Намбандзин (СИ)

Во второй половине дня вернулся с уловом хозяин дома по имени Мэнэбу — сухощавый мужчина лет пятидесяти. У него большая лодка с навесом и шестью гребцами, трое из которых его сыновья. Ловит в основном кальмаров и креветок, которыми и накормили на ужин нас с Афонсу Гомешом.

По местным меркам Мэнэбу состоятельный человек, поэтому был еще и камадо (старостой), то есть отвечал перед чиновниками даймё за всех жителей деревни. За это он был освобожден от налогов. В свою очередь ему починялись старшие групп из пяти домов. Группа несла ответственность за всех своих членов, в том числе налоговую и уголовную, а деревня — за все пятидворки. Если жители примыкали к бунту, старосту казнили первым. Такое часто случалось в неурожайные годы.

Ели мы в доме, разделенном перегородками из бамбуковых рам, на которые натянута рисовая бумага, пропитанная чем-то и довольно красиво разрисованная: бамбук, тростник, журавли и еще какие-то птицы… Часть «столовой» возле входа была земляной, а дальше шел деревянный помост с прямоугольным углублением для очага, сложенного из камней. Перед помостом разувались и перемещались по нему босыми. Хозяин сидел на циновке возле дальней короткой стороны очага лицом к земляной части, а рядом хозяйка. Нас с монахом посадили на одну большую циновку возле длинной левой, если смотреть от входа, стороны. За нашими спинами поставили бумажный экран, чтобы защищал от сквозняков. Остальные члены семьи расположились напротив гостей, причем младшие во втором и третьем ряду. В трапезе принимала участие вся патриархальная семья, включая старших внуков. Каждому дали поднос с двумя деревянными чашами, пустой и наполненной хисио (соевым соусом), который отличался по вкусу от того, что ел в будущем. В первой смешивали ингредиенты, подаваемые невестками, которые поедят позже, а из второй добавляли соус по вкусу. Аборигены сели в неформальную позу и поставили подносы на колени. Мы с Афонсу Гомешем расположились, вытянув ноги и поставив подносы на циновки. Японцы ели деревянными палочками, держа чашу возле рта. Мы — ложками, наклоняясь к чаше. Первым блюдом были порезанные на маленькие кусочки и перемешанные кальмар, дайкон (белая редька), морковь и еще какая-то трава. Далее подали креветок, приготовленных в кляре, с пшенной кашей. Как похвастался иезуит, это португальцы научили аборигенов готовить морепродукты в кляре. Запивали зеленым чаем из маленьких глиняных пиал. Никаких церемоний, наливай и пей. Ни сахара, который, как сказал монах, известен здесь, ни меда к чаю не подавали. Может, не было ни того, ни другого, а может, его не принято предлагать мужчинам. В двадцать первом веке сладкое разрешалось есть только женщинам и детям обоего пола. Обозвать взрослого японца сладкоежкой — это как русского молокососом. Рис тоже не предлагали ни в каком виде. Оказывается, он слишком дорог для бедноты, используется вместо денег, в первую очередь для уплаты налогов. Основная единица измерения риса — один коку. Это сто восемьдесят литров (сто пятьдесят килограмм) белых, отшлифованных зерен. Столько в среднем уходит на питание одного самурая в год.

После еды нас поместили в маленькой комнатенке, отделенной раздвижными перегородками. Спали на татами. Внутри матов рисовая солома, а сверху слой из сухой, более плотной и прочной травы, которую называют игуса. Вместо подушки деревянный валик, обернутый, видимо, для нас дерюгой. Само собой, акустика на высоте, будто любовью занимаются рядом с тобой. После долгого воздержания слушать это всё было тоскливо. Храп иезуита был слабым помощником в борьбе с искушением.

Глава 2

3

Встали хозяева и Афонсу Гомеш рано, с курами. Я слышал их возню, но не хотел выпадать из сладкой дремы. Когда наконец-то заставил себя подняться и выйти во двор, уже подавали завтрак. Накормили нас нарезанным на кусочки, вяленым кальмаром и холодной вчерашней пшенной кашей.

После еды иезуит отправился в новую церковь, освятил ее и провел первую службу. Пришли все жители деревни, но внутри были только мужчины. Они расположились на циновках, которыми был выстелен пол. Аборигены сидели в официальной позе сейдза: спина прямая, ягодицы на пятках, ступни подошвами кверху, большие пальцы ног рядом, руки на бедрах ладонями вниз. Всех, включая Афонсу Гомеша, удивило, что и я принял такую же позу. Освоил ее, когда занимался каратэ, а потом в Китае частенько приходилось. Мне не в тягость просидеть так час-полтора. Если дольше, начинают неметь ноги, как у японцев, когда сидят на стуле. Видел в японских скоростных поездах, как мужчины, разувшись, сидели в креслах в неформальной позе агура (со скрещенными ногами), а женщины — в позе ёкодзувари (задница рядом с ногами, направленными коленями немного вбок, будто промахнулась).

Иезуит начал с молитвы на латыни, а затем очень артистично, эмоционально произнес проповедь на японском языке. Моего словарного запаса не хватило, чтобы оценить ее по достоинству. Зато остальным слушателям вставило. Лица у них были зачарованные, как у детишек, которые смотрят фантастический мультик о сверхчеловеках. Затем было причастие, во время которого пирожки из гречихи заменяли хлеб. Вино мирянам сейчас не полагается, только священнослужителям, поэтому заменять его на сакэ не пришлось, хотя, уверен, рыбаки не отказались бы.

Этот напиток сейчас производят только в монастырях и городских винокурнях по, так сказать, лицензии, купленной у даймё. Продают не в бочках, с которыми только познакомились, благодаря португальцам, а в деревянных и глиняных кувшинах разной емкости. В будущем эти бочки, разрисованные и оплетенные веревками, будут везде, особенно много в храмах буддийских. Монахам запретят самим изготовлять сакэ, поэтому снабжать их будут прихожане. Видимо, количество пустых бочек будет означать статус богоугодного заведения. Это как возле церкви выставлять ящики с бутылками из-под водки, выдутой попом и прихожанами. До пастеризации тоже еще не додумались, поэтому пьют, пока напиток свежий. Со временем сакэ мутнеет, становясь кислым и вонючим.

Отработав, Афонсу Гомеш покинул деревню, пообещав вернуться через несколько дней. Четыре рыбака несли его в каго (паланкин), который отличался от европейского тем, что пассажир полулежал в деревянном коробе, установленном на длинные жерди, которые несли на плечах крестьяне. Рикш пока нет. Сзади шли еще два человека, несли корзины с вяленой рыбой, подаренной иезуиту благодарными неофитами.

