Намбандзин (СИ)

— Наверное, в Кёто. Просмотрю вашу столицу. Может, наймусь там к кому-нибудь.

— А не хочешь послужить у нас, обучить моих земляков стрельбе из ару-ке-базу? (Так мои подчиненные вслед за мной называли аркебузу, а все остальные — тэппо (железная палка)). Будем платить по кобану в месяц, как даймё, — предложил мой заместитель, теперь уже бывший.

Когда нет выбора, любое предложение кажется интересным.

9

Деревня Каваи располагалась в маленькой долине между гребнями горы. Туда вела всего одна дорога, и на входе постоянно дежурил караул из трех человек днем и пятерых ночью. Находились они на крутом склоне отрога в деревянной будке, напоминающей ласточкино гнездо, откуда хорошо были видны подходы к долине. Саму деревню защищали ров шириной метра четыре, заполненный водой, которую приносил ручей со склона горы, и оштукатуренная, деревянная стена высотой метра три, возведенная по краю вершины холма неправильной формы с почти вертикальными, специально срезанными склонами высотой от пяти до восьми метров в разных местах. Еще бы построили тэнсю, и я бы решил, что передо мной замок богатого самурая. Единственный вход был по каменно-деревянному тоннелю с дырами-убийцами в верхнем своде в приземистой и широкой башне, в которой в светлое время суток дежурили пятеро стражников, а в темное — в два раза больше. Внутри располагались, разделенные узкими улочками, одноэтажные и двухэтажные, оштукатуренные дома из дерева и бамбука с высокими крутыми крышами из рисовой соломы. Как позже узнал, что на вторых этажах хранили зимой яйца тутового шелкопряда. В дальней от ворот части поселения, возле дома главы клана Каваи Аки — старика с подслеповатыми глазами, который редко выходил на люди — была небольшая площадь, на которой с трудом помещались все мужчины деревни. Наверное, получил родовое имя по деревне, но не исключаю и противоположный вариант.

Рядом с холмом находились каменистая площадка для тренировок с вкопанными деревянными столбами разной толщины и конструкции, выполнявших роль самых разных тренажеров, и несколько маленьких полей, на которых сейчас росли овощи, а на одном, длинном и узком, расположенном на террасе на склоне горы возле ручья — хлопок. Даже трех урожаев в год с такой маленькой площади не хватит, чтобы прокормить всех жителей деревни. Здесь холоднее, чем в долине, рис, наверное, не растет, и больше двух урожаев вряд ли соберешь. Поэтому сельским хозяйством занимались женщины, а мужчины охраняли деревню и тренировались, чтобы наняться на службу к богатому человеку и заработать на пропитание. Детей начинали обучать лет с пяти-шести, но уже сразу после рождения резко и неритмично качали в подвешенных к перекладине корзинах-люльках, чтобы вестибулярный аппарат привыкал к перегрузкам, а двух-трехлетних отправляли спать на дерево, чтобы научился контролировать свое тело во сне. В Японии были, есть и будут самые разные табели о рангах (даны, пояса…), поэтому мужчины делились на рядовых (гэнины), сержантов (тюнины), которые командовали небольшими отрядами, и офицеров (дзёнины). Последних было трое: глава клана и два его помощника чуть помоложе. Они договаривались с «клиентами» и назначали, кто, где и кем будет служить или какое задание должен выполнить. Заработанные деньги или продукты распределялись поровну между всеми семьями деревни. Исполнители получали больше.

У меня не было планов задерживаться в этой дыре. Собирался обучить аборигенов стрельбе из аркебузы, подтянуть японский язык, получить деньги и отправиться дальше. Когда мы приблизились к тренировочной площадке, на которой шло довольно интенсивное обучение нескольких групп, набранных по возрасту, я подумал, что раз судьба занесла меня сюда, то, наверное, не просто так.

— Данзё, я хочу изменить условия договора. Мне не нужно золото. Расплатитесь со мной тем же: я научу вас стрелять, а мы меня — всяким вашим навыкам, — сказал я своему спутнику, с которым во время многодневного путешествия наладил хорошие отношения.

— Я не вправе принимать такие решения, — сообщил он.

— Знаю. Объяснишь вашим старшим, что я взамен научу не только стрелять из аркебузы, но и делать хороший порох и хорошее оружие, — предложил я.

— А это плохое оружие⁈ — показав аркебузу, удивленно произнес он.

— Это кухонный нож, а я научу вас делать катаны и умело пользоваться ими, — усмехнувшись, привел я сравнение.

— Тогда тебе нельзя пока входить в деревню. Подожди возле ворот, пока я сообщу о твоем предложении дзёнинам, — церемонно поклонившись, пообещал Като Данзё.

Наверняка все обитатели деревни знали, что к ним идет намбандзин, и уже видели европейцев, но это не помешало им разглядывать меня, как диковинного зверя, но относились с почтением, не щупали и зубы не заставляли показывать.

Судя по тому, как быстро вернулся Като Данзё, уговаривать старших товарищей не пришлось. Меня поселили в небольшом домишке неподалеку от ворот. Судя по затхлому запаху, в нем давненько никто не жил. Предполагаю, что это был гостевой дом для деловых партнеров, прибывавших на переговоры. Видимо, случалось это очень редко, дзёнины сами ездили к клиентам. Спал я на жестком татами, укрываясь толстой дерюгой. Меня обслуживала старуха из соседнего дома. У нее было важное достоинство — говорила только тогда, когда без слов уж совсем никак. Да и о чем говорить с каким-то намбандзином⁈ Утром и вечером старуха приносила еду и воду для мытья и раз в неделю обстирывала. Пища была в основном вегетарианская с редким добавками в виде пресноводной рыбы. Мне такая не шибко нравится, поэтому часто охотился и сам запекал добычу на углях. Варить ее было не в чем. Может, у кого-то из деревенских все-таки имелся бронзовый котел, но я не видел, а сами не предлагали, и мясо у меня не брали: не кошерная для них пища. Ел я, сидя на раскладном стуле, какие любят японские полководцы во время сражения. Им не положено махать катаной и погибать. Они сидят на вершине холма и наблюдают представление, как зрители с галерки. Хотя иногда встречаются непрофессионалы, которым при попадании в плен приходится совершать ритуал сэппуку.

