Да, веками они процветали. Это и стало причиной упадка. Поле глициний, что означало их родовое имя, превратилось в лес. Фудзивара стало слишком много, должностей на всех не хватало. Некоторым приходилось сами добывать себе средства к существованию, кому мечом, кому книжными знаниями. Да и сами они выродились. Если подумать, что полезного для страны сделали министры Фудзивара в предшествующие столетия? Разве что добились эдикта, запрещавшего женщинам править. Да и сделали они это не для блага государства. Власть их зиждилась на том, что дом Фудзивара поставлял императорам жен. А если править будет императрица, кому они нужны?

Фудзивара Митинори принадлежал к захудалой ветви рода, ему с юных лет приходилось бороться за то, чтоб подняться наверх. Только благодаря острому уму и огромным книжным познаниям он преуспел. Когда он принял иноческий сан, карьера пошла лучше, но все равно, Синдзэю было уже за пятьдесят, когда он получил должность при дворе.

Ёринага стал министром в семнадцать лет.

Да, он также получил блестящее образование и имел широкие познания по части конфуцианского канона и китайских классиков. Но он был из главного дома Фудзивара, его отец и брат занимали высокие должности. Однако это было не единственной причиной возвышения Ёринаги. Быть может, даже не главной.

Выродились не только Фудзивара. Выродился и сам императорский дом. Но потомки Аматэрасу не довольствовались безбедной жизнью, предоставленной им Фудзивара, и всевозможными увеселениями. Они хотели вернуть себе настоящую власть. Император Сиракава придумал, как это сделать. Старый хитрец создал новую систем у, в которой правящий император, отрекшись от престола, становился иноком, но не уходил от мира. Правящий император, как и прежде, был игрушкой Фудзивара. Император-инок, как упоминалось, был независим. Ну, почти.

Эта хитрость работала, она сработала бы еще лучше, если бы императорский род не был столь сластолюбив.

Императором при Сиракаве был его внук Тоба. Старик отдал ему в жены свою воспитанницу. Ни от кого не было тайной, что императрица Сисё была любовницей Сиракавы, и сын ее Сутоку был зачат от него. Старому негодяю было не впервой подкидывать своих выродков в чужие семьи, одним из таких, поговаривали, был и Тайра Киёмори.

Тоба не был слеп и глух. И возненавидел Сутоку. К тому времени, как Сиракава умер, а Сутоку стал императором, новый император-инок Тоба провернул свою интригу. Он убедил Сутоку отречься от престола в пользу своего сына-младенца. Но когда тот последовал совету, Тоба устроил так, чтоб наследником избрали его собственного сына Коноэ, рожденного другой женой. Сутоку был в ярости, но ничего не мог сделать.

В это время при дворе появился молодой Ёринага. Тогда его еще не называли Аку Сафу, но сравнивали его с царственным пионом, так он был красив. Настолько красив, что Тоба, который и до того, и после в постели предпочитал женщин, не устоял. И началось возвышение Ёринаги.

Тому недостаточно было оставаться лишь фаворитом императора - иначе он до сих пор был бы жив. Нет, он хотел стать одним из великих министров прошлого, какими были Фудзивара минувших веков. Реформатором, да, во имя всех домов преисподней!

К тому времени, когда Синдзэй появился при дворе, Ёринага занимал одну из высших должностей в государстве- садайдзина, левого министра. Ему было под тридцать, он давно уже не был любовником Тобы. Ему это и не было нужно - так он понимал. Помимо стареющего императора -инока, в стране были и другие императоры. Ёринага постарался обеспечить себе поддержку и здесь - он породнился с Сутоку, женившись на его свояченице, а дочь свою отдал за малолетнего Коноэ. Все это должно было обеспечить ему в дальнейшем незыблемую власть и возможность продвигать свои реформы. Если бы худшим врагом Ёринаги не был он сам.