По пути Афонсу Гомеш рассказал мне, что лошади здесь имеются, правда, мелкие, не чета европейским. Используют их в основном, как вьючных. Верхом ездят только состоятельные самураи. Перевозят грузы на вьючных лошадях и изредка на повозках с двумя колесами большого диаметра, в которые чаще запряжены люди, чем волы или коровы. Может, поэтому лошади и коровы считаются грязными животными и в пищу не употребляются. Впрочем, любое мясо не в чести у аборигенов. Буддизм, понимашь! Едят только местных кур, мелких и жестких, и их яйца.

Положив свое барахло на крышу паланкина, я шел справа от него. Дорогие грунтовые, но, благодаря почти полному отсутствию колесного транспорта, не разбитые. Движение левостороннее и строго соблюдается, хотя дорожных полицейских нет и в помине. По совету иезуита кольчугу и шлем не снимал, и мой лук лежал сверху с натянутой тетивой. На дорогах шалили. В основном этим занимались ронины — самураи, оставшиеся без хозяина. По байкам, добравшимся до двадцать первого века, они обязаны были сделать харакири, но романтичных идиотов пока мало. Большинство ронинов предпочитало найти нового хозяина и во время поиска перебивалось грабежами.

Грунтовая дорога шла между полями, разделенными на небольшие возделанные участки. С них собирают по три урожая в год: во время сезона дождей сажают рис, потом овощи, потом просо, гречку, ячмень, пшеницу… Вся земля принадлежит императору, точнее, его представителям на местах — даймё. Налоги составляют от половины до двух третей урожая. В Европе и России в эту эпоху — процентов двадцать-тридцать. Впрочем, при трех урожаях в год у японского крестьянина оставалось больше. При этом арендатор земельного участка имеет второй по значимости статус после самурая, даже император засевает рисом небольшой клочок, метра два на три. Ниже находятся ремесленники и рыбаки, за ними — купцы, торговцы, которые, по мнению аборигенов (трудно с ними не согласиться!) ничего не производят, а замыкает всякая шваль типа бродячих актеров, акробатов, певцов, музыкантов… Через четыре века, как предсказано в Евангелие, последние станут первыми, а первые — последними.

4

Иезуиты, несмотря на малое количество их на Японских островах, довольно широко раскинули сети. Недаром считают себя потомками рыбаков-апостолов Петра и Андрея. Почти в каждом крупном населенном пункте была церковь, пусть маленькая, построенная из бамбука и циновок, но всё же. Афонсу Гомеш в одиночку обслуживал целую провинцию и, по его словам, обратил в христианство несколько тысяч язычников, как он называл синтоистов и буддистов. С горящими глазами иезуит убеждал меня, что лет через десять-двадцать, самое большее пятьдесят, все здесь будут исповедовать истинную веру. Я не стал говорить ему, что вскоре христиан на островах останется ровно столько, сколько потребуется, чтобы показывать нормальным людям, до чего можно докатиться, если слушать намбандзинов, и почти все будут собраны в порту Нагасаки.

Маршрут был извилистым. Как я понял, Афонсу Гомеш совершал регулярный объезд своей паствы. На ночь мы останавливались в поселениях, в которых была бамбуковая, как по мне, во всех смыслах слова, церковь. Там нас кормили ужином в доме самого богатого жителя и укладывали спать. Ночи были теплые, поэтому я предпочитал ночевать на свежем воздухе. Так меньше отвлекающих моментов от приятной процедуры. Утром еще раз кормили, иезуит исполнял свои служебные обязанности в церкви, после чего отправлялись дальше с новыми носильщиками. Предыдущие отправлялись домой.

Не знаю, зачем он поперся в Дзинга, расположенный рядом с городком Исэ. Наверное, есть особый кайф лягнуть ослабевшего конкурента. Дзинга можно перевести, как храм. Поскольку это главное священное место империи Нихон, типа Ватикана у католиков, личного названия у него нет. В двадцать первом веке я видел рекламу в туристических агентствах этого исторического объекта, в то время очень раскрученного, с десятками миллионов паломников в год, но так и не удосужился съездить, хотя время и деньги были. Может показаться странным, но мне в Японии нравилось ездить на остроносых скоростных поездах-синкансэнах. Два с половиной часа из Осаки в Токио (пятьсот км) и на другом в обратную сторону. Купил недешевый билет на правое сиденье у окна — и смотришь на стремительно проносящиеся мимо пейзажи, как первозданные, так и урбанистические. И то, и другое впечатляло намного больше, чем многолюдная, шумная суета улиц и заведений.

Синтоизм — это типичная для всех примитивных народов вера в духов (ками). У каждого рода деятельности, природного явления и объекта есть свой ками. Плюс люди с уникальными способностями и души умерших. Что интересно, синтоистские боги смертны и могут вступать в самые разные отношения с людьми. По одной из версий индивиды с неординарными способностями — дети от смешанных браков. В двадцатом веке синтоизм станет основой анимэ и прочего японского фольклора.

Располагался Дзинга на берегу реки Исузу, сейчас неглубокой, чуть выше колена. Наверное, в честь нее назовут автомобильную компанию по производству грузовиков. Комплекс состоит из внутренней части (Найку), где обитает Аматэрасу, богиня Солнца и основоположница императорской семьи, и хранится ее подарок — бронзовое зеркало, которое никто, кроме императора и старших служителей храма, не видел, и внешней (Гэку), где обосновалась ее кухарка — богиня еды Тоёукэ. Обе огорожены высоким бамбуковым частоколом, в котором не хватало половины или больше стволов — заходи кто хочет. Раньше главными жрицами была принцессы, но лет двести назад им, видимо, надоело заниматься всякой ерундой. Расстояние между кухней и столовой километра четыре. Середина дороги заросла травой, потому что надо там ходят ками, а остальные обязаны двигаться по краям. В том месте, где путь пересекал реку, на обоих берегах стояло по тории — высокие ворота с двумя верхними перекладинами и без створок. Как рассказал иезуит, у язычников, то есть синтоистов, проход через тории и пересечение реки вброд было заодно процессом омовения перед вступлением на «чистую» территорию.