Это торжественное название харакири, причем ковыряния кинжалом в кишках может и не быть, хватает одного прикосновения в районе живота, и в этот момент лучший кореш пленника сносит ему голову катаной, причем так, чтобы она повисла на недорубленном куске шеи. Если голова коснется земли, покойник будет посмертно опозорен, и если не поцарапает живот, то это не ритуальное самоубийство, а тоже стыд и срам. Правда, не думаю, что убитый будет сильно и долго огорчаться по этому поводу.

Почти все время с раннего утра и до позднего вечера я проводил на площадке для тренировок. Первую половину дня аборигены учили меня, вторую — я их. Мне помогал Като Данзё, который быстрее и доходчивее — кулаками — вбивал навыки ученикам.

Первый этап моего обучения состоял из физической подготовки. Меня учили бегать, прыгать в высоту и длину с шестом и без него или с помощью небольшого переносного трамплина, ползать по-пластунски на дистанцию пара километров, бесшумному движению по лесу, полям и дорогам, в помещениях боком, чтобы контролировать ситуацию в обоих направлениях, маскировке, рукопашному бою. Поскольку я занимался в молодости каратэ, многое уже знал, что сильно удивило моих наставников. Они-то были уверены, что эти знания передаются только внутри кланов из поколения в поколение. Предлагали освоить местный вариант дельтаплана из вощеного многослойного шелка и рисовой бумаги, но я отказался. Боюсь высоты. Хватит мне лазания по стенам, отвесным горным склонам и высоким деревьям с помощью сюко (лазательных когтей для рук) и ашико (для ног) и без них.

Во время второго этапа меня обучили пользоваться самым разным оружием, начиная с обычного камня и палки и заканчивая нагинатой («длинный меч», местный вариант глефы — полуметровый изогнутый клинок разной формы на рукояти метра полтора-два). Многим холодным оружием я владел не хуже аборигенов, каким-то — катана, кинжал, копье — лучше и обучал их, а местные изобретения осваивал, так сказать, с нуля. В число последних входили хаси (палочки для еды); сюрикэн, который имел разную форму, чаще заточенной монеты, шпильки для волос или дротика длиной сантиметров десять-двадцать и весом около ста грамм, чем звезды; нунтяку (нунчаки, короткий ручной цеп), с которыми у меня не сложились отношения в будущем; кама (серп) и его модификация кусарикама (с прикрепленной к рукояти цепью, на конце которой гирька); соломенная шляпа с вплетенными по ободу лезвиями; тэссэн (складной веер с острыми спицами); какуте (перстень с одним или несколькими шипами, направленными внутрь, а перед нанесением удара — наружу); фукибари (духовая трубка); неко-те (наперстки с когтями — вариант сюко, которое тоже использовалось, как оружие); макибиси (металлические шипы, один из которых при падении всегда направлен вверх, чтобы проколоть стопу человека или копыто лошади; на Руси назывались чесноком); араре (шарики диаметром два-три сантиметра с длинными иголками, разновидность макибиси, которые по несколько штук швыряли в лицо или использовали для поджогов, обернув горящей промасленной тряпкой и броском втыкая в стену или потолок); тэккэн (кастет). В общем, все это оружие было маленьким, легко спрятать, или похожим на бытовые, сельскохозяйственные предметы, не вызывающие подозрения. Также меня научили делать яды из подручных материалов и пользоваться ими. Во время изготовления из местной ядовитой жабы я чуть не убил сам себя.

Дальше был курс маскировки, организации засад, внезапных нападений и последующего отхода. Меня учили избавляться от погони, в том числе принимать неестественную позу умершего, а если уж попался, умей освободиться от пут и сам свяжи человека так, чтобы не смог сбежать. Но в плен лучше не попадать. Самураи уничтожали синоби с особой жестокостью. Медленное опускание в сосуд с кипящей водой было заключительным пунктом пыток, до которого доживали не все.

Меня учили слышать звуки, недоступные уху обычного человека, отличать один от другого, вплоть до разницы между хрустом ветки под ногой, лапой или копытом. Меня учили видеть то, что не замечают другие, и не обращать внимания на то, на что пялились все. Меня учили слиться с толпой, стань никем, в первую очередь не похожим на человека, представляющего опасность. Превратись в крестьянина, идущего на городской рынок, фокусника, музыканта, монаха… Ты гладкое зеркало, которое отражает все предметы, но не обнаруживает себя. В тебе видят своё отображение и не обращают внимания на зеркальную поверхность. Растворись в окружающем мире, стань его самой неприметной частичкой. Избавься от всех чувств и перестань думать. Ты ничто, тебя нет. Такое состояние называется мусин (вне разума).

При моей нетипичной внешности маскироваться было очень сложно. Подходил только образ католического монаха. Кстати, синоби, которых в будущем назовут ниндзя и сделают чуть ли не мифическими существами, не носили черные одежды, разве что могли ночью использовать темную и мазать лицо и руки сажей.

