Оленья долина

М. Анисимкова

ОЛЕНЬЯ ДОЛИНА

_{Мансийские народные сказы}

Спасибо тебе, сали!

Есть у манси на Северном Урале любимое озеро, и зовется оно Ватка-Тур[1]. Недалеко от этого озера жил в одинокой юрте охотник со своей семьей. Звали его Захаром. Был он трудолюбив. Целыми днями ходил по тайге, охотился. Знал повадки каждого зверя, умел выслеживать хитрую лису, находить зимой медвежьи берлоги, умел рогатиной изловить сохатого. Только оленей он никогда не ловил. Жалел их Захар, всегда любовался ими.

Однажды пошел Захар на озеро проверить поставленные на рыбу сети. Дело летом было. Время уже к вечеру клонило. Свернул он с тропки и направился к озеру. А у озера-то место топкое, зыбкое. Идет Захар, с кочки на кочку перепрыгивает, а ноги прямо по колено в мох проваливаются. Морошки кругом страсть как много! Тут и голубика и клюква растет. И такая красота кругом, тишина. Только мошкара жужжит, но Захар привык и не замечает ее. Вдруг увидел Захар, что мох во многих местах прямо с корнем выдран. Присмотрелся хорошенько и заметил по следам, что зверь тут прошел.

Тихо на озере. Только и слышно, как рыба плещется, да утка вспорхнет. Отдохнул Захар да за дело рыбацкое хотел приниматься, как вдруг замер: недалеко от него стоял красивый зверь. «Сали»[2], — мелькнуло в голове у Захара, и весло из рук выпало. Встрепенулся олень, замер на миг и, гордо подняв голову с сереньким пятнышком на лбу, убежал прочь. Посмотрел Захар вслед ему и принялся сети вытаскивать.

По дороге домой Захар только и думал об олене.

Прошло лето, пришла и ушла осень, наступила зима. А зима на Урале суровая да снежная. Трудно Захару с семьей было жить. Юрта совсем худая стала.

И в охоте удачи нет. «Или зверь далеко ушел, или я сам плохо охотиться стал», — огорчался Захар.

Пошел он снова в лес. Идет день, другой, из сил выбивается, а на след зверя набрести не может. Мороз дает о себе знать, вся одежда заиндевела, усталость и дремота так и валят с ног.

Вышел из леса к болоту. Тут буран сильный поднялся. И видит Захар: на конце болота стадо оленей пасется. Обрадовался Захар. А олени копытами наст[3] разгребают да из-под снега зеленый мох-ягель себе добывают. А среди них тот, с сереньким пятнышком на лбу, которого он на озере видел. Стал Захар потихоньку подползать к оленям. Совсем близко подполз. Быть бы ему с добычей, да дрогнуло сердце, жалко убивать стало. Тут учуяли олени, что человек близко, и, когда Захар вышел из-за лесины, они уже умчались. Обессилел манси. Хотел повернуть обратно, вдруг видит: прямо к нему, опустив голову, идет большой и сильный олень. Попятился Захар, спрятался за лесину. А олень остановился около Захара и сказал ему голосом человечьим: «Здравствуй, Захар-охотник!» Испугался Захар, на колени опустился. А олень продолжает: «Давно тебя знаю, вижу, как ты трудишься, бродишь по тайге, а удачи нет тебе».

Захар в ответ: «Спасибо, гордый сали, что ты словом согрел меня».

А олень говорит: «Будь завтра снова на этом месте», — и, подняв высоко голову, убежал.

Много передумал за ночь Захар. Не верилось, что олень с ним разговаривал. Только показался первый луч солнца, Захар опять на болото. Красавец олень уже ждет его. Увидел изумленного Захара и говорит: «Буду я другом твоим и помощником, служить тебе буду. Садись на меня».

Быстро мчался олень по тайге, но ни одна ветка не хлестнула его, ни одна снежинка не свалилась с ветки… Сколько было удивления и радости, когда вернулся Захар домой!

Дни шли за днями. Все привыкли к доброму сали. Легче стало жить Захару. Освободил олень его от самых трудных работ.

Задумал охотник отблагодарить сали за его доброту, за то, что он облегчил тяжелую долю манси. Думал он, думал и решил смастерить такие рога, каких ни у кого нет. Долгие вечера сидели они семьей и вытачивали, отделывали каждую веточку. И вот готовы рога: крепкие, ветвистые, красивые!

Весной, когда начал таять снег, а тайга наполнилась криком птиц и зверей, вышел однажды Захар из юрты, запряг оленя и посадил всю свою семью на нарты[4].

«Поехали!» — крикнул Захар, и они помчались по бескрайним дорогам родной тайги.

Вот и Ватка-Тур! В эту пору озеро было особенно красиво. Утки прилетали стая за стаей. Соскучившись по родным местам, они с шумом и свистом плескались в воде. Захар освободил оленя из упряжки и вывел к тому месту, где впервые увидел его. В это время старший сын Захара принес приготовленные для оленя рога.

«Вот тебе, дорогой сали!» — сказал Захар. Олень покачал головой в своем новом убранстве. Прошелся, красуясь, по берегу озера, копнул острым рогом землю.

«Спасибо тебе, сали, за помощь, — сказал Захар-охотник. — Иди на свободу».

«И тебе спасибо, человек. С такими рогами и волк не страшен», — ответил олень и, взмахнув красивыми рогами, скрылся в лесу.

Говорят, что с той давней поры олени носят рога и дружат с человеком.

Про рябчика

Многие, наверное, знают рябчика — самую мелкую из боровых птиц. Рябчик зимует в наших местах, не улетает на юг. Перышки рябчика в два цвета: полоска беленькая, полоска серенькая — весь рябой. За это его рябчиком и назвали. Мясо у него белое, волокнистое и вкусное, да жаль, что мало его. А ведь сказывают люди, что рябчик когда-то большущей птицей был, гораздо больше глухаря теперешнего.

«Фр-р-р!» — и теперь далеко слышно, как он летит. А раньше-то, когда он большой птицей был, такой шум стоял от его полета, что вся пернатая мелочь шарахалась. Ну, ясно, гордился он собой. Только плохое это дело: одного себя любить, одним собою гордиться. И наказали его птицы за хвастовство и зазнайство.

Вот про то и сказ будет.

Золотая пора — уральская осень! Благодать вокруг, простор. Воздух свежий и чистый. В нарядном красном сарафане рябина, тяжелыми черными гроздьями увешана черемуха. А вокруг целое море багрово-красной брусники, перезревшей черники и, словно наливной, костяники.

В это время птицам раздолье! Отведают они всего, чем богаты лесные просторы. Осенью птица вся на лету: и перелетная и зимующая.

Вот Филя, мальчик один, заглядевшись на птиц, зашел далеко в лес, где деревья стоят близко друг к другу и вершины их, кажется, упираются в самое небо. Не впервые видеть Филе птичье царство, да все равно как-то все любо-дорого! То птичка по-особому прокричит — знает Филя: это она птенцов об опасности предупреждает, то ласково прощебечет — лучшую ягоду своему малышу показывает. Так и не заметил мальчик, что от юрты далеко ушел. А тайга большая! Ай, какая большая! Вначале Филя не боялся, думал, что найдет дорогу. Но вот уж и солнце стало за лес садиться, потемнело вокруг, а места Филе все незнакомые.

Сумерки наступили, да скоро и ночь пришла. В лесу сон не в сон. Совсем рано утром, только солнце показываться стало, слышит Филя щелканье. Прислушался — глухарь токует. Посмотрел — на лиственнице сидит молодой глухарь, а старый его токовать учит. Говорит Филя старой птице: «Дорогу потерял Филя, покажи, глухарь, дорогу».

Оставил свое важное дело глухарь, полетел, взмахивая тяжелыми крыльями. Долетел до озера, остановился.

Видит Филя, устал глухарь.

«Спасибо, глухарь. Лети обратно. Я утку попрошу».

Присмотрелся. Утка утят летать, плавать, нырять учит: то поднимется высоко — и утята за нею, то опять сядет на озеро — и утята вместе. Попросил Филя утку показать ему жилье человека. Утка оставила детей и полетела. Шел, шел за нею Филя, устал. «Много дел у тебя. Стаями скоро собираться будете. Лети обратно!»

Улетела утка. Отошел Филя немного, видит: косач по бору ходит, ягоды клюет, нет-нет да в сторону посматривает, любуется, как молодые косачи наперегонки летают.

«Добрый косач, покажи мне дорогу к жилью человека».

Косач замахал своими черными крыльями, полетел. Филя за ним. Летел косач, пока не устал. Отпустил Филя и косача, пошел один.

Идет, идет и видит, нет бездельников в тайге. Всё заняты своим делом. Сел Филя и задумался. Сидит, слушает, как тайга шумит. Вдруг как разнесется по всему лесу: «Фр-р-р!» Вздрогнул Филя, обернулся. Птица громадная летит, солнце крыльями закрыла. Летит не спеша. Села невдалеке, себя оглядывает, перышки клювом перебирает, приглаживает.

«Рябчик! Помоги мне! Филя дорогу потерял».

Как засмеется, как завертит птица головой из стороны в сторону: «Думал ли ты, что сказал? Я — рябчик! Я самая лучшая птица, самая красивая, самая большая! Мало тебе в тайге мелкой птицы? Вздумал еще, чтобы я ему дорогу показывал!» — Захохотал-зафыркал, взмахнул крыльями и улетел.

Слышали птицы речь рябчика и стали дорогу Филе показывать по очереди. Привели Филю к речке знакомой. Услышал он грустные звуки родной санголы[5], лай собак. Обрадовался Филя и бегом побежал к юрте.

«Кто дорогу показал домой?» — спросил отец.

«Птицы, — отвечает Филя, — хорошие птицы, только рябчик плохой».

«Зачем Филя его ругаешь? Рябчик большая птица, много мяса дает».

«Плохая, плохая! Рябчик только себя любит, других нет. Рябчик над горем смеется, не слушает других».

«Зря Филя рябчика ругаешь. Рябчик хорошая птица», — не верит отец.

Тогда позвал Филя всех птиц. Пришел отец послушать, правду ли Филя про рябчика говорил. А рябчик только одно и то же твердит:

«Кто вы все против меня? Мелочь! Кто еще может сравниться со мной? Я один, а вас стаи. Я один лучше вас всех!»

«Вот что, рябчик, — сказал тогда Филин отец, — вижу, зазнался ты, над всеми смеешься. А за все это разделим мясо твое между птицами. Быть тебе отныне меньше всех боровых птиц».

Тут только опомнился рябчик, испугался, взмолился. Да нечего делать. Разделили птицы его белое мясо между собой, с кулачок оставили только. Так рябчик и стал самой незаметной птицей. Только и сохранилась у него привычка при взлете фыркать да крыльями шумно размахивать, но никто на это внимания теперь не обращает.

Неверный шайтан

Давно, сказывают, это было. Промеж высоких скал в долине небольшой речушки, на видном да на высоком месте, стоял деревянный шайтан[6], окруженный разными идолами.

Каждую осень, как пройдет по земле первая пороша, сюда с дарами и жертвами направлялись манси просить помощи у идолов, просить удачи в охоте. И каждый манси нес дары, да такие, какие запросил шаман на прошлом празднике. Дорого обходилось все это народу: много соболей, белок да куниц надобно было жертвовать деревянному шайтану-идолу.

Вот, говорят, жил в одинокой юрте охотник Илья. Каждый год лучшее, что имел, носил он в дар шайтану, но удачи в охоте все не было.

Далеко в лес Илья ходить не мог: ногу изувечил как-то на охоте. А близко ходить было нельзя: тут все места шаману принадлежали.

«Ну, — думает Илья, — уж нынче я постараюсь угодить шайтану».

С самого лета стал он готовить тотап — сундук. На каждой стороне тотапа разные узоры наладил: на одной стороне оленя быстроногого вырезал, на другой — собаку свою верную, а на самой крышке тотапа — самого шайтана: точь-в-точь такого же пучеглазого, как на скале стоит. Как пришла пора, положил он в тотап самого лучшего соболя и, ковыляя, направился на праздник.

Далеко еще Илья услышал шум горной реки. Подошел, видит: шуга[7] идет.

Берега, кажется, шире стали. Льдинки с шумом уносят вниз последние листья. Полюбовался Илья осенней рекой, вздохнул глубоко, поправил малицу, откинул косы, переплетенные нитками всякими, украшенные кольцами медными да серебряными, и пошел к заветному месту.

Народу полно уж там. Все стоят на коленях и шайтану деревянному молятся.

После долгих просьб и молебнов перед шайтаном деревянным стали люди ему праздник справлять. Дары развесили на лесины вокруг шайтанов да идолов. Тут и лисы, и куницы, тут и соболя, и рысь, и горностай, и белки висят на виду. А Ильюхин-то