Оленья долина

Кажется Илье, что камни между собой переговариваются, а это речка журчит да от лунного света поблескивает.

«Нет, — думает Илья, — не боюсь я вас, помощников шайтановых!»

Видно Илье, что шаман собираться стал, что погасли глаза у шайтана деревянного. Снимает с лесин всю пушнину шаман, снимает и складывает в кучу одну. А куча растет и растет, да такая большая, что ни за что не поднять ее враз человеку.

«Вот богатство какое, столько мехов! — думает Илья. — На это все стойбище наше может прожить без охоты долгое время».

А шаман носит и носит пушнину. Запряг он оленей своих, да не одну упряжку, а целый ряд. И давай меха таскать, грузить да укладывать, а к шайтану деревянному и близко не подходит. Хоть бы белку одну в дар ему бросил. Нет, негодный! Все забрал себе!

А Илья дрожит теперь уже от злости и обиды. «Не жаль мне тотапа и соболя драгоценного, да обидно, что народ долгие годы обманывается. Обидно, что верят плуту лживому во всем!»

Тут раздался крик шамана, и одна за другой мимо Ильи побежали нарты, увозя все богатство. Вскочил Илья, пошел по следу.

Хоть и больна нога у Ильи, да ходко идет он по тайге.

Идет, торопится. Вдруг видит: за поворотом упряжка стоит. Шаман перевязывает нарту, плохо уложенную второпях. Подбежал к нему Илья, да как схватит его, как встряхнет!

Шаман заорал от неожиданности. Кричит что-то непонятное, не то заклинания, не то мольбу. Только Илья, как рысь, трепал его, перекидывал из стороны в сторону.

«Жадный волк! Хитрая лиса! Злой обманщик!» — кричал в ярости Илья.

«Бери все!» — взмолился шаман.

И сказал на это Илья: «Я всю жизнь живу в тайге. Всю исходил ее, избороздил, а богатства такого не видывал, и не надо мне его, чужого да краденого! Только знай и ты, бессовестный, чтоб ноги твоей больше здесь не было. Возьми нарту и убирайся прочь! Расскажи теперь в песнях своих, как охотник ограбил тебя, коли совести нет. Только знай, что все это тебе не достанется».

Повернув шаманские упряжки, поехал Илья обратно к реке и к шайтану.

Приехал охотник к месту заветному. Всюду идолы торчат, на кольях скрипят, от ветра поворачиваются.

Страшно Илье, жутко.

Развязал он нарты и сбросил все в горную быструю речку. Река подхватила легкие дорогие меха и унесла их вместе с шугой.

Душа Ильи была переполнена гневом, тоской и обидой. Ему хотелось крикнуть на всю тайгу, но только стон вырвался из его груди.

Илья выпил ледяной воды и снова подошел к упряжкам. Распряг оленей и пустил их на волю в тайгу, а сам направился с шайтаном расправляться. Взобрался на скалу, где деревянный шайтан стоял, тронуть хотел, да страшно стало. Однако вспомнил Илья, что обман все это, осмелился: «Неверный шайтан, обманчивый». Как схватит его Илья, да как бросит с утеса каменного, — только шум раздался кругом. Покатился шайтан, загрохотал о камни и бултыхнулся прямо в речку горную, быструю.

От шума да грохота сильного пробудились птицы и звери. Прокричала сонно сова и села на то место, где шайтан стоял.

А Илья домой пошел.

И не знал никто про случившееся, только жадный шаман в эти места больше не езживал, нашел, видно, новый Молебный камень.

Знали обо всем только старые охотники, знали, да помалкивали, да потихоньку над шаманом посмеивались. А место-то и речку и теперь Шайтанкой зовут.

Трусливое сердце

Силы у Ювана было хоть отбавляй, и зла столько же. Плохо, когда не знает человек, куда силу девать. Потому и не любили его, на праздники никто не приглашал. А он от этого еще злее был. В молодые-то годы приглашали, да только все праздники, где он бывал, драками заканчивались: всегда Юван с кем-нибудь ссорился. Худая молва быстро летит по свету. За все это и перестали его в гости звать.