Следующим этапом была психологическая подготовка. Меня учили использовать годзё — пять состояний противника: трусость, горячность, лень, тщеславие, добродушие. На каждый случай была своя программа поведения. Также узнал, как могут помочь в деле пять вредных желаний человека: голод, жадность, гедонизм, сексуальную озабоченность, гордыня. С неприятным удивлением сделал вывод, что некоторые когда-то были использованы против меня в далеких отсюда местах.

Был еще один уровень — что-то типа духовного просветления, осилив который становишься дзёнином. Мне сказали, что не дорос еще, походи сперва в гэнинах и тюнинах.

В свою очередь я, как обещал, не только научил стрелять из аркебузы, но и наладил изготовление пороха хорошего качества. Если раньше местного зелья в ствол засыпали примерно на два веса пули, то мой шел один на одну. Делал порох из калийной и известковой (кальциевой) селитр. Первую привозили из Индии, поэтому было ее мало и стоила дорого. Производство второй наладили рядом с деревней. По моему указанию в непригодных для посевов местах были сооружены селитряницы — ямы под навесом, которые наполняли смесью экскрементов, падали, кухонных отходов, щепок, соломенной трухи и известняка. Полученную калиевую селитру, смешав с древесной золой, разводили в воде в глиняных кувшинах и нагревали. После того, как выпадал осадок из солей кальция, жидкость сливали, выпаривали и на выходе получали калийную селитру. Я рассказал, из какого дерева (ива, крушина) получается лучший уголь, в каких пропорциях надо смешивать его с серой и селитрой (три-два-пятнадцать), как замачивать, а потом дробить бронзовым молоточком, сушить и зернить. Также наладил изготовление гранат из керамических шаров с носиком, который сужался кверху, чтобы горящий фитиль при ударе проваливался внутрь. Наполняли смесью пороха и круглых твердых камешков, как поражающих элементов. Еще делали пули из свинца с железным сердечником и вмятиной в задней части, чтобы малехо расплескивались при выстреле, лучше вминались в нарезы и закручивались вокруг своей оси, благодаря чему повышалась точность. Параллельно были изготовлены в Кёто, где сейчас лучшие литейщики, два бронзовых ружейных метровых ствола калибром двадцать миллиметров с нарезами внутри и мушкой и прицельной планкой сверху. Деревенские мастера под моим руководством сделали для них приклады, цевья, кремневые замки, полки и курки и соединили все вместе. В итоге у нас появились два приличных дальнобойных мушкета. С расстояния в двести шагов (примерно полторы сотни метров) оба пробили насквозь типичный кожаный панцирь самурая и деревянную мишень из досок толщиной сантиметра полтора, на которую был надет. Доспех был пожертвован главой клана Каваи Аки, который по такому случаю доковылял до стрельбища. Аборигены уже привыкли к громким звукам стрельбы, но моя точность и пробивная сила пули из мушкета поразили их.

— С какой дистанции ты сможешь убить самурая в доспехах? — поинтересовался дзёнин.

— С вдвое или даже втрое большей, если попаду, конечно, — ответил я и подсказал: — При двух стрелках шансы поразить цель удваиваются.

— Сможешь показать в деле? — спросил Каваи Аки.

Я давно ждал этот вопрос. Если выполню задание, стану членом клана, а это уже другой уровень отношений.

10

Теплым мартовским днем по грунтовой дороге, петляющей между холмами, двигались четверо крестьян, которые несли в паланкине католического монаха, одетого в черную рясу и с черной широкой конусообразной соломенной шляпой на голове, надвинутой на глаза. Носильщики устали, поэтому шли неторопливо. Пассажир не подгонял их. Наверное, заснул, но не разглядишь, потому что шляпа закрывала лицо. Встречные крестьяне и торговцы поглядывали на них без особого интереса. Такие процессии стали частым явлением на японских дорогах. Все знали, что намбандзины в черном денег не имеют, живут на подаяния, и оружия тоже, потому что воюют языком в самых неожиданных местах.

Перед очередным поворотом дороги, огибающей длинный холм, густо поросший деревьями и кустами, процессия остановилась. Католический монах выбрался из паланкина, вышел на обочину и начал отливать. Делал это довольно продолжительное время. Видать, натерпелся. Как только на открытом участке дороги не осталось других путников, намбандзин и крестьяне шустро юркнули в кусты, где разобрали из паланкина оружие и начали бесшумно подниматься на вершину холма. Пройдя до дальнего конца ее, остановились. Оттуда был прекрасный вид на дорогу, которая в этом месте делала очередной поворот и метров пятьсот шла прямо.

Я показал «крестьянам», где проредить кусты, где сделать две лежки из наломанных веток и сухой, прошлогодней травы. Мы с Като Данзё опробовали обе, убедились, что ничто не закрывает обзор, что будет прекрасный вид сверху на дорогу, по которой цель будет двигаться прямо на нас. Утром солнце будут у нас за спиной, не помешает нам прицелиться и ослепит врагов. После чего, оставив одного наблюдателя на вершине, спустились немного по противоположному склону, где и обосновались. Ждать придется долго, поэтому мои спутники сели на землю и начали тихо обсуждать деревенские дела, а я размялся, отработав несколько ката (бой с тенью) из каратэ (пустая рука), которого пока нет и в помине.

У обитателей деревни Каваи есть свои комплексы упражнений для тренировок по рукопашному бою, довольно простенькие, лишь отдаленно похожие на те, что я буду осваивать в Одессе и шлифовать в Москве в двадцатом веке, поэтому предложенные мной с удовольствием переняли. То есть я вернул японцам то, что когда-то позаимствую у них. Впрочем, пока что рукопашный бой не в цене у аборигенов. Катана или лук намного эффективнее. Это синоби приходится иногда махать пустыми руками, потому что не везде можно появиться с оружием, даже замаскированным под бытовой предмет.