Дзингу надо перестраивать каждые двадцать лет. Деньги выделял император. Последние девяносто лет венценосцам самим не хватало, поэтому обе части имели жалкий вид. Храм богини Тоёукэ сгорел много лет назад и до сих пор не был восстановлен. Осталась только конюшня, в которой стояли две её лошади, на которых, наверное, отвозила по ночам приготовленную пищу хозяйке. Готовили в одной из хижин, которых было несколько десятков на огороженной территории. Огонь зажигали трением. Ингредиенты выращивали на полях за забором. Имелась и своя винокурню (или сакэкурня⁈). То есть богиня Солнца была не дура приложиться.

Во внешнюю часть мы даже не стали заглядывать. Двигаясь строго по заросшей травой середине дороги, мы добрались до реки. Мне пришлось разуться и пересечь реку вброд, совершив ритуальное омовение, а Афонсу Гомеша перенесли в паланкине, двигаясь очень осторожно, чтобы случайно не вывалился и не осквернился языческим обрядом.

Храм богини Аматэрасу был скромен до безобразия: никаких украшений, идолов, только кипарисовые столбы, перекладины, конёк и доски пола, потемневшие от времени — просто открытая площадка под двускатной крышей с толстым слоем рисовой соломы, сравнительно свежей, наверное, прошлогодней. То есть священнослужители подновляли его в меру сил и возможностей. Это были в основном старики и пожилые люди, лишь четверо лет тридцати и два подростка. Все в белых одеждах, точнее, желтоватых от времени и стирок. Они с бесстрастными лицами смотрели на иезуита, который вылез из паланкина, поднялся в храм по трем деревянным ступеням, которые были почти во всю ширину строения, и начал там демонстративно плеваться. Спектакль, как догадываюсь, исполнялся для носильщиков, чтобы поведали односельчанам, что новый бог круче старых. Священнослужителей Афонсу Гомеш вряд ли переубедил. Для них он был намбандзином — варваром с юга.

Я всегда относился с уважением к людям, стойким в своих убеждениях, даже если считал их неверными. Наши заблуждения — наша радость. Поэтому повернулся к служителям храма, улыбнулся смущенно и показал жестами: мол, просите убогого, не ведает, что творит! Если бы я начал убивать их, удивились бы меньше, наверное. Теперь им придется биться над неразрешимым вопросом: все ли намбандзины — это намбандзины? Уверен, придут к выводу, что есть плюющиеся черные (брюнеты) и немного воспитанные белые (блондины).

5

Поскольку город Исэ располагался у подножия невысокого холма, на котором высился замок (дзё) рода Китабатакэ, то обозначался словом дзёкамати (призамковый). Главная улица вела к главным воротам крепостного сооружения, непривычной для европейцев и азиатов формы. Это была окруженная рвом с подъемным мостом, высокая каменная платформа, по краю которой надстроили деревянные стены, обмазанные нуригомэ — толстым слоем штукатурки. В центре платформы находилась пятиярусная, сужающаяся кверху, деревянно-штукатурная башня (тэнсю), напоминающая пагоду, где жили и хранили припасы. На выступающих частях шатровых крыш (иримоя-хафу) каждого яруса, крытых черепицей, были симметрично надстроены мансардные окна (чидори-хафу), похожие на закрытые небольшие шалаши, а на углах — сятихоко — деревянные позолоченные рыбы с мордами тигров, защищающие от пожаров, которые об этом не знают. Что интересно, если противник преодолевал стены, тэнсю не защищали, как в Европе донжон, поскольку в военном плане сооружение довольно хлипкое, а поджигали и бросались в последний бой. В этом случае сятихоко, наверное, обязаны были раздувать пламя. Первые, более широкие, замковые ворота вели в квадратный дворик масугата, где в военное время даймё пересчитывал воинов до и после атаки, а в мирное гости оставляли оружие и лошадей. В боковой стене были ворота поуже, которые выводили во внутренний двор. Если враги врывались в масугата, то оказывались на открытом пространстве под обстрелом сверху, пока проламывали вторые ворота.

Мы были почетными гостями и без лошадей (носильщиков охрана из самураев тут же выпроводила), поэтому нас, забрав у меня оружие, сразу пропустили во внутренний двор, относительно маленький, откуда провели в северную его часть. Там в тени от башни, сидя на татами, даймё Китабатакэ Харумото — довольно крепкий и жизнерадостный мужчина лет под пятьдесят с приличными усами и жидкой острой бороденкой из черных волосин с вкраплениями седых — играл в сёги (игра полководцев) со своим ровесником, смурным худым типом, у которого усы были редкими, а борода и вовсе отсутствовала. Оба в кимоно темно-коричневого цвета без украшений, только у первого шелковое, а у второго хлопковое. У обоих по правую руку лежали катаны. Смурной тип выигрывал, причем с явным преимуществом. Несмотря на традицию тотального низкопоклонства, японцы не играют с начальством в поддавки. Преднамеренный проигрыш считается оскорблением.

Я видел сёги в будущем. Нисколько не изменилась. Это игра шахматного типа, только все фигуры одного цвета, плоские, пятиконечные (острием к противнику), с написанными сверху названиями. Основные отличия от шахмат: доска девять на девять клеток одного цвета, по двадцать фигур у каждого и «убитую» чужую можно выставить, как свою, потратив на это ход. Хорошо развивает логическое мышление. Если бы с детства не играл в шахматы, наверное, понравилась бы, а так не захотелось переучиваться.

Завидев нас, Китабатакэ Харумото воспользовался удобным предлогом избежать поражения. Обменявшись парой фраз, наверное, договорившись продолжить позже, оба игрока встали, отвесили легкие поклоны и поприветствовали нас. Афонсу Гомеш поклонился им ниже. Я выбрал средний вариант. После чего между этой троицей завязался довольно бойкий разговор. Часть его, судя по взглядам, был обо мне. Обоих явно поразила моя кольчуга с оплечьями и «зеркалами» на груди. Зато лук, который нес следом один из самураев, не впечатлил. Я видел длинные, более двух метров, луки у дозорных на стенах. Видимо, мой средний показался им недостаточно грозным. На саблю в ножнах и вовсе не обратили внимания. Наверное, насмотрелись на палаши португальских моряков и решили, что у намбандзинов с холодным оружием совсем плохо. Судя по вопросу даймё, в первую очередь японцев интересовало огнестрельное оружие.

— Герцог спрашивает, умеешь ли ты стрелять из аркебузы? — перевел мне иезуит.

— Конечно, — ответил я. — Не стал ее брать, потому что добирался до берега вплавь, другого груза хватало. Да и порох бы намок, а без него оружие превратилось бы в обычную дубину.