От обиды такой уехал он далеко от других юрт, чтобы никого не видеть, никого не встречать.

Жена у него была — Огафьей звали: тихая-тихая, молчаливая. Посмотрит только на нее Юван, а она сразу вся задрожит, как осиновый лист на ветру. Да и олени, и собаки его боялись, так как каждый на своих боках испытал его пинки и удары. А бывало, когда узнавал Юван, что у кого-то праздник, знали все — не будет покоя в его юрте. Едет тогда Юван за далекие версты, берет огненной воды и приезжает домой чуть жив. Все в юрте и вокруг стихнут, кажется, перестают дышать: Огафья, олени, собаки. Даже деревья, кажется Огафье, не машут своими ветками, а притихли и слушают, как бушует Юван. «Какой злой Юван!» — говорили все.

Обидит он Огафью и как только уснет, наденет она лыжи да убежит в тайгу к оленям. Они ласкаются к ней: лижут ее руки, мычат, будто жалуются, и сами жалеют ее.

Проснется Юван, скучно ему, что никто не слушает его, пойдет, найдет Огафью, растолкает оленей, приведет ее домой да снова набьет.

Плохо живет Огафья. А куда пойдешь? Увозил раз ее старик Номин, да Юван такой шум учинил, чуть юрту всю не раскидал, забрал Огафью. Родных нет у Огафьи, другие боятся Ювана. Вот и жила она, слушала ругань да носила побои. А куда денешься? Все равно Юван найдет. Думали все, что стариком будет Юван лучше, перестанет буянить — да нет! Замечает Огафья, что он еще злее стал.

Раз ушел Юван на охоту, долго его не было. Огафья взяла чуман да пошла в лес к зверям. Пойду, думает, попрошу у зверей воды, которую они пьют, может, напившись ее, Юван добрее будет. Долго встречи ждать не пришлось. Видит, лиса хвостом виляет. Ушки навострила. Обхитрить кого-то хочет. Увидела Огафью — поклонилась низко.

«Лисанька, — говорит Огафья, — дай мне воды твоей, которую пьешь. Может, сердце лучше будет у моего Ювана».

«Не жаль, Огафьюшка, да только хитрить он перед тобою будет». — «Не беда! Хитрость тоже нужна человеку. Может, зло и пройдет у него». — «На!» — И лиса налила ей воды своей.

Идет дальше Огафья. Смотрит, соболь с дерева на дерево прыгает. Остановился у дупла и смотрит на Огафью. «Зачем пожаловала?» — спрашивает. «Да хочу воды у тебя попросить, которую ты пьешь. Может, Юван добрее станет».

«Стоит ли идти! Принес бы сам. Да ведь попробует он моей воды, все время будет в работе.

«Не беда, — говорит Огафья, — работа не портит человека». Дал ей соболь своей воды.

Идти дальше стало труднее, бурелом кругом, лес гуще. Слышит Огафья треск в лесу. Подходит — медведь! С корнем деревья вырывает — берлогу строит. Увидел Огафью — остановился.

«Какими судьбами?» — «Да вот пришла к тебе воды просить. Ювана своего хочу напоить, может, зло у него и пройдет». — «Да, зол он у тебя. Но ведь моя вода сделает его еще сильнее». — «А разве не нужна ему сила?» — говорит Огафья. «Да ведь кому как? Кто гордится ею, а кто озорует. На, бери, для тебя мне не жалко!» — И медведь налил Огафье в чуман своей воды.

Долго шла по лесу Огафья, пока встретила лосиху. Мычит лосиха, бегает беспокойно, плачет. «Зачем Огафья пожаловала?» — в слезах спросила лосиха.

«Да горе у тебя какое-то?»

«Ох, горе! Горе! Лосенка я своего потеряла. А ты что здесь делаешь?» — «Да, не вовремя, наверное, я пришла. Хочу воды у тебя просить для Ювана. Может, не такой злой будет».

«Не жалко, Огафьюшка, да сердце очень мягкое у него будет. Обиды терпеть не сможет. Жалости много будет. Добрый станет. А разве мужику таким надо быть?»