На Японских островах сейчас типичная феодальная раздробленность. Юридически все земли принадлежат императору, который сейчас настолько слаб, что подчиненные плевать на него хотели. Каждый владелец одной или нескольких деревень, полученных его предками во временное пользование, теперь считал их своими и пытался расшириться. Даймё были всего лишь одними из них, только более богатыми и сильными. В отрядах (армиях) насчитывалось от нескольких десятков до нескольких тысяч воинов, так сказать, по кошельку, то есть по запасам риса, доспехов и оружия. Примерно десятую часть составляли самураи, а остальные — асигару из крестьян, рыбаков, ремесленников и всякого сброда. Каждый феодал сам решал, с кем и против кого воевать, поэтому боевые действия шли постоянно во всех провинциях. Как следствие, всем нужны были синоби, которые помогали решить проблему с меньшими затратами.

Наша группа называется ватари-суппа. Второе слово можно перевести, как прозрачные, то есть невидимые, волны, а первое, что наняты они для выполнения конкретного задания. Есть еще какаэ-суппа, которые являются подразделениями регулярной армии даймё и, чтобы не вздумали переметнуться, отдают свои семьи в заложники. Мы должны уничтожить богатого самурая, который решил стать еще круче за счет соседей. Наняла нас его очередная жертва, проигравшая в бою и согласившаяся усыновить победителя, которому после смерти «папаши» перейдет по наследству вся земельная собственность. «Сводные братья», если не скончаются скоропостижно, что случается очень часто, станут обычными, безземельными самураями на зарплате или ронинами. Утром наша цель проследует по дороге к своим будущим родственникам для совершения обряда усыновления и подписания договора о наследовании. Если не доедет, клану Каваи будет хорошо заплачено. Сколько именно, знают только дзёнины. Это могут быть не только деньги или рис, но и услуги. Допустим, при визите к какому-нибудь влиятельному лицу включить в свою свиту людей клана, чтобы смогли выполнить задание с намного большей оплатой.

Ночь прошла спокойно. Я спал в паланкине, а мои спутники на ложах из веток и травы, карауля по очереди. Утро выдалось туманным. Нам пришлось спуститься ниже по склону, чтобы не пропустить цель. Растительность здесь была жиже и шансов унести ноги меньше. Видимо, наш объект тоже не рискнул ехать при плохой видимости, потому что появился после того, как выглянуло солнце и задул ветерок, разогнавший туман. Мы к тому времени вернулись на вершину. Это был отряд из пары сотен воинов, который передвигался почти во всю ширину дороги, выдавливая встречных прохожих на обочину. Асигару-копейщики шли впереди, асигару-лучники сзади. Между ними скакали на мелких меринах десятка два самураев. Они окружали со всех сторон своего господина, который следовал как бы в центре лошадиного каре. На нем был черный шлем с приделанным спереди золотистым полумесяцем рогами вверх и верхней золотистой полумаской с выступающим, длинным носом, похожим на птичий клюв. Доспехи, кожаные или металлические, покрыты красновато-черным лаком, который отблескивал на солнце. Ни лука, ни копья, только две катаны, длинная и короткая, засунутые слева за кожаный пояс.

Первое задание могло стать и последним, если промажем, поэтому я подпустил цель метров на сто, передовой отряд асигару уже подходил к повороту, и тихо скомандовал Като Данзё:

— Огонь.

Щелкнули кремневые замки. Не знаю, изобрели ли их уже в Европе, но в НИхоне уже есть, благодаря мне. Два выстрела прозвучали практически одновременно. Клубы густого черного дыма повисли в воздухе пред нами, рассеиваясь слишком медленно. Всё-таки я разглядел, что наша цель прижала обе руки к животу и начала медленно клониться влево. Значит, как минимум, одна пуля попала в цель. Два самурая подъехали к раненому с боков и схватили за плечи, не давая упасть. При этом и они, и другие всадники дружно и громко орали, показывая в нашу сторону, где напротив лежек дотаивало черное облако.

— Уходим, — тихо приказал я.

Мы с Като Данзё подхватились и быстро побежали вниз по склону. Я пропустил напарника вперед, чтобы не петлять, потому что вчера наши соратники натоптали ложных троп, которые пересекались, возвращаясь к вершине, чтобы запутать преследователей. Внизу у дороги нас ждал паланкин, в который сложили мушкеты и сверху полулег я. Четверо безобидных крестьян вынесли его на дорогу и неторопливо зашагали в ту же сторону, куда ранее направлялся отряд. Минут через пять из-за поворота появились восемь самураев, которые поскакали было за нами, но потом вернулись к холму, чтобы не упустить метких наемных убийц. Монах-намбандзин не тянул на эту роль.

11

Не знаю, числился ли я гэнином, но после успешного выполнения задания стал тюнином. Меня теперь приглашали на советы командиров, во время которых говорили медленно, чтобы понимал хотя бы малую часть сказанного.

Наш клиент Акияма Укёдаю, щедро заплативший за убийство, захватил владения и переманил на свою сторону почти всех самураев покойного. Стать ронинами решили только родственники погибшего. Их бы все равно не взяли, потому что отомстить за родственника — любимое занятие у нихондзинов. Благодаря сильно увеличившемуся достатку, появилась возможность поквитаться и с другими обидчиками. Нам поступило от Акиямы Укёдаю сразу несколько заказов, один из которых взялся выполнить я.