С юных лет восхваляемый, он привык всех превосходить - умом, знатностью, красотой, и был невыносимо горд и надменен, на окружающих смотрел как на пыль под копытами вола, влекущего его карету. Само собой, окружающие стали платить ем враждебностью. Со временем Ёринагу не называли иначе как Аку Сафу, Злой левый министр. Тот об этом знал, но презирал противников. Нужно быть глупцом, чтоб не воспользоваться этим. Синдзэй глупцом не был.

Императором звался Коноэ, но власть по-прежнему была у императора-инока, Тобы. Несколько лет ушло у Синдзэя, на то, чтоб сделаться для Тобы незаменимым. Тот старел, хворал, но по-прежнему был сластолюбив. Теперь его фавориткой была танцовщица Тамамо-но маэ. Будучи все время рядом с императором-иноком, она могла помешать планам наставника. Синдзэй объявил, что Тамамо-но маэ виновна в болезни Тобы, ибо она на деле злокозненная лисица-оборотень.

Императрица поддержала Синдзэя, и напуганный Тоба велел изгнать гадкую кицунэ. По столице поползли слухи, что разоблаченная праведным наставником, кицунэ превратилась в камень.

Найти камень подходящих размеров было довольно трудно. С девицей все вышло гораздо проще. И Синдзэй даже не потрудился узнать, где верные послушники оставили ее тело.

Да, от кицунэ избавились, но здоровье Тобы не улучшилось, совсем наоборот.

А потом умер хилый, слабый здоровьем Коноэ.

И тут Синдзэй нанес удар, к которому история с кицунэ была лишь подготовкой.

Всему виной, и болезни императора инока, и внезапной смерти Коноэ - черная магия, сглаз и порча! - заявил он. И представил императору-иноку куклу в императорских одеждах, в которую были вбиты гвозди. Эту куклу, благодаря явленному наставнику видению, нашли в поместье Аку Сафу!

В единый день бывший уже садайдзин лишился всех своих должностей и придворного ранга, и оказался под домашним арестом.

Ясно было, что небеса поддерживают замыслы наставника.

Нужно было избрать нового императора. Казалось бы, в чем сложность, в императорском роду достаточно принцев. Но как раз это сложности и создавало. Собравшиеся у одра умиравшего Тобы министры продвигали свои кандидатуры. Императрица, ранее во всем послушная наставнику, вдруг возжелала видеть на престоле свою старшую дочь, и находились такие наглецы, что ее поддерживали, как будто не существовало эдикта, запрещавшего женщинам править. Поднял голос забытый всеми Сутоку. Он требовал, чтоб его сыну, обманом устраненному от наследования, вернули положенный императорский сан. Виданная ли дерзость! Синдзэй приложил все силы, чтоб Сутоку не допустили во дворец, а императором избрали его кандидата - принца Масахито - не чтобы дурачка, но юношу, не блещущего способностями, как раз такого, как нужно.

Уже почти в агонии, ослепший Тоба утвердил решении Синдзэя, и принц Масахито стал императором Го-Сиракава.

Обезумевший от ярости Сутоку бросился к своему свояку Ёринаге, и вместе они состряпали заговор, чтобы свергнуть Го-Сиракаву. Это было нетрудно предвидеть, даже если бы у Синдзэя не было соглядатаев. К этому времени Синдзэй заручился поддержкой воинских родов, главным образам Тайра. Более того, Синдзэю удалось переманить на свою сторону Ёситомо, наследника дома Минамото. Традиционно Минамото поддерживали дом Фудзивара, а в последние годы именно Ёринагу. Болтали, будто один из младших братьев Ёситомо был любовником Аку Сафу, Синдзэй не помнил, который, да какая разница. Этот мятеж входил в планы наставника. И он случился.

Признаться, все прошло не так гладко, как должно - род Тайра также раскололся, там родня тоже сражалась с родней, но в целом все закончилось удачно. Мятеж был подавлен, Го-Сиракава покорен, и Синдзэй стал утверждать свою власть. Первым делом он показал, как следует поступать с преступниками. Казнить бывшего императора было нельзя. Поэтому Сутоку отправили в бессрочную ссылку, в провинцию Сануки на южном острове Сикоку. В бессильном бешенстве тот сыпал проклятиями, и обещал, что все они поплатятся - и императорский дом, и Тайра, но в первую очередь предатель Ёситомо. Но сделать ничего не мог.

Тем из Тайра и Минамото, кто сражался на стороне мятежников, отрубили головы. Страна еще не видела таких казней, но следовало устрашить недовольных. Конечно, Хэйан еще не созрел до обычаев цивилизованной и культурной империи Сун, где в таких случаев уничтожали преступные роды целиком, но в данном случае это было неудобно.

Один только Аку Сафу, проклятый Аку Сафу, казалось бы, избежал этой участи, посмев погибнуть в бою. Но никто не сможет избежать наказания, если его задумал Синдзэй. Он приказал людям Тайра вырыть труп из могилы, разрубить на куски, а голову выставить посреди столицы на всеобщее посмеяние.

Итак, все было улажено, и четыре года великий наставник Синдзэй правил страной. Но он не собирался успокаиваться. В одном Сутоку был прав - с Минамото Ёситомо следовало разобраться.

Тогда, четыре года назад, великий наставник решил испытать преданность своих соратников и приказал им лично казнить мятежных родичей. Верный Киёмори так и сделал. Но Ёситомо не смог снести головы отцу и братьям, мог лишь лить слезы, как баба, и приказал свершить казнь старшему вассалу. Сразу стало ясно - доверять Ёситомо нельзя. Тогда у Синдзэя и возник план, как избавиться от проклятого Минамото. Но торопиться не следовало. Подлый Го-Сиракава попытался вести свою игру. Через два года после смуты Хогэн он отрекся от престола в пользу своего малолетнего сына Нидзё, став, как он полагал, независимым от Синдзэя. Как же! Теперь наставник мог избавиться от двоих единым ударом. И они, как в прошлый раз, дадут для этого превосходный повод. Как ему сообщили, пока связь с городом не прервалась, мятежники заняли дворец. Интересно, они убили Нидзё, или Го-Сиракава все же воспрепятствовал?

Ничего. Они слишком глупы, чтобы удержать захваченную власть. А после их гибели никто не посмеет...

Он поднял голову, и дыхание у него перехватило.

Мертвый Аку Сафу стоял перед ним. Синдзэй был так занят своими мыслями, что не заметил его появления. Несмотря на сумрак, его можно было хорошо рассмотреть. Одежда на мертвеце была старая и ветхая, похожа на монашескую, но сильно износившуюся. Сквозь дыры виднелась бледная плоть, и те, кто прежде ее вожделел, теперь бы вряд ли на нее польстились. И не потому, что она была гниющей, вовсе нет, вполне чистой. Но какой-то истончившейся, словно готовой истаять в любой миг. Кое-где на коже виднелись полосы, напоминавшие толстые грубые стежки. Глазницы не были пусты, но в том, что их заполняло, нельзя было различить зрачков. Он заговорил - и голос, то, что заменяло ему голос, был страшнее всего. Не способный произносить слова, раздирающий душу звук.

Затем он протянул руки и это заставило окаменевшего от ужаса монаха сорваться с места. У мертвеца росли ногти, вернее, когти, и они способны были растерзать не душу, а плоть.

Монах метнулся к выходу из пещеры. Нельзя, нельзя больше оставаться на горе! Нужно спуститься в город, там наверняка есть храмы, куда нечисть не смеет войти!

Но в городе могут быть люди Минамото...

Внезапная догадка кольнула его сознание.

А если Тайра медлят нарочно? Если Киёмори так и не простил наставника за то, что тот приказал ему своей рукой отрубить головы родичам...

Не может быть! Киёмори был всегда ему верен, и ставил верность наставнику выше кровного родства. Не зря Синдзэй сговорил своего сына с его дочерью, отвергнув более знатных невест. Да он и Тайра, говорят, не настоящий... Не может, не может быть, чтоб он использовал наставника, чтобы самому захватить власть!

Он оглянулся. Мертвый Аку Сафу шел за ним по склону, и голос его звучал, как тоскливый зов флейты. И словно бы в ответ из леса раздалось визгливое тявканье. Все-таки патрули с собаками...

Синдзэй оказался в ловушке.

- О будда Амида, - прошептал он, возводя взгляд горе. Но в небесах было пусто, лишь коршун чертил круги.

Небеса отвергли его при жизни. Но у него все еще есть нож. Воспользоваться им - и он будет отвергнут и после смерти. Но лучше это, чем быть разорванным псами или когтями мертвеца.

Ладони были мокры от пота, и лезвие скользило, когда он вонзил его в глотку.

Пока умирающий бился в агонии, мертвец не тронулся с места. А вот стайка лис - все же это были лисы, не псы, устремились к луже крови и принялись ее лакать.

Затем из леса вышла лиса побольше, и сделала молодняку знак уходить. Она же, раскинув все свои девять хвостов, уселась наблюдать за смертью того, кто убил ее дитя.

Когда все было кончено, она вновь исчезла в зарослях. Улетел в провинцию Сануки, что на южном острове Сикоку, и коршун, служивший глазами тому, кто заключил ради мести договор с силами тьмы. Ходячий мертвец побрел прочь от лежащего.

- Перерезал себе глотку? - спросил Минамото-но Ёситомо, когда ему принесли голосу Синдзэя. -Как баба?

Патрульные ограничились головой, мудро рассудив, что лисы и волки довершат остальное.

Ёситомо почти пропускает мимо ушей доклад, что захваченный император Нидзё сбежал из дворца, переодевшись в женское платье. Как баба, да. Это опасно, больше нельзя править от его имени.

- Это неважно, - говорит он гонцу. - Моя месть свершилась. - И, указывая на голову Синдзэя, приказывает: - Выставить среди столицы на общее посмеяние!

К городу с гор стягиваются войска дома Тайра. Пришел их час.

В моей избушке К востоку от столицы Я скрыт от мира. "Холмом уединенья" Прозвали это место. Кисэн-хоси

2. Свиток второй. Совсем другой монах

(Осака, 1190г., конец зимы) 

В общем верно. Но для появления души слишком мало времени. Я, по стечению обстоятельств, придерживаясь школы старшего советника с Четвёртой улицы, делал людей. Хотя они теперь аристократы, но если бы это узналось, то и сделавший человек, и сделанные люди, все исчезли бы, так что говорить об этом нельзя. Но вы и сами столько знаете, что я вас научу. Не возжигайте ладан, поскольку ладан обладает даром изгонять злых духов и собирать будд Чистой земли. Будды так глубоко не любят жизнь и смерть, что создать душу очень трудно. Не лучше ли возжигать благовония и молоко? И ещё, те люди, которые используют тайные знания возвращения души, не должны есть семь дней. Вот так делайте. Нисколько не отходя от этого", ― так сказал. Однако Сайгё стало казаться, что не хорошо это, и после он не стал делать.

"Сэндзюсё"

Они никогда не встречались раньше - монах и хозяин поместья, хотя приходились друг другу родственниками, причем как с отцовской, так и с материнской стороны. Но с отцовской, а именно она считается главной, родство было уж очень дальним. Оба из разных ветвей дома Фудзивара. И было их много, этих ветвей. Раньше они оплетали столицу и дворец. Эти разнообразные глицинии - Сайондзи, Сато, другие славные ответвления. Куда ни плюнь, попадешь в Фудзивара, шептали злопыхатели.