«Да, этого у Ювана и нет! — наверное, впервые за всю свою жизнь улыбнулась Огафья. — Без добра плохо жить человеку. Но куда ты мне ее нальешь? Чуман у меня один. Тут и лисья вода, и соболья, и медвежья». Думала, думала Огафья, куда налить лосиной воды, да так всю вместе и слила в один чуман. Поблагодарила она лосиху да скорее отправилась домой.

Наверное, уже и Юван вернулся. Снова заболело сердце Огафьи. Снова страшно идти домой. Только стала подходить к юрте — видит, белки в разные стороны но деревьям несутся, соболь отпрыгнул в сторону. Догадалась Огафья — Юван идет. Села за куст и сидит, ждет, что будет. Как и прежде, закричал Юван на Огафью на весь лес, а она прижалась и сидит ни жива, ни мертва.

Покричал, покричал он и ушел. Видно, устал очень. Спать лег. Вошла Огафья тихо в юрту. Поставила чуман со звериной водой, и не успела она опомниться, как проснулся Юван, да как крикнет, и не стало вдруг Огафьи, а зайчиха большая сидит под столом и дрожит вся. Глазам своим не верит Юван. Огафья стояла, и нет ее. Куда делась? Схватил он сгоряча воду и выпил всю из чумана. Да тише вдруг стал.

«Огафьюшка, — крикнул. — Иди сюда, Огафьюшка!» А Огафьи и нет. Сидит только под столом зайчиха да лапками слезы вытирает. Взял ее на руки Юван да начал гладить. Догадался он, что Огафья это от страха в зайчиху превратилась. И всего боится зайчиха: шороха в лесу, крика зверей, лая собак.

Трудно одному стало жить Ювану, да что поделаешь? Сам виноват. Собак стал сам кормить… оленей пасти. Верно помогала ему звериная вода.

А с тех пор зайцев никогда не бьют манси, не хотят, чтобы у них было такое же трусливое сердце, как у Огафьи. Тайга принимает только отважных.

Золотая баба

Как-то на закате, когда, словно прощаясь на ночь с землей, солнце заливало все своим светом, торопился в свою юрту Куземка. Шел он мимо горной реки, потом завернул в ложок, что промеж гор затерялся, и решил прямиком скоротать дорогу. А кругом красота-то какая! Хочешь не хочешь, да остановишься, заглядишься на мать-и-мачеху, на кукушьи лапки да ландыши.

Здесь словно и мошкара добрее становится, вся ярость у нее проходит — любуется тоже. Много в наших лесах таких уголков красивых. Идет Куземка ходко да тихо, словно спугнуть кого боится, да слышит вдруг: что-то шумит у него под ногами, журчит да грохот раздается. «Ручей, верно, в траве течет», — рассуждает Куземка. Пригляделся — нет. Да тут и солнце словно упало за горы. Сумрачно, тоскливо сразу стало, а под ногами Куземки все равно что-то шумит. Ничего охотник понять не может. Прилег ухом к земле, слышит: будто ручей далеко в горах течет и стук да грохот какой-то, словно кто камни ворочает да раскидывает. Прибавил шаг охотник, тетиву лука натянул покрепче.

И вдруг видит Куземка — стоит на горе баба да гору раскидывает, а сама то черная, то красная, то желтая, и платья на ней никакого нет — вся каменная.

Присел от страха Куземка, а она заметила его, перестала разбирать гору и говорит ему: «Счастливый ты парень! Повезло тебе золотую бабу увидеть. Не думала, что так поздно придешь сюда. Только молчи!» И потерялась баба. Куда ушла, не заметил Куземка. Сидел, сидел, совсем темно стало, а золотая баба так больше и не показалась.

Уже совсем темно стало, когда Куземка подходил к юрте. Кому рассказать про золотую бабу? Что принесет она в его юрту?

Долго Куземка не был дома.

«Все ли здоровы? Все ли живы?» — в тревоге думал он.

Мать радостью встретила Куземку.

«Каждая олениха из твоего стада принесла тебе по два олененка», — со слезами на глазах говорила мать.

Теперь Куземка будет богат. Утром собаки сами пригнали лося к юрте Куземки. И так день за днем, словно кто стал приносить в его дом удачу за удачей.

Лоси сами приходили к юрте, птицы летали над головой, а соболи целыми семьями гнездились у его юрты.

«Кто так осчастливил Куземку?» Целыми днями ходят охотники по тайге, и все с пустыми руками возвращаются, а Куземка и сам не рад богатству такому, не привык он к нему, а как разделить его всем людям — не знает. Худая молва пошла про Куземку. Не любить его стали в округе, сторониться, бояться, а богатым шаманам завидно. И решили они его на костре сжечь, чтобы выгнать худой дух из него.

Жаль охотникам Куземку, а что делать? Завязали Куземке глаза да повели на гору, а там внизу, под горой, большой костер горел. Поставили его на край горы, да попросил Куземка глаза развязать, на леса родные взглянуть.

И видит Куземка: далеко на горе баба каменная стоит, вся как жар горит, а сама Куземке каменным пальцем грозит да молчать велит.

Но не вытерпел Куземка да как крикнет: «Золотая, каменная баба! Зачем Куземку счастливым сделала? Зачем дала мне столько богатства? Братья, ищите ее!»

Костер вдруг погас, а Куземка в камень черный превратился.

«Надо искать золотую бабу! Она принесет всем счастье!» Стали к горе собираться целые племена. Гору, на которой стоял Куземка, всю по камешку раскидали — ведь никому не сказал Куземка, какая она была, эта баба: большая или маленькая, золотая, медная или каменная?

Знали только охотники, что искать ее надо, что принести она счастье должна, как принесла его Куземке.

Долго думали, долго собирались. И пошли в разные стороны. Кто к океану пошел, кто к горам, а кто в сторону, где солнце больше греет. Долго ходили по разным краям мансийские племена в поисках золотой бабы. Многие с тех пор так и не вернулись в родные края.

Много веков из поколения в поколение искали ее манси.

«Какая она?» — мучил всех вопрос, ведь Куземка камнем стал и никому ничего не сказал.

«Хватит, люди! Перестаньте искать золотую бабу! — как-то сказал молодой охотник Юшлан. — Или наши отцы не умели искать зверя? Стрелять из лука?» Взял свою собаку Юшлан и пошел в лес. Да и другие охотники тоже.

По-прежнему богаты леса, реки, озера. И поет Юшлан песню: «Спасибо вам, ноги, спасибо, глаза, спасибо, солнце и лес! Я с вами богаче золотой бабы!»

Отчего так хорошо живет Юшлан? Наверное, тоже увидел золотую бабу? Нет! Труд сделал Юшлана счастливым!

Сонный ручей

Много веков стояли под горой хмурые молчаливые пихты. По стволу и ветвям распустили они свои старые мшистые бороды. Тоскливо и сыро было в их царстве: ни пения птиц, ни луча солнца. Только сильный порыв ветра, прилетавший с гор, будил их, слегка покачивая ветви. Они начинали скрипеть, кряхтеть и как будто просыпаться от вечного сна.

И вдруг с горы с шумом и грохотом побежал ручей. Брызги блестели на солнце, прыгали с камня на камень и катились к подножию в царство молчаливых пихт. У ложка́, среди бурелома успокоился ручей, остановился и призадумался. В него, как в зеркало, смотрелись старые пихты. Никогда еще ручей не видел таких огромных деревьев, и, как показалось ему, пихты махали от радости ветвями.

Скоро скрылось солнце, деревья так прижались друг к другу, что даже не видно стало неба. Подремал, подремал ручей и стал искать себе выхода. Уж больно скучно стало ему среди хмурых деревьев. И куда бы он ни пускал своих гонцов, так никто к нему и не возвращался. Тогда собрался он сам и тихо покатил свои воды.

Всюду стояли могучие деревья. Он огибал их, пробивал, протачивал многими днями, годами их коренья, но снова выходил в хмурое, темное царство. Устал ручей и заснул. Привык. Осенью старые пихтачи засыпали его своими иголками, и он спокойно покачивал их.

Вдруг сильный топот нарушил сонное царство. Человек бежал по берегу забытого ручья. Он ударялся о стволы громадных деревьев, падал, вставал и снова падал…