Кёто (теперь я не сомневался, что это будущий Киото, потому что место расположения приметное, не перепутаешь) до недавнего времени назывался Хэйан (Столица мира и спокойствия). Он был заложен по строгим рекомендациям фэншуя и по китайской системе шахматной доски во впадине между гор, вытянутой с севера на юг примерно на пять с половиной километров и с востока на запад на четыре с половиной. Восточной его границей была река Камо, западной — Кацура. В центре северной части находился дворец правителя Нихона. От главных его ворот, которые назывались Красный феникс, на юг до Крепостных ворот шел проспект шириной восемьдесят четыре метра, разделявший город на районы укё (правый) и сакё (левый). В каждом был свой буддийский монастырь и рынок. Остальные проспекты были шириной двадцать четыре метра, а поперечные улицы — двенадцать. Они делили половины на прямоугольники, которые назывались бо(сектор) и дзё(полоса), состоявшие каждый из четырех тё (квартал). Секторов было по четыре, полос по девять. На севере рядом с дворцом жили богачи, и эта часть называлась камигё (верхняя столица), на юге (семигё (нижняя столица)) — беднота, а между ними средний во всех смыслах класс, куда нам надо было проникнуть с оружием. Сделать это было не просто, потому что у Крепостных ворот нес службу отряд из пары сотен воинов, которые шмонали входящих и отбирали всё, чем, по их мнению, можно убить человека. Чаще всего оружием признавались предметы из металла, особенно золотые и серебряные. Впрочем, богатых самураев, следовавших с большой охраной, досматривать и обирать не рисковали.

Наш заказчик Акияма Укёдаю жилья в столице не имел и появляться там не собирался, чтобы не заподозрили в причастности к террористическому акту, поэтому нам самим надо было придумать, как доставить туда оружие. Я предложил использовать уже испытанный способ — паланкин с монахом-намбандзином, а группа исполнителей под командованием Като Данзё, у которого прозвище Тоби Като (Летающий Като) из-за удивительной прыгучести и любви к дельтапланам, трамплинам и прыжкам с шестом, прибудет туда налегке.

День был жарким. Даже под навесом в паланкине я сильно потел. Или от страха. Мне предлагали веер с острыми лезвиями, но я отказался. В городской охране может оказаться наблюдательный человек, и тогда мне не сдобровать. Обмахивался черной соломенной шляпой, которую использовал во время пеших прогулок. Волосы на темени у меня выбриты, как у католических монахов. Как ни странно, больше всего пота выступает именно там, постоянно вытираю маленьким хлопковым полотенцем.

Сразу вспомнилось, что в будущем у японцев не будет носовых платочков. Использовали одноразовые бумажные салфетки, несмотря на довольно таки истеричную борьбу за экологию, сохранение лесов. Сейчас у японцев для борьбы с по́том и соплями в ход идут пальцы и рукава.

Перед Крепостными воротами, покрытыми облезлой и когда-то белой, а сейчас посеревшей штукатуркой, образовалась очередь из желающих пройти досмотр и попасть в город. В основном это были крестьяне и ремесленники. Все ждали терпеливо. Так же будет и в двадцать первом веке, когда в Японии очередей станет больше, чем в СССР в годы застоя. Для меня очередь — это символ нищего и забюрокраченного социализма с человеческим лицом, а для японцев — богатого и упорядоченного капитализма со звериным оскалом. Я приказал носильщикам обойти голодранцев. Все-таки изображаю представителя Западной Европы, в которую очереди перебирались стремительно к моменту начала моих перемещений по эпохам, потому что там вздумали построить капитализм с трансгендерным оскалом. Сложив ладони у груди и якобы молясь, я с серьезным видом забормотал русские частушки. Когнитивный диссонанс помогал снять напряжение. Если найдут в паланкине оружие, придется отбиваться от численно превосходящего противника или, если повезет, убегать. Стражники с почтением поклонились мне и пропустили без досмотра.

Неподалеку от ворот по обе стороны проспекта стояли кучки людей. Это своего рода биржа труда. Если кому-то нужен был работник, приходил сюда и нанимал. Здесь свои услуги предлагали переселенцы, бродяги и крестьяне из деревень по соседству. Городские нанимались на рынках. Среди безработных стояли и члены моей группы, прошедшие через ворота рано утром. На вид — вылитые крестьяне, желающие в межсезонье подрубить немного деньжат. Богатые горожане предпочитали платить монетами, хотя могли и продуктами (товарами) дать. Попустив паланкин вперед, синоби во главе с Като Данзё потянулись за нами поодиночке и парами.

При идеальной планировке город был запущен. Улицы убирали редко и местами, обычно только радивые хозяева возле своего дома. Много пепелищ, на которых ютились переселенцы в шалашах из тростника, нарубленного на болотах, примыкавших к южной части столицы. Зато бродячие собаки и кошки не попадались. Чем больше голодных людей, тем меньше животных, причем не только голодных.

Добравшись до середины города, мы свернули направо, к рынку. По пути к нему остановились на безлюдном пепелище. Я зашел за кучу недогоревших бревен и отлил неторопливо, внимательно осмотрев место. Счел его подходящим для моей цели. За это время мимо паланкина прошли следовавшие за ним члены группы, получили из рук носильщиков оружие и разошлись в разные стороны.

Рынок был большой и многолюдный. В паланкине глупо было соваться туда, поэтому я слез и дальше пошел с одним из носильщиков в роли слуги. Сперва обменял золотые кобаны, заработанные у даймё Китабатакэ Харумото, на серебряные моммэ и медные моны. Затем отправился в дальнюю часть, где продавали рабов. После выполнения предыдущего задания Като Данзё сказал, что пора бы мне обзавестись женой, с чем я сразу согласился, и что мне поберут хорошую девушку из деревенских, от чего я сразу отказался. Ничего интересного, царапнувшего мое сердце в деревне не встречал. Тупенькая простушка мне не нужна. Решил сам поискать. Самураи вряд ли отдадут за меня свою дочь, поэтому оставались невольничьи рынки. По всему Нихону шла война, и разбойничьих шаек орудовало много, поэтому пленников, то есть рабов, было много и самых разных, а цены сравнительно низкие: крепкий юноша стоил около пяти бронзовых мон, девушка — около трех.

Я скользил взглядом по грязным людям в лохмотьях и со связанными руками, а порой и ногами, и обреченным или затравленным взглядом. Не то… Решил уже, что напрасно пришел сюда, когда услышал перепалку. Зеваки закрывали спорщиков, которые говорили слишком быстро и эмоционально, поэтому я не видел, кто с кем разбирается, и понимал только ругательства. У японцев, что сейчас, что в будущем, не принято проявлять бурные эмоции на людях. Чисто из любопытства подошел посмотреть на нарушителей моральных устоев общества.

Это были два пожилых мужчины. Судя по одежде, которая должна точно отражать социальный статус, не бедняки, но и не богатые. Скорее всего, низ среднего класса. Скандалили они из-за девчушки лет тринадцати-четырнадцати, одетой в грязное, рваное и великоватое кимоно. Наверное, ее более дорогую одежду забрали и нарядили в чужие лохмотья. Судя по холеным, незагорелым лицу и рукам, дочь самурая или богатого купца. Спорщики подняли цену на нее до хики. Больше денег у обоих, видимо, не было или жадничали, поэтому и выясняли, кому должна достаться. Торговец — полноватый тип со свежим косым, справа налево, шрамом на лбу — наблюдал за ними с довольной ухмылкой. Кто бы ни победил, он получит больше, чем предполагал.

Я заставил его улыбнуться еще шире, сказав громко:

— Заплачу за нее два хики.

Спорщики перекинулись еще тройкой ругательств, пока до них дошел смысл сказанного мной. Оба посмотрел на меня, как на недоразумение. Такой подляны от какого-то намбандзина они не ожидали. Среди зевак кто-то захихикал подленько.

— Ты продашь ее этому вот⁈ — возмущенно обратился один из спорщиков к продавцу.

— Любому, кто заплатит больше, — щеря уцелевшие, не больше половины, кривоватые зубы, ответил тот.

Я взял из кожаной сумки, которую нес слуга, две связки по десять бронзовых монет с квадратными дырками, протянул продавцу. Он ожидающе посмотрел на притихших спорщиков, но не дождался лучшего предложения.

— Она твоя, — забрав деньги, торжественно произнес продавец.

— Иди за мной, — сказал я девушке, после чего отправился в ту часть рынка, где продавали одежду и ткани.

С края продавали дешевую одежду с лотков и даже с циновок, расстеленных на земле. Дальше шли отсеки из густого бамбукового частокола, крытого тростником. В них продавали разные ткани в рулонах и готовую одежду. Мужская и женская сейчас не отличаются по крою. Одежда должна быть свободной, скрывающей недостатки фигуры. Никаких соблазняющих выпуклостей. Женская длиннее немного и из более ярких тканей с узорами. Запахивается вся направо. Налево — у покойника. Главное гендерное отличие — женщины, не считая крестьянок во время работы в жару на поле, не носят головные уборы, разве что капюшон накинут в плохую погоду. Наверное, чтобы видны были замысловатые прически, украшенные ленточками, цветами и утыканные спицами.

Я выбрал пару дзюбанов (нижний халат) и кимоно из хлопка, еще одно кимоно из сиреневого шелка, два красных оби (широкий пояс, который женщины завязывают на спине бантом), стеганную хлопковую хаори (куртка) и три пары таби (носки с отдельным большим пальцем), заплатив за все две серебряные моммэ. По пути к выходу приобрел за два мона пару лакированных деревянных гэта (туфли-табуретки) и пару соломенных дзори (тапки типа пляжных шлепанцев). Все это мой слуга донес до паланкина и сложил, привязав, на крыше паланкина.

Путь наш пролегал мимо облюбованного мной пожарища. Там опять остановились, и я сходил за кучу недогоревших бревен, принеся с собой под сутаной глиняную бомбу диаметром сантиметров двадцать. Она была набита до отказа зерненным порохом, к которому через узкий носик был подведен длинный фитиль из пропитанной селитрой, конопляной пряди. Я спрятал бомбу в куче головешек, присыпав и фитиль, только кончик с сантиметр длинной торчал наружу. Даже если кто-то через пару минут зайдет сюда, чтобы посмотреть, что здесь делал намбандзин, увидит в лучшем случае жиденький дымок, просачивающийся между головешками. Я поджёг фитиль, убедился, что горит медленно, но без проблем, и вернулся к паланкину, по пути молча кивнув Като Данзё, стоявшему на противоположной стороне улицы. Он молча кивнул в ответ и пошел к рынку.

Кстати, этот жест у японцев обозначает не только и не столько согласие, сколько подтверждает, что тебя услышали. Я сперва попадал впросак, думая, что японец соглашается со мной во всем, а потом выяснялось, что просто подтверждал, что слушает мою ересь. При несогласии с собеседником, не качают головой, а машут рукой из стороны в сторону. Отказываясь что-то делать, скрещивают руки перед грудью или лицом, а на близком расстоянии — указательные пальцы. Говоря о себе, японцы не тычут пальцем в грудь, как европейцы, а касаются кончика носа.

Рабыня позабавила стражников у Крепостных ворот, которые, уверенные, наверное, что не говорю по-японски, со смешками спрашивали друг у друга, зачем мне нужна девушка⁈ Как я понял, европейские проповедники уже заработали репутацию любителей мальчиков. Теперь мне стали понятны смущенные взгляды односельчан, когда я отказался от их девиц, и радостные улыбки членов моей группы, когда я сказал, зачем купил рабыню.

В этот момент и громыхнуло так, что почти все инстинктивно втянули головы в плечи. Стражники тут же забыли обо мне и девушке, уставились в ту сторону, где прозвучал взрыв. Наверное, там сейчас поднимается черное облако, но от ворот не было видно. По приказу старшего караула пять стражников побежали в ту сторону. Они ничего не найдут. Взрыв всего лишь должен отвлечь внимание тех, кто охраняет нашу жертву.

Паланкин медленно последовал по дороге, ведущей к провинции Ига. Рабыня семенила сзади и чуть сбоку, чтобы видеть меня. Я спиной чувствовал ее взгляд. Девушка слышала насмешки стражников и теперь, видать, пыталась найти ответ на их ехидный вопрос.

Удалившись от города километра на три, я приказал остановиться.

— Как тебя зовут? — спросил я свою покупку.

— Ханако (Дочь цветка), — поклонившись, представилась она.

— Садись, а я пройдусь пешком, — приказал я.

— Господин, я не смею занять твое место! — испуганно произнесла Ханако.

— Вдвоем мы не поместимся, а моей жене не положено идти пешком, — сказал я и подтолкнул ее к паланкину.

Ханако счастливо улыбалась, неумело занимая место в будке: быть женой интересней, чем служанкой педика.

Носильщики тоже обрадовались: новая ноша была раза в два легче.

На ночь мы остановились в лесу неподалеку от дороги. Там нас догнали соратники. Като Данзё молча кивнул мне. Один жест вместо тысячи слов.

12

Сезон дождей в Японии состоит из двух частей. Первая длится с мая до конца июля. Японцы называют ее сливовым дождем, как и китайцы, у которых позаимствовали поэтический образ. Считается, что в это время на берегах реки Янцзы опадают желтые сливы, влага из которых превращается в дождевые капли. Вторая часть с августа по сентябрь и, поскольку обошлось без китайцев, воспринимается буднично.

Название первой, конечно, красивое, а вот сами дожди — не очень, особенно, когда льет, как из пожарного шланга, часа два подряд. Сказать, что я промок до нитки — выразиться слишком мягко. В кожаных туфлях без каблуков, изготовленных по моему заказу, хлюпало так, будто шагаю по луже. В придачу к ним прилипло столько грязи, что ноги передвигал с трудом. Почва в Японии по большей части каменистая, но я каким-то образом умудрился найти липкую глину и испачкаться в ней по уши. Самое обидное, что проливной дождь смывал всё, кроме грязи с моей обуви и одежды. Это была плата за то, что решил поучаствовать в операции, хотя мог бы командовать из укрытия, то есть ждать в сухом месте, когда отряд выполнит мои приказы. Я искренне уверен, что этот вид терроризма пока не освоен японцами, могут ошибиться, а второй попытки не будет. Каждая капля дождя, упавшая на мою голову, размывала уверенность вместе с искренностью.

Замок располагался на крутом холме у подножия горы. Вокруг холма ров шириной метров пять. Постоянного притока воды в него нет, но в сезон дождей заполнен до краёв. Мы переправились через него на маленьком плоту, изготовленном из подручных средств в лесу неподалеку. В это время и начался дождь. С трудом мы вскарабкались по размокшему, крутому склону холма, после чего довольно легко — на крепостную стену. Одни из моих подчиненных забрался на нее с помощью когтей-сюко и — ашико и спустил оттуда нам веревку с мусингами. Когда я поднялся последним, мои соратники уже заканчивали зачистку крепостной хода и надвратной башни и дождь лил на полную силу. Дальше начались проблемы. Нам надо было снять часовых, восемь человек, которые охраняли двор. До дождя они, тихо болтая, прохаживались парами с зажженным факелом от одного края выделенной им стены для охраны до другого. Несколько десятков шагов туда, несколько обратно. Иногда останавливались на углу, чтобы перекинуться шутками с другой парой, дежурившей у соседней стены. Пошел дождь — и все потушили факелы и спрятались под навесом у входа в тэнсю (главную башню), напоминавшую трехъярусную пагоду. Для синоби убить одновременно и без шума двух человек — не проблема, а вот нападение сразу на восьмерых, стоявших кучно, тихим быть не может. Крики разбудят остальных воинов замка, а охрана есть на каждом ярусе, плюс какое-то количество в казарме — и нам придется уносить ноги, не выполнив задание, к которому готовились несколько дней. Поэтому нам и пришлось прятаться на сторожевом ходе стены, дожидаясь окончания дождя.

Собак во дворе замка нет. Мы извели всех за предыдущие двое суток. Я подстрелил из лука серау, как называли это животное аборигены — что-то промежуточное между оленем и козой с длинной густой серой шерстью и короткими, сантиметров семь, рожками. Весило животное килограмм тридцать пять. Шкуру и рога отдал соратникам, а остальное сожрал сам и скормил собакам из замка. Это были псы среднего размера с острыми мордочками и ушами, хвостом бубликом, как у лайки, и масти рыже-белой или тигровой. Куски свежего и протухшего ко второй ночи мяса синоби пропитывали ядом и раскидывали рядом с замком и перебрасывали через стены в темное и даже светлое время суток. На третью ночь во дворе стало тихо, хотя в башне еще были собаки, но мелкие, комнатные, окраса черно-белого, с густой длинной шерстью и обвисшими длинными ушами. В будущем эту породу будут называть японские хину, хотя видно, что являются прямыми потомками китайских пекинесов, откуда, скорее всего, и были завезены на острова. Пока что аборигены обозначают представителей всех пород одним словом ину (собака), но более крупных заставляют охранять свои жилища, а мелких охраняют сами: знатные японки носят хину в рукавах кимоно. Лает эта мелочь редко, только по делу, но смело нападает на злоумышленников, проникших в дом, и создает много шума. У самураев жизнь сейчас интересная, спят отдельно от жен и с катаной под рукой, чтобы сразу вступить в бой, и владеют этим оружием намного лучше синоби. Так что подкрадываться к ним надо тихо или, как предложил я, очень громко, но все равно неожиданно.

Спальня владельца замка находилась в северной части второго яруса ягуры (главной башни), сложенной из бревен. Я предложил подорвать северную стену. Пороха у нас было много, потому что на деньги, вырученные за предыдущие операции, купили большую партию индийской селитры. Часть его мы принесли сюда в двух специально изготовленных, больших, толстостенных, глиняных, лакированных кувшинах с очень узкими горлышками, через которые были пропущены пропитанные селитрой фитили, а потом залиты смолой. Даже если стена не рухнет, должен начаться пожар, обитатели выскочат во двор и там уж кому повезет. Обычно синоби просто поджигали тэнсю, но в сезон дождей это очень трудно сделать снаружи, а хорошенько поджечь изнутри, чтобы не успели потушить сразу, еще сложнее.

Последние капли дождя отстучали по моему мокрому капюшону — и стало тихо до благодати. Часовые зажгли факелы, вышли из-под навеса, разделились на пары, разошлись к своим стенам. Чуть позже во двор спустились две пары синоби, затаились. Одна сняла часовых у северной стены, вторая у южной, а потом у восточной и западной. Когда они заканчивали, я уже спускался во двор с одним из кувшинов. Внизу меня ждал Като Данзё со вторым. Он пока шустрее меня действует.

С севера в тэнсю на первом ярусе была кладовая с входом со двора, в которой хранили древки копий и бамбуковые мечи для кэндо — уроков фехтования. Напротив располагалась казарма асигару. Видимо, они и тренировались с помощью этих деревяшек. Мы с Данзё расположили оба кувшина у дальней стены, привалив всем, что попалось под руку. Мой помощник достал кресало и начал высекать огонь. Я думал, у меня одного в стрессовых ситуациях не получается с первого раза. Фитили мы все-таки подожгли, после чего пересекли бесшумно двор и взобрались на сторожевой ход, по которому переместились к южной стороне замка. Там нас ждали четверо соратников. Отважные парни хотели понаблюдать с севера. Они плохо представляли, что могут наделать килограмм тридцать пороха в закрытых емкостях, расположенных в закрытом помещении.

Громыхнуло здорово. Я лежал с открытым ртом, поэтому слабо долбануло по барабанным перепонкам, а вот Като Данзё, видимо, не послушал мой совет, потому что захлопал ладонями по ушам. Тэнсю устояла. Не мудрено, ведь их строят испокон веков в сейсмоопасной зоне. Зато северная стена обрушилась до третьего яруса, открыв внутренние помещения. На нижних двух уже полыхал пожар. Во дворе между обломками, часть которых тоже горела, валялись или ходили-ползали люди. Почти все были в нижней одежде. Кое-кто окровавлен. Двое мужчин поднимали третьего — плотного мужика с выбритой спереди головой, как заведено у самураев, у которого, как я понял, была сломана левая нога, потому что была неестественно вывернута вбок.

— Выведите моих детей! — орал он.

Я не видел, как в него выстрелили из духовой трубки. Заметил только, что самурай дернулся, после чего смолк и начал медленно оседать. Маленькая стрелка была отравлена сильным ядом.

Като Данзё дернул меня за рукав: пора сваливать! У веревки с мусингами он жестом предложил мне спуститься первым. Оказавшись на землю, я сделал пару шагов и опять попал в самую грязь. Двое наших уже переправились через ров. Остальные пропустили меня вперед. Переплыв ров, лежа на плоту, я на противоположном берегу задержался, смыл часть грязи с туфель. Впрочем, уже через несколько шагов ее налипло еще больше. Свинья грязь везде найдет — это, наверное, про меня.

13

Ханако всегда встречает меня у порога дома, улыбается счастливо и кланяется. О возвращении отряда с задания караул сообщает сельчанам заранее. Не знаю, насколько искренна ее улыбка, ведь из дома зажиточного самурая, правда, сожженного вместе с трупами хозяина, его жены и их сыновей, переместилась в деревенскую лачугу, и служанка теперь всего одна — та самая старуха, которая раньше обслуживала меня. Зато, как и раньше, ничего не делает, только любит мужа и тренькает на хэйкэ-биве. Это что-то типа лютни грушевидной формы общей длиной сантиметров восемьдесят и шириной около сорока, опять таки позаимствованной у китайцев, у которых называется пипа. Пять ладов, сильно выступающих, поднимающих четыре шелковые струны выше, чем у европейской сестры. Биву кладут на колени, зажимают струны между ладами и ударяют медиатором — гусиным пером или костяной пластинкой, довольно большой, и подпевают заунывно. В общем, я купил жене этот инструмент, но попросил не насиловать при мне часто.

В любви Ханако услужлива, всё для мужа. В сексе сперва была скованной, но быстро вошла во вкус и начала терять контроль над собой. У японцев все должно быть ровно, без ярких эмоций и громких звуков. Ее неприличное поведение по ночам списывали на размеры моего члена, который, по мнению наших односельчан и особенно односельчанок, был пропорционален моему росту плюс надбавка сантиметров десять за умелую стрельбу из длинного огнестрельного оружия.