— Это точно, без хорошего пороха аркебуза не нужна! — с непонятной мне радостью согласился он и перевел мой ответ Китабатакэ Харумото, после чего — следующий вопрос даймё: — Ты можешь научить его самураев стрелять?

— Если сойдемся в цене, — ответил я.

Иезуит перетер с даймё и объявил:

— Он будет платить тебе по кобану в месяц.

Как ранее рассказал Афонсу Гомеш, несмотря на то, что главным средством обмена и платежа был рис, у японцев уже есть довольно широкая линейка монет из металлов, хотя в разных провинциях они могли отличаться по весу. Монеты использовались в основном богачами и купцами. Начинался монетный ряд с мона — бронзовой монеты, скопированной с китайского цяня, диаметром с дюйм, иероглифами на аверсе и квадратной дыркой в центре. Их нанизывали на шнурок и носили связками. Были монеты в один мон и четыре. Связка из десяти мон называлась хики, из ста — кам-мон. Монета из серебра (моммэ) была прямоугольной формы и с прямоугольным барельефом с иероглифами в нижней части обеих сторон. Весила она чуть менее четырех грамм и была равна восьмидесяти монам. Кстати, моммэ называлась и мера веса, поэтому монеты часто использовали, чтобы взвесить жемчуг, которого здесь ловят много. Золотая монета имела форму вытянутого овала, разные иероглифы на аверсе, весила около шестнадцати грамм и называлась кобан. Она была эквивалентна пятидесяти моммэ, или четырем тысячам мон, или трем коку риса. То есть за каждый месяц обучения мне предлагали три годовых пайка самурая — предложение, от которого трудно отказаться, когда очутился в стране с непривычной культурой. По идее надо бы двинуть в сторону Нагасаки, найти в тех краях европейский корабль и оправиться в знакомые места, но я решил потусоваться здесь. В последнее время мне надоело тупо рубить бабло, стал чувствовать себя любознательным путешественником.

— Согласен, но предупреди, что не на постоянную службу нанимаюсь, что по желанию смогу покинуть даймё, — сказал я.

Судя по ухмылке Китабатакэ Харумото, содержать долго какого-то там намбандзина он не собирался, поэтому я был принят на три месяца. За это время я обязан научить его воинов стрелять из аркебуз.

Кстати, имя у японцев — значение переменное. В детстве имеют одно. Став совершеннолетними, получают другое. Затем могут заиметь третье от своего сюзерена или сменить по собственному желанию в честь какого-нибудь важного события, причем несколько раз. После смерти обретают очередное и последнее, обмену не подлежащее.

Нам с Афонсу Гомешом отвели комнату для отдыха в одноэтажном здании во дворе рядом с казармой, где мы повалялись на татами до ужина. Оружие мне пообещали возвращать каждый раз, когда буду покидать замок, и забирать на входе. Иметь его внутри могли только проверенные воины.

Кормили у Китабатакэ Харумото, конечно, лучше, чем в домах богатых крестьян и рыбаков. Мы с иезуитом ели вместе с семьей и приближенными даймё. Не с подносов. Перед каждым был низкий столик, на котором располагались палочки для еды (нам дали еще и ложки) и четыре простые керамические чаши (аскетизм рулит!): с соевым соусом, уксусом, солью и пустая для смешивания. Рис здесь был основным продуктом. Его подавали вареным на пару без добавок, в виде пирожков, приготовленным с красными бобами… Не удивительно, что многие нынешние знатные аборигены, судя по описанным иезуитом признакам, болеют бери-бери и диабетом. В шлифованном рисе отсутствует какой-то витамин, что и способствует возникновению болезней. Становится понятно, почему мужчины избегают сладкого, ведь оно опасно при диабете. К рису шли сушеные морские ушки с розоватым мясом, ломтики свежего лосося, карпа, иваси, которую в России будут почему-то называть селедкой, хотя это сардина, выдержанные в соли асцидии, медузы, сиокар (соус из ферментированной рыбы), умэбоси (солено-квашенные абрикосы). Последним блюдом был контон (густой суп с рисовой лапшой), который шел под подогретый сакэ.

Процесс потребления этого напитка сложен, как и все остальные в Нихоне. Во-первых, сакэ должен быть подогретым, причем телом хозяйки. Во-вторых, наливают его друг другу, себе нельзя, из специального кувшина токкури с узким горлышком и небольшими выемками на боках, за которые и надо его держать. Наклоняешь и медленно, тонкой струйкой, наполняешь квадратную чашу емкостью грамм сто восемьдесят, изготовленную из криптомерии, которая в будущем станет символом Японии и получит название японский кедр, хотя относится к кипарисам. Нельзя перелить, промазать, расплескать… В-третьих, угощенный обязан пожелать хозяину и остальным присутствующим здоровья и благополучия. В-четвертых, пить маленькими глотками. В-пятых, как вам во-первых⁈

Аборигены ели контон палочками, прихлебывая юшку из чаши довольно громко. Это местное правило хорошего тона. Иезуита оно веселило, как и хозяев то, что он оставлял палочки воткнутыми в содержимое блюда или клал поперек него, а то и вовсе сжимал в кулаке, что считается угрожающим жестом. В общем, в каждой избушке свои погремушки.

6

Не знаю, применяется ли сейчас в Европе караколирование в пехоте. Генуэзские арбалетчики не в счёт, их время вышло. Скорее всего, нет. В мою бытность подданным принца Вильгельма Оранского этот способ ведения боевых действий использовала только кавалерия. Хотя допускаю, что мог чего-то не знать. Если я все-таки прав, то первыми в истории военной науки караколирование пехоты с огнестрельным оружием использовали японцы. Я их научил. Договариваясь об обучении аркебузиров, я выдвинул условие, что сперва они пройдут строевую подготовку, а потом уже приступим к стрельбам. Если кто-то откажется выполнять мои приказы, буду выгонять. Предполагал, что возникнут проблемы со строптивыми самураями, которых даймё называл буси (воин). Китабатакэ Харумото согласился с легкостью. Не потому, что пренебрежительно относился к своим самураям, а потому, что им западло использовать в бою огнестрельное оружие, и для обучения набрали простолюдинов, в основном младших сыновей из крестьянских семей. Пахотной земли на всех не хватает, а быть батраком у старшего брата тоже западло. Остальные были сбродом, решившим отсидеться под крылом даймё. Здесь действует та же система, что в будущем во французском Иностранном легионе: не важно, что ты натворил до того; служи хорошо — и никто тебя не тронет. Худородных пехотинцев называли асигару (легконогие). В моём отряде было сорок восемь стрелков и девять пикинеров, потому что даймё получил в дар от иезуитов всего полсотни стволов, и по одному полагалось нам с ним. Да и сорок восемь делилось на шесть — столько стрелков будет в колонне. Пикинеры — асигару-яри — будут занимать места перед проходами между колоннами и защищать от атак кавалерии. Мне нужно было их больше, чтобы еще и фланги прикрыть, но Китабатакэ Харумото сказал, что и так набрал слишком много шушеры, на всех не хватит оружия и доспехов, что в первую очередь он нанимает буси.

Кстати, называет он себя коги (народным правителем), а провинцию Исэ — кокка (государством), в котором назначает своих чиновников, вершит суд и ведет себя, как независимый правитель. Ни император, ни сёгун ему были не указ. Налогов им не платил, потому что считал, в лучшем случае, равными себе. В общем, типичный представитель периода феодальной раздробленности, когда каждая кочка считает себя горой и делает, что хочет, точнее, на что хватает дерзости и силёнок.

Амуницию асигару, а часто и обедневшие самураи, получали от даймё. Такие доспехи назывались окаси (одалживаемые). Каждый мой подчиненный получил простенький конический металлический дзингасу (шлем) и хараатэ («защита живота» — ламинарный доспех из полос кожи, покрытых несколькими (до восьми) слоями лака, чтобы не отсыревали и были крепче, и соединенных шнурами), который защищал только переднюю часть туловища. Кстати, шлем часто использовали для приготовления пищи, подвешивая над костром за дужки для подбородного ремешка. Аркебузы были фитильными. Пики пятиметровые изготовили по моему эскизу. Вдобавок асигару полагался танто или второе название косикатана («короткая катана») — кинжал длиной сантиметров тридцать. Щит не полагался никому, даже самураям. Японцы твердо уверены, что это защитное приспособление придумал трус. Вместо него используют усиленный наруч на левой руке. Поскольку щитов нет, а как-то надо отличать своих от чужих, на спине у каждого воина закреплен флажок (сасимоно), возвышающийся над головой, с гербом даймё: три голубых пятилепестковых цветка, не знаю, как называются, но встречал по всей Азии, на пяти листьях бамбука. Изготовлены флажки из хлопковой ткани и усилены по углам кожей, чтобы не складывались. На ветру они издавали характерные щелкающие звуки. У самураев флажки поменьше и крепятся к шлему или на правом плече. Всё остальное асигару должны добыть в бою.

Порох тоже выдавал даймё. Когда я увидел, чем придется заряжать аркебузы, сразу понял, чему радовался Афонсу Гомеша. Назвать это вещество порохом, кончено, можно, потому что составные части те же, но пропорции неправильные, слишком много древесного угля. Наверное, в петардах и фейерверках большое количество черного дыма было важно. Иезуиты не были бы иезуитами, если бы опасный для них подарок не имел изъянов. Я хотел было наладить производство более качественного пороха, но потом решил, что Китабатакэ Харумото сперва должен доказать, что нужен мне. Пока отношения у нас хорошие, но ничто так не подвержено колебаниям, как благосклонность влиятельных людей.

Я занялся с новобранцами строевой подготовкой. Опыта у меня навалом, так что, выучив всего несколько слов на японском языке и дополняя их ударами бамбуковой трости, быстро добивался нужного результата. Впрочем, большая часть моих подчиненных, имевшая национальную предрасположенность ходить строем и делать все толпой, быстро усваивала навыки. Вскоре я выбрал «сержанта» по имени Данзё и переложил на него большую часть своих обязанностей. Это был сухощавый и при этом очень гибкий мужчина лет сорока пяти. На крестьянина не похож. Да и взгляд человека, привыкшего убивать. Как подозреваю, романтик с большой дороги, решивший пересидеть сложный период под крылом даймё. Он отличался сообразительностью, пользовался авторитетом у сослуживцев, учился усердно и при каждой возможности оказывал мне услуги. Я оценил это, особенно последнее.

Пока шли занятия по строевой подготовке, ремесленники по приказу Китабатакэ Харумото изготовили каждому из лакированной кожи ремень и подсумки, а также отлили пули и наделали ершей для чистки ствола, мерников и натрусок для пороха, запасных фитилей, подпорок под ствол и шомполов из бамбука, которые часто ломались, поэтому их носили по несколько штук. Я показал, что подсумки должны быть справа, а кинжал не надо засовывать за пояс, как делают самураи, а крепить к нему слева. В бою он вряд ли пригодится. Чаще используют саму аркебузу, как дубины, взяв за ствол. До штыков пока не додумались, и я не стал обгонять ход истории. Патроны из рисовой бумаги, воска, пороха и пуль каждый делал сам. С этим проблем не было. Народ здесь рукастый, умелый. Данзё изготовил и для меня.

Самое интересное началось во время учебных стрельб. Ростовые мишени из досок стояли на дистанции метров тридцать. Обычно с такого расстояния бьют по наступающей коннице. Мушек на аркебузах нет, целиться не надо. Приклад закругленный, к плечу не приложишь, так что стреляешь с рук. Направил ствол на врага — и пали. Я объяснил, что направлять надо на уровень коленей, тогда, может быть, попадешь в грудь или голову. Отдача сильная, сам попал в мишень только со второго раза, первая пуля ушла выше. Где-то после десятого выстрела в цель попадала примерно треть пуль. Это очень хороший результат для аркебузиров в бою, когда ты под обстрелом, рядом падают убитые или стонут раненые соратники… Сразу приучал подчиненных после выстрела проверять шомполом, не остался ли патрон в стволе? Забыл выстрелить или осечка случилась — это самая распространенная ошибка в бою. Если забивают второй, ствол может разорвать. По опыту знал, что часто после сражения в стволах убитых врагов находят несколько неиспользованных патронов, то есть аркебузир не выстрелил ни разу, хотя исправно заряжал и выходил на линию огня, подставлялся под вражеские пули. Видимо, от страха забывал поправить фитиль и не происходило возгорание затравки.

На стрельбище толпами приходили зеваки, причем не только детвора. Даже дайме с сыновьями соизволили понаблюдать, как асигару дырявят мишени. Зрелище не впечатлило их. Особенно не понравилось, что после пары выстрелов аркебузиры были похожи на негров из-за пороховой копоти. Дыма было столько, что после третьего выстрела, а если нет ветра, то и после второго, приходилось делать перерыв, иначе не видны мишени. То ли дело бить из юми (лука) без промаха, оставаясь чистым. В отличие от западноевропейских рыцарей, каждый буси обязан уметь стрелять из лука, как стоя на земле, так и с лошади на скаку, что при длине оружия более двух метров не так уж и просто. Поэтому раньше профессиональных воинов называли «семья лука и стрелы».

Изготавливают это оружие из дерева и бамбуковых пластин. Для надежности обматывают волокнами ротанговой пальмы. Рукоять находится не по центру, а ниже. Соотношение в процентах между верхней частью и нижней от пятидесяти пяти процентов на сорок пять до шестидесяти на сорок. Тетиву делают из растительных прядей, часто из крапивы, а богатые — из шелка. Натягивают до уха «монгольским» способом, надевая на правую руку кожаную перчатку (югаке), которая может быть на один большой палец, или на три, четыре, пять — кому как удобней, причем средний и безымянный пальцы, если есть, обязательно черного цвета. Почему — никто не смог объяснить. Отвечали, что традиция такая. Перед натяжением стрелок держит лук на уровне головы и почти параллельно земле, вниз правой стороной, на которой лежит стрела, а потом натягивает, наклоняя короткую часть вниз и переводя в вертикальное положение. Рукоять сжимают несильно, чтобы в момент выстрела могла повернуться в руке тетивой наружу, в результате чего последняя не бьет по руке, не нужна защита. Стреляют медленнее монголов и убойная сила меньше, хотя натягивать лук труднее. Есть у японцев и средние симметричные сложносоставные луки из дерева, китового уса и сухожилий, похожие на монгольские. Их обычно используют для охоты и заказных убийств, которые совершают синоби. Видимо, это будущие ниндзя.

7

Не знаю, что именно связывало Китабатакэ Харумото с Токи Ёринори, даймё и сюго (защитник, то есть правитель, назначенный сёгуном) соседней провинции Мино. Может быть, просто захотелось поучаствовать в чужой разборке, проверить свое новое подразделение. Там на место правителя провинции претендовал некто Сайто Ходэтацу по кличке Гадюка. Раньше он был торговцем кунжутного масла, потом втерся в доверие к сюго провинции Мино из рода Токи, стал самураем и получил владения рода Нагаи. Когда покровитель умер, Гадюка отблагодарил, решив сместить его сына. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

Китабатакэ Харумото отправил на помощь соседу только старшего сына Китабаке Томонори с полусотней конных самураев, как охранников, и отряд аркебузиров, чтобы проверить их в деле. Мне тоже выделили лошадь. Это был мерин коровьей масти, лохматый и низкорослый, похожий на монгольских лошадей. С коневодством тут проблемы, несмотря на то, что главная военная сила — тяжелая конница. Не предрасположены японцы к разведению животных. Наверное, потому, что почти не едят мясо. Для невысоких аборигенов мой мерин был достаточных размеров, а для меня не очень, поэтому выглядел я, судя по ухмылкам встречных прохожих, немного комично. Но лучше так, чем идти пешком. Передвигались мы резво, километров по тридцать пять в день. Присоединились к союзной армии неподалеку от города Таруи, который является столицей провинции Мино, и дальше двигались вместе. Точнее, Китабатакэ Томонори с самураями скакал в компании даймё и других знатных людей, а я с аркебузирами плелся в хвосте, за обозом, типа дополнительная охрана ценного груза.

Каждый мой воин, кроме доспехов и оружия, имел длинный узкий мешок, разделенный узлами на отсеки, в которых хранилось по одному шарику отваренного и высушенного риса, дневная порция. Этот «чулок» обычно перекидывали через правое плечо и завязывали на спине. Справа сзади крепили мешок с дополнительными продуктами, у кого что было, и разными мелочами: плошкой и палочками для еды, ножичком, сменным бельем, полотенцем, полосками хлопковой ткани на роль бинтов, снадобьями, запасными шнурами… На пояс подвешивали флягу из сушеной тыквы или толстой секции бамбука. Почти каждый имел веревку длиной метра три, обвязанную вокруг талии под доспехом, с петлей на одном конце и крючком на другой, используемую как для связывания пленников, так и преодоления препятствий типа крепостная стена. Мечтатели имели еще и сетку для голов знаменитых врагов, убитых ими в бою, за каждую из которых полагался приз, иногда очень большой.

Само собой, самураи были вооружены, защищены и снабжены намного лучше. Каждый имел, кроме длинного лука, еще и копье длиной от двух до трех метров, которое использовали не для таранного удара, а били с положения над плечом, и две катаны (сабли), которые назывались дайсё (длинная и короткая). На роль первой для боя на коне использовали тати, имевшую сильный изгиб и длину около семидесяти пяти сантиметров, хотя попадались и более метра, которые называли одати (большая дати). Второй была утикатана с более широким и менее изогнутым лезвием длиной сантиметров шестьдесят-семьдесят. Носили ее, в отличие от тати, режущим краем вверх, чтобы быстро выхватить из ножен и, продолжая движение, сразу поразить противника. Тут у них теория одного удара (яйдзюцу): более сильного, умелого противника надо грохнуть при встрече с одной попытки, без предупреждения, подло и быстро. Это всё, что нужно знать о самурайском кодексе чести, которого пока нет. В общем, та же история, что и с западноевропейскими рыцарями, которых современники считали ублюдками, а потомки создали им романтический ореол.

Катана, конечно, хорошее оружие, но сильно распиаренное. Изготовляют их путем многократной проковки пакета из слоев стали (до ста двадцати восьми), благодаря чему происходит цементация. Затем к полученной тонкой полосе по бокам приваривают по слою более узкой и мягкой стали, чтобы клинок не сильно гнулся и можно было затачивать. Отражать ей удары не рекомендуется, разве что сильной третью, и против брони катана не ахти. Ей в основном наносят режущие удары по шнурам, скрепляющим пластины доспеха. Как только в защите появится прореха, наносят смертельный удар.

У большей части самураев ламинарные доспехи из лакированных кожаных пластин. У меня были такие во время службы у монголов. Кое у кого имелись вставки из кольчуги, как европейской, так и местной из плоских колец. Полностью железные доспехи могли позволить себе только очень богатые воины.

В Нихоне большие проблемы с железом. Немного завозят с материка. Остальное добывают из «черного песка», который называют сатэцу. Дожди, талая вода и волны вымывают из вулканической лавы, а ее здесь валом, соли железа, уносят в Филиппинское и Японское моря (на севере острова — в океан), которые «выплевывают» эту гадость на берег в виде темного песка. Добывали и на суше с помощью дробилок и системы промывки. Гранитные породы размельчали и потом смывали по каскаду каменных или деревянных «чаш» наподобие лотков золотоискателей, только намного большего размера. Легкие частицы уносились потоком, а тяжелые, содержащие соли железа, оседали. Добытый таким образом металл считался лучше, чем из морского песка.

Все доспехи покрыты лаком, так что трудно понять, где какой. У даймё Токи Ёринори и вовсе была европейская кираса («гусиная грудь»), но только передняя часть. Наверное, подогнали иезуиты за разрешение сеять ересь в нестойких умах его подданных. Надо отдать должное, конструкция японских доспехов была очень продуманной. Они защищали практически все тело. Шлемы имели назатыльники, защиту ушей и щек. На некоторых были рога, как коровьи, так и, у богатых, металлические, причем чаще один, чем два, или другие самые разные наросты, включая втулку под флажок. Лицо закрывали маски с такими рожами, что нарочно не придумаешь, или полумаски, верхние или нижние. На ногах были местные варианты сабатонов, которые отличались тем, что большой палец был отдельно, чтобы носить обувь типа гэта. У японцев даже носки с отдельным большим пальцем.

Что радовало, так это налаженная разведка у обеих враждующих сторон. Такого, чтобы армии разминулись, как часто случалось в Европе, нет и быть не может. Обе армии используют десятки, если не сотни, разведчиков, причем есть наблюдающие за вражеской извне, а есть и изнутри. И тех, и других называют синоби (синоби-но-моно). По большей части это жители горных провинций Ига и Кога, бедных пахотной землей и удаленных от моря. Как-то же надо добывать на пропитание, вот они и заняли доходную нишу. Обитатели Ига предпочитали заниматься заказными убийствами, поджогами и прочими диверсиями, а в Кога растили шпионов и тайных отравителей. Хотя все индивидуально: были узкие специалисты, были универсалы. В этих провинциях по несколько родов синоби, которые нанимаются к тому, кто больше заплатит: сегодня к одному даймё, завтра к другому, а иногда к обеим враждующим сторонам сразу. Это мне рассказал во время перехода «сержант» Данзё, выходец из Ига.

— А ты случаем не синоби? — поинтересовался я.

За два с половиной месяца я здорово наблатыкался в японском языке. После овладения немецким не составляет большого труда осилить японский, ведь лаять уже научился. Разница только в том, что немецкий язык создан для армии, а японский создала армия.

— Все мы немного синоби! — ответил Данзё, лукаво улыбаясь.

8

Встретились армии в долине между высокими холмами, разделенной на чеки, с которых уже собрали рис, и земля успела подсохнуть. В центре в обеих стояла тяжелая конница, а на флангах пехота. Я сказал Китабатакэ Томонори, что нас лучше поставить напротив вражеской конницы, чтобы мы остановили ее. Этот двадцатитрехлетний сопляк ухмыльнулся и надменно заявил, что доблестные самураи справятся с врагом без (сопливых) аркебузиров. В отличие от отца он бреет бороду, а переднюю часть головы не полностью, оставляя хохолок над лбом. Видимо, через этот островок волос и испаряется ум из неокрепшей черепушки.

У рода Токи гербом был черный цветок-колокольчик с пятью лепестками. У вражеского рода Сайто — белая волна с двумя гребнями и пятью каплями на черном фоне. Капли, как я понял, обозначают пятерых сыновей, а два гребня — двуличное нутро рода. У подлецов нет надежных друзей, зато водятся деньги, которые дают возможность нанять много продажных воинов. В его армии было тысяч семь воинов. В нашей не больше пяти. Силы могли быть равны, если бы Китабатакэ Харумото прислал хотя бы половину своих воинов. Значит, результат сражения его интересует постольку поскольку. Наверное, решил помочь более слабому, чтобы потом добить победителя.

Мне было не совсем без разницы, кто проиграет. Еще вчера вечером, когда мы достигли долины, у меня забрали мерина. Якобы отвели его на пастбище. В бою пехотинцам лошади ни к чему, не так ли? Я не стал спорить. Место моему отряду отвели на самом краю правого фланга, возле склона холма, не очень крутого и густо поросшего дикими вишнями, той самой сакурой, которая уже избавилась от мелких и кислых плодов. Пока что это дерево не получило статус культового. С нашего края вишняк изрядно вырубили, оставив низкие пни. Эти дрова не самые лучшие в плане теплоотдачи и коптят сильно, забивая дымоход сажей, зато придают приятный аромат пище. Особенно хороши для приготовления шашлыков. От крайних деревьев и загибаясь внутрь левее моего отряда, ранним утром моими подчиненными были вкопаны в землю под углом навстречу врагу бамбуковые стволы в два ряда, а на ровных участках и в три. Их не надо затачивать, просто отруби под углом — и готово опасное острие. Перед каждым рядом был надежно вкопан упор с рогаткой, чтобы класть на него ствол аркебузы. Так выстрел будет точнее, чем при стрельбе с трясущихся рук.

Соседи-пехотинцы смотрели на нас, то ли как на трусов, то ли как на чудаков. Они не собирались защищаться, они намеривались атаковать превосходящего противника, помогая своей коннице. От нас такого подвига не требовали, потому что не представляли, какую угрозу может представлять тупая и сравнительно легкая железяка — аркебуза.

Начинать сражение не торопились обе стороны. Армии долго выстраивались. Конные самураи перемещались туда-сюда, выбирая место получше. Стоило даймё или какому-нибудь старшему командиру передвинуться на несколько метров, как начинала движение и его камарилья. Важно не только отличиться в бою, но и сделать это на глазах у своего сеньора, чтобы получить награду. В этом плане японские самураи ничем не отличались от западноевропейских рыцарей.

Задул солоноватый ветер, и флажки на асигару громче залопотали мелодию войны. Услышав ее, в обеих армиях, почти одновременно, загрохотали тайко (большие барабаны) и заныли хорагаи (рожки из морских раковин) и сперва двинулась конница, а следом пехота. Самураи скакали медленно, держа длинные луки наготове, пока не сблизились на убойную дистанцию, после чего начали стрелять по навесной траектории и подгонять лошадей. Когда армии разделяло метров сто, самураи закинули луки за спину и взяли копья. Обе конные армии слились, превративших в одну огромную толпу, бурлящую тягуче, как кипящая смола, и издающую жутковатую смесь звона оружия, криков и стонов людей, истеричного ржания лошадей…

Обычно исход сражения решается в первые минут десять, но изредка затягивается надолго. В данном случае встретились морально стойкие армии, поэтому рубились не меньше пары часов. Я даже заскучал. Первыми побежали наши задние асигару, не принимавшие участие в бою, а может, и вражеские тоже, не видно было. Это особая категория воинов, которые самые смелые в своих рассказах во время попоек. Некоторые даже умудряются получить ранение. Они есть в каждой армии и бегут первыми, даже если побеждают. В последнем случае возвращаются и порой обгоняют соратников, уставших в рукопашной, захватывают лучшую добычу. Когда за ними потянулись, бросая копья, другие пехотинцы, я понял, что подлецы, как обычно, победили.

Если бы мой отряд побежал сразу, то, скорее всего, все остались бы целы и даже сохранили оружие. Мне было западло драпать. К тому же, хотелось посмотреть на работу аркебуз против японской тяжелой конницы. Когда мимо пронеслась наша, я приказал своим подчиненным приготовиться к стрельбе, подправить фитили.

Вражеская подзадержалась, расправляясь с удирающими пехотинцами. Завидев мой отряд, сразу с сотню всадников повернули на нас. Они накатывались плотной массой под гулкий, мощный стук копыт. Казалось, нам ни за что не остановить эту силищу. Мои аркебузиры оглядывались, чтобы убедиться, что я еще с ними, что удирать пока нельзя. Я делал вид, что все нормально, что бояться нам нечего.

Я подпустил вражескую конницу метров на пятьдесят, после чего скомандовал:

— Каки! (Огонь!)

Не знаю, правильное ли слово употребил, останется ли оно в японской армии, но мои подчиненные знали, что надо делать по этой команде. Восемь аркебуз рявкнули почти в унисон. Перед ними возникло густое облако черного дыма, за которым послушалось истеричное ржание лошадей и крики и стоны людей. Первых испугали звуки выстрелов. Трусливые кони вскинулись на дыбы, после чего начали разворачиваться и проталкиваться между скакавшими сзади, чтобы быстрее убраться с опасного места. Вторые орали от удивления и боли. Следующий залп придал животным ускорение. Впрочем, и отважные самураи, оказавшиеся на земле, резво подскочили, кто не был ранен, и понеслись за своими лошадьми.

После третьего залпа я крикнул знакомое слово:

— Томатэ! (Стоп!)

На поле перед нами остались лежать два самурая и одна лошадь, а еще три с трудом ковыляли вслед за удирающими. Вроде бы мелочь, но на лицах моих подчиненных, почерневших от пороховой копоти, появились улыбки. Те, кто отстрелялся, быстро заряжали аркебузы и обменивались язвительными замечаниями в адрес врага.

Самураи получили пополнение и опять поскакали в атаку. На этот раз они были встречены на дистанции метров тридцать. Три залпа — и когда дым рассеялся, трупов лошадей и людей перед нами стало намного больше, а уцелевшие улепетывали намного быстрее, чем после первой атаки.

Я решил воспользоваться паузой и приказал отступать пошеренгово. К вражеской коннице подтягивалась пехота, которая, в отличие от лошадей, может подавить страх. Точнее, боязнь погибнуть от катаны своего командира преодолеет боязнь погибнуть от вражеской пули. Маневр отхода во время обучения был отработан хорошо, поэтому сперва всё шло, как надо. Передняя шеренга уходила назад, причем метров на пять, а следующие не передвигались вперед. Если противник был далеко, продолжалось караколирование без стрельбы с медленным отступлением. Заодно мы прикрывали нашу убегающую армию, давали ей возможность оторваться от противника, прийти в себя и вернуться на поле боя. Впрочем, этого не случилось. Удирать так удирать.

Я не учел, что починенные у меня малоопытные, что отступление, даже организованное и без потерь — это в первую очередь психологический надлом, что, как думают новички, в одиночку спастись больше шансов. К тому же, они поняли, что наши не вернутся, что остались один на один с многократно превосходящим врагом. Должен признаться, что сам упустил момент, когда драпанули задние, а за ними побежали и остальные. Они как-то удивительно дружно рванули мимо меня, причем многие выбросили оружие. Побежали стадом баранов к дороге, ведущей из долины.

Поняв, что красивого отступления не получится, я тоже побежал, но в другую сторону — к густому вишняку. В детстве лазил по такому и знал, что ломиться через него в полный рост глупо и больно, а вот на четвереньках и кое-где ползком можно запросто пробраться. Да, подерет-поцарапает малехо, но это не смертельно. Зато конница за тобой уж точно не поскачет, да и пехотинцы хорошенько поскребут затылок прежде, чем решат лезть в заросли, когда есть возможность гнаться за удирающими врагами по дороге.

Всё оказалось даже лучше, чем я предполагал. Случайно выполз на звериную тропу, наверное, лисью, и дальше двигался строго по ней, сильно петляющей. Доспехи хорошо защищали от веток и острых сучков. Больше хлопот доставляли сабля в ножнах и лук и стрелы в сагайдаке, которые постоянно цеплялись за стволы и ветки. Иногда расчищал путь стволом аркебузы, которую решил не выбрасывать. Она пусть и не очень точная, зато хорошо отпугивает всадников.

Перевалив вершину холма, я нашел просвет между деревьями, невысокими и переплетенными, и встал, чтобы оценить обстановку впереди. Вишняк заканчивался метров через сто ниже по склону. Дальше была долина меньшего размера, чем та, из которой я сбежал. На полях без страха и суеты возились крестьяне. Наверное, и понятия не имели, что по соседству шло сражение, или недавно слышали звуки его и молились, чтобы не перекинулось к ним, а теперь успокоились.

Внизу меня поджидал мой заместитель Данзё. Он сидел в тени под деревом, прислонившись спиной к стволу. Рядом стояла аркебуза.

— Пойдем или подождем, может, еще кто последовал за нами? — спросил он.

— Нет смысла ждать. Я не собираюсь возвращаться к Китабатакэ Харумото, — ответил ему.

— Оставишь ему заработанные деньги? — задал следующий вопрос Данзё.

— Голова дороже, — поделился я жизненным опытом.

— Тоже верно, — согласился он. — И куда пойдешь?

Я пожал плечами: