Оленья долина

Ручей сбросил с себя дремоту, отогнал от берегов прошлогодние иголки и зажурчал. Человек лежал у самого берега, и не было сил у него подняться. Но вот он встал на колени и, захлебываясь, стал пить из ручья воду. Только успел отпить несколько глотков, как тут же уснул. Спал человек долго. Проснувшись, поправил свои доспехи и хотел снова напиться из ручья. Только глотнул, как сразу стал снова засыпать.

«Нет! Ты хитрый ручей! Коконя не будет спать! Ему надо спешить. Коконю ждет Варвара. Коконя долго был на войне!» — Быстро встал он и пошел, но вернулся.

Это, наверное, и есть тот ручей, про который рассказывал ему дедушка. Оглянулся Коконя, и вправду: кругом дремота, тишина. Страшно стало ему. Солнце увидеть охота. И воды бы прихватить из ручья надо. Чуман сделать — бересты нет. Снял с ног нярки Коконя, набрал этой воды, что в ручье, и скорее из темного леса. Шел долго Коконя по тайге: по темному бору, по топким болотам, увалистым сопкам, и пришел, наконец, к подножию горы, где Варвара жила. Тихо вокруг. Не лают собаки, не слышно стука топора, не слышно и песен, которые так хорошо пела Варвара. Заболело у Кокони сердце. Вспомнил он, как дрались они с чужими злыми людьми, что пришли в родные леса отнимать все, что было у них, уводить к себе жен и невест, стариков и детей. Долго дрались братья Кокони. Стрелы, как снег, летели во врага. Долго гнали чужих людей, только вот вернулись не все. Коконя вернулся. Он обошел много юрт, но в них никого нет. Нет отца, нет братьев, сестер. Вот подходит он к юрте Варвары, она обещала ждать его. Знакомые родные места! Подросли березки, сосенки, но опытный глаз видит — близко человек не живет.

Вот и тропка к юрте, уж морошка спелая на ней. Давно нет здесь Варвары. Юрта открыта настежь, какой-то зверек смастерил себе гнездо в углу. А вокруг юрты целое море голубых цветов — незабудок. Так много, что и ступить некуда. Сорвал Коконя несколько цветков, а они, словно заплакали, смотрят на него, будто глаза. Сорвал еще, тоже слезинки закапали.

«Не цветы мы, а слезы Варварины. Сколько цветов вокруг, столько слез по тебе пролила Варвара», — говорит в руках Кокони незабудка. А сама смотрит на него глазами Варвары, добрыми да ласковыми.

«Где искать Варвару?» — спрашивает Коконя.

«Не знаю! — покачала красивой своей головой незабудка. — Увез ее парень на белом олене и повез к океану, так говорил ветер».

Коконя не стал разжигать костер и пошел в сторону океана.

«Возьми воды из сонного ручья», — еле расслышал он голос незабудки. Сделал тут чуман из бересты Коконя, вылил из нярок воду и пошел. Все цветы махали ему вслед.

Долго шел Коконя. Потерял счет дням и ночам. За все время никого не встретил он, никого не спросил. И вдруг где-то в стороне послышался лай собаки. Коконя пошел на него. У громадной сосны, словно прижавшись к ней, стояла юрта. Низко кланяясь, Коконя зашел в-нее. На шкурах лежал дряхлый старик. Увидев воина, он поманил его к себе. Говорил старик глухо. Коконя еле-еле понимал его. Сам Коконя рассказал, куда и зачем идет. Старик слушал и кивал головой, а потом сказал: «Слышал я, что атаман великого войска увез прекрасную девушку. Слышал, что одну ее он никогда не оставляет. Уж и война давно прошла, а он кого-то боится. Трудно тебе будет одному забрать ее. — И старик замолчал. — Вот если бы достать из сонного ручья воды, мы с тобой чего-нибудь придумали». Достал Коконя чуман с водой из ручья и подал старику. Понюхал старик, попробовал на язык, зазевал и шепотом промолвил: «Она! Бери моего оленя, он выбежит к тебе из-за сосен, как только ты три раза звонко цокнешь языком. Олень будет верно служить тебе! Иди с богом, сынок!»

Вышел Коконя, цокнул языком три раза, и перед ним появился сытый и сильный олень. Он помчал его вихрем. Вскоре Коконя увидел большие стада оленей, а потом и большое селение. Олень остановился у селения и рогом указал на большую юрту, что стояла посередине селения.

Как только стемнело, Коконя незаметно вошел в юрту, спрятался под нары, что ближе к двери. Все ему здесь напоминало Варвару. Он видел расшитые ею савики, унты, рубахи.

К вечеру, когда спряталось за лесом солнце, раздался лай собак, топот и крики. Возвращались с охоты. Дверь широко распахнулась, и с криком ввалился хозяин, все остальные вошли молча. Хозяин грохнулся на нары и попросил пить. По легким, быстрым, мягким шагам Коконя узнал Варвару.

Он улегся поудобнее, чтобы лучше разглядеть ее. Но лицо ее было покрыто платком, она только успевала подносить еду своему хозяину и гостям. Насытившись, хозяин ушел в другую половину юрты.

Улучив минуту, Коконя дернул за расшитое платье Варвару. Она отскочила, громко взвизгнув. На крик выбежал хозяин, но Варвара, завернув руку в платок, села в угол. Хозяин зло выругался и ушел.

Варвара узнала Коконю. Она молчала от страха. Коконя достал чуман с сонной водой и отдал, сколько ее осталось, Варваре. Вскоре хозяин снова попросил пить. Варвара подала ему сонную воду. В ту же минуту хозяин захрапел. Гости ушли.

Коконя забрал Варвару, сел на оленя, который ждал их за юртой, и помчал что было духу в родные края.

Долго спал шаман. Может, день, может, неделю. Все приходили к нему, дивились, что нет Варвары, но боялись разбудить и сказать ему.

Вдруг он закричал на всю юрту: «Варвара! Что ты не несешь мне воды? Что не даешь мне есть?» Но никто не пришел на его зов. Разъяренный, он выбежал в переднюю юрту. В углу сидели испуганные охотники.

«Где Варвара?» — заорал он.

«Ее давно уже нет!» — робко ответил один из охотников, — с тех пор, как ты уснул».

«Это он! Это мальчишка Коконя пробрался ко мне! Подайте мне моих белых оленей, и все мигом за мной! Мы догоним этого мальчишку! Мы раскидаем по ветру его кости!»

Олени мчали что было сил. Деревья гнулись, шарахались птицы, бежал зверь. К избушке старика атаман прискакал в тот миг, когда отъехал от нее Коконя.

«Давно ли, старик, был у тебя парень в гостях?» — крикнул шаман. Старик будто совсем оглох. Вместо ответа он угощал всех вкусной водой. Один по одному засыпали охотники, а сгоряча отведав сонной воды больше всех, шаман захрапел первым.

Проснувшись, он не нашел старика. В гневе сжег он его дряхлую юрту.

Коконя и Варвара уже подъезжали к полю, полному незабудок, когда услышали погоню. Заплакала Варвара. Нет, видно, не судьба ей быть вместе с Коконей. Не видать ей больше его!

Злой шаман убьет храброго воина.

«К сонному ручью! К сонному ручью! — кричали все незабудки. — Они никогда не вернутся оттуда!»

Слышался топот приближавшихся оленей, лай собак, крики.

Коконя мчался к сонному ручью, к могучим пихтачам, где можно было легко спрятаться. Вот и сонный ручей! С криком и шумом влетело шаманово войско в темное царство. А ручей очистил от иголок свои берега и был счастлив.

С жадностью набросились все на прохладную воду из ручья. И тут же все войско пало в сон. Храп раздавался далеко по округе. Потом потихоньку стал замолкать, и никто никогда больше не проснулся. Только Коконя с Варварой навсегда ушли из этих мест.

А ручей и теперь еще спит, усыпляя всех, кто испробует его сонной воды. И ждет, скоро ли найдется храбрец разбудить его сон?

Тимка-пауль

Всего было в достатке в отцовской юрте Тимки. Богато жил отец его. Много оленей пригнал с гор, много зверя убил. Все есть у Тимки, да только невесты нет. Никого Тимке не надо, кроме одной русской девушки. «Ай-ай! — говорил отец. — Не спит Тимка! Молчит Тимка!» Много за это время приезжало гостей к отцу, и отец с Тимкой ездили на все праздники, но никого краше не приметил Тимка.

Уже три раза болота мерзли и оттаивали, три раза осыпался лист с деревьев с тех пор, как Тимка с отцом был в русском селе и видел девушку одну. А когда уезжал Тимка обратно в тайгу, она сказала, что ждать его будет. Да уж очень сердит отец Тимки. Не надо отцу в юрту русскую девушку. «Плохая мать будет русская девушка, — говорят старики. — Оленя поймать не может. Нярки, унты, савики сшить не сумеет. Плохая жена будет русская девушка. Пропадет с нею Тимка. Разве такая жена нужна парню манси?» Но Тимка слушать его не хочет.

Ничего ему не надо! На охоту ходить стал редко. Собаки к юрте зверя пригонят, а он и стрелять не хочет.

Думал отец, что пройдет это все у парня, да смотрит — нет! Тоскует сильно сын. Совсем перестал спать.

«Что делать? — в отчаянии думал старик. — Худой дух поселился в Тимке и не дает ему спокойно жить». — «Лечить надо», — говорит старуха Самбииндалиха.

Долго думал отец и решил ехать далеко к горам, где жил старый шаман. Может, он поможет вылечить от тоски Тимку.

Целых полстада оленей отдал отец. Шаман велел приехать с Тимкой. Приехал Тимка. Закрыл окна шаман, каждую щелочку прикрыл, чтобы свет не проник в юрту, затопил жарко чувал, надел на себя украшения, взял бубен, и кричать да созывать стал всех шайтанов.

Долго молился шаман, долго созывал помощников своих да советовался с ними, а потом как брызнет на Тимку водой. Тимка вскочил, оттолкнул шамана в сторону, да на упряжку и домой поехал. Обидно Тимке, что не в свои дела шаман лезет, но, видно, отец так хочет.

Шаман рассердился не на шутку. Долго молчал, а когда отец стал собираться домой, сказал ему, что сам видел, как злой дух выскочил из Тимки. Спокойно теперь будет жить парень. Все забудет!

Обрадовался отец. Целовал шамана, угощал. «Один сын! Все ему останется!» Мало жить старику осталось. Счастья сыну хочет.

Прошло лето. Подули ветры, унося опавшие листья в лога.

Дни стали короче, пошли дожди, а Тимка совсем перестал разговаривать. Возьмет, бывало, отец в руки свою санголу, думает песней развлечь Тимку, но он сразу выходит из юрты.

Только прошел первый снег, запряг Тимка оленей и уехал.

Ждет, ждет отец Тимку — нет парня! Куда девался Тимка? Неужели больше не придет в родную юрту. Нет, не смог даже старый шаман помочь горю старика. Захворал старик. Горе не дает ему жить. Какая беда с Тимкой? Почему оставил сын его одного? Что сделала с Тимкой русская девушка?

Снова поехал старик к шаману. Сердит на Тимку шаман, сердит и на отца, что он не послал Тимку просить прощения за обиду. Сердито встретил старика шаман и сказал: «Шайтаны мои сказали, что злой дух живет в твоей юрте. Если ты сожжешь свою юрту, только тогда уйдет беда из твоего дома».

Всю дорогу, пока ехал старик, плакал и не знал, что делать. Вот и юрта родная. Много лет прожил он в ней. Здесь каждый уголок, каждый сучок знаком старику. Неужели правду говорит шаман? Несколько раз обошел старик юрту. Сел, посидел на пороге. Встал, снова обошел и низко поклонился каждому углу.

Принес бересты, уложил все это посередине юрты, положил сухие дрова и… поджег! Сам, закрыв лицо руками, отошел в сторону.

Больно было смотреть старику, как огонь охватил все, затрещали, рухнули сухие бревна, и юрты как не бывало.

Сидит обессилевший от горя старик на пеньке и слышит звуки бубенцов. Олени едут, гостей встречать надо. «Какие гости? — в страхе думает старик. — Что он им скажет?»

Из-за поворота, высоко задрав голову, выбегает упряжка оленей. Не замечая пепла, с нарты соскочил Тимка и счастливый подвел к отцу русскую девушку. Удивился и испугался старик. Что теперь делать? И пригласить гостей некуда. Все сжег старик. Так велел шаман, чтобы не привез в юрту Тимка русскую девушку. А Тимка все-таки привез ее. Тимке и горя мало. Откуда только сила взялась? Дивится старик, видит, как у Тимки все в руках спорится. Скоро Тимка и юрту новую срубил. Сколько счастья пришло в нее! С горечью думал старик, как мучил он себя и Тимку долгие годы, да что делать! Жизнь учит.

Так и осталось то место в тайге, где счастливо прожили свою жизнь Тимка с русской девушкой, и зовется оно «Тимка-пауль».

Агрыч

Как узнали манси, что живут у них хорошие и добрые соседи — навещать их стали. Сначала поодиночке ездили на оленях, а потом собираться стали целыми стойбищами. Соберутся со всех дальних юрт, разукрасят нарты свои, разукрасят оленей ремнями разноцветными да звонкими разноголосыми колокольчиками. Сами оденутся в новые савики, унты. Женщины наденут свои разноцветные, обшитые широкой каймой платки. Заплетут в свои тяжелые косы всякие украшения: бусы, монеты да пуговицы. Детей своих посадят в берестяный тотап, пересыплют их древесной пудрой, укроют тепло шкурами, привяжут к нарте крепкими ремнями и готовы в гости ехать.

Выстроятся оленьи упряжки в ряд, что им конца и края не видать. Нагрузятся мясом, шкурами, птицей да рыбой, нярками, унтами и поедут в русское селение.

Так и повелось. Русские встречали приветливо. Любовались оленями, покупали, меняли товары. Так было и в этот день. Только старый Григорий отстал от своего ряда, загулял где-то. Да какая беда? Разве страшно Григорию? В лесу он как дома. Юрта его в стороне от других стоит. Дома нет никого, ждать некому.

Давно-давно живет Григорий один. Все есть у него — только душа пуста. Детей нет у Григория. Один, давно один. Была жена. Умерла, наверное, тоже с тоски.

Как стали заниматься звезды на небе, поехал Григорий домой. Ночь светлая. Олени сыты. Дорога болотом идет. Днем на солнце верхушки кочек на болоте стали оттаивать, но проехать еще можно.

Смотрел, смотрел на небо Григорий, засыпать стал и, чтобы веселее было, затянул свою песню о том, что знает он все лужайки и полянки, знает, сколько сучьев на сосне.

Колокольчики раскатисто позванивают, да показалось Григорию, ровно чей-то плач слышится. Остановился он, тихо. Только тронулись олени, опять такой же плач. Встал Григорий с нарт, поправил ремни, осмотрел полозья, тихо… Только сел, дернули олени — опять плач. Встал Григорий, достал из табакерки маленького идола, помолился ему и пошел в сторону, откуда плач доносился. Идет, смотрит, следов нет. Завернул Григорий, чтобы обратно идти, а рядом, совсем рядом снова плач. Вздрогнул Григорий, но не оробел. Смотрит: прижавшись к стволу дерева, между двумя кочками ребенок лежит. Растерялся Григорий, а как взять его — не знает. Так, годика два ребенку будет. Видит Григорий, что глаза на него детские смотрят, да руки тянутся, помощи просят. «Ох грех какой! Беда какая!» — бормочет Григорий. Взял он его, а ребенок прижался к нему, прильнул и уснул, пока Григорий шел к упряжке. И так тепло стало сразу Григорию, что заплакал старик.

«Куда поедет теперь Григорий? Что людям скажет? Где ребенка взял?» — рассуждал про себя Григорий. Думать было некогда, завернул он в теплый савик ребенка и вернулся обратно в русское село. Остановился ночевать, а про ребенка никому не рассказывает. Сам услышит, если у кого потерялся. А ребенок молчит, будто понимает и плакать совсем не умеет.

Жил Григорий три дня. Вечером собираться стал. Теплее укутал свою находку и поехал в юрту.

Не знал вначале Григорий, куда деться ему с ребенком, да полюбился ему он за эти дни. Приехал домой, развернул, да это ведь Агрыч — белолицая, черноглазая девочка.

Дни шли за днями, старый Григорий так привык к Агрыч, что и дня прожить без нее не мог. Агрыч платила ему большой заботой и вниманием. Время шло, и в глуши лесов Агрыч расцвела, как на солнце подснежник. Славная росла девушка, да на душе у Григория забота стала. Не понравился ему вчера след Кривой Ноги. Проходил кто-то недалеко от юрты, а не зашел. «Зачем так делал? Что надо?» — Задумался Григорий, да не напрасно. Проснулся как-то утром, а Агрыч нет. Сразу сердце заболело. Кричать стал Григорий, стрелять, плакать. Где только не искал, только свою юрту тысячу раз обошел. «Где искать? Куда пойти? Сил нет. Совсем стар стал. Как жить без Агрыч? Ай-ай! Беда какая!»

А Агрыч ночью утащили слуги лесного царя. И сколько она ни кричала, сколько ни звала на помощь старого Григория — все напрасно. И не знает Агрыч, куда тащат ее, куда ни посмотрит, везде лес, лес и лес мелькает, да и кто несет ее, тоже не видит. И чем дальше несут ее, тем темнее становится. Верхушки деревьев в небо уходят. Глухота, тихо…

Слышит Агрыч, кто-то подходит к ней сзади и берет ее на руки. Закрыла она глаза от страха, а когда открыла, то больно стало от света. Лежит она на красивом ковре из цветов разных: лесных ландышей да фиалок, марьина корня да иван-чая. И такой аромат от них, что голова кружится. И куда ни посмотрит Агрыч, нет края цветному полю-ковру. Птицы с ветки на ветку перелетают, щебечут, воркуют что-то, понять не может Агрыч, а вокруг никого нет. Встала Агрыч, а цветы все перед ней к земле наклонились, а как пройдет — цветут пуще прежнего.

Слышит Агрыч слова ласковые: «Подойди, красавица, не страшись. Улыбнись!» Видит Агрыч, дерево высокое ей клонится. Испугалась она, упала. А старик и говорит: «Не сердись, Агрыч, послушай меня. Суждено тебе жить здесь, в лесу у нас. Быть женой внука моего меньшого. Привыкнешь. Не плохо у нас тебе будет. Много лет мы ждали тебя, караулили. Теперь не отпустим отсюда!» Закряхтело старое дерево, замахало ветвями, словно зовет кого. Видит Агрыч, зашагали деревья вокруг, все ближе и ближе к Агрыч подходят, а одно корявое да изогнутое вперед всех выходит, вышагивает. Смотрит тут Агрыч, что раздвинулся ствол дерева, словно двери открылись: «Заходи, Агрыч, это и будет и дом твой и муж твой».

Испугалась Агрыч, заплакала. Так захотелось ей в теплую юрту к Григорию.

А рядом на дереве все белочка прыгает. Позвала ее Агрыч и попросила отгрызть кончик косы своей и отнести ее Григорию, чтобы знал он, что жива Агрыч и думает о нем. Белочка вмиг перегрызла толстую косу и потащила ее в юрту старого Григория. Рад старик, плачет от счастья, ждет Агрыч. А Агрыч не хочет идти в двери корявого дерева: «Зачем Агрыч закрыть в дерево хотят? Агрыч простор любит! Агрыч ветер любит! Агрыч домой хочет».

Говорит старик лесной царь: «Не пустим тебя. Ты лесная девка! Нет у тебя ни отца ни матери! Ты в лесу жить должна! Не видать тебе никого никогда!»

И опять деревья зашагали, замахали ветвями. Плачет Агрыч, слезы, как роса утренняя, блестят на листьях.

Попросила Агрыч деревья пустить ее к Григорию сбегать, успокоить его. Отпустили, только стражу крепкую поставили. Бежит Агрыч, ног под собой не чувствует, бежать легко, кос нет, короче стали.

Увидела Григория Агрыч, как начала плакать, рыдать, слова сказать не может, а сама от такого плача все меньше и меньше становится, и на глазах Григория в маленькую птичку-кукушку превратилась. Вспорхнула, села на плечо Григорию и закуковала, как заплакала. Облетела вокруг юрты и снова закуковала. Ждет-пождет лесной царь Агрыч, а ее все нет и нет. Прибежали слуги и сказали, что птичкой Агрыч стала, и еще сказали, что, когда кукушка куковать перестанет, тогда и придет к ним Агрыч. Ждут, ждут деревья, а кукушка перестанет куковать да снова начнет. Так и конца не видать.

И летает с той поры по тайге птица кукушка. По Григорию тоскует, кукует, да и гнездышка своего не вьет.

Паче, рума

Похоронил Яков своего предпоследнего сына. Выложил из тонких сосенок сруб над могилой, чтобы легче было найти через долгие годы. Нарубил дров, надрал бересты, чтобы мог «обогреться» сын его, и, еле волоча ноги, сгорбившись, побрел к юрте.

Дул теплый ласковый ветер, в родные края прилетели утки и гуси, вскрылись озера, оттаяли болота, и маленькая речушка уносила последние льдинки. И всякий раз, когда разливалась река, начинало греть солнце, в юрту к Якову приходило горе. Восьмого сына отнял у Якова шайтан. Кто будет кормить Якова в старости? Один только Алешка остался. «Кто знает, оставит ли его злой шайтан?» — рассуждал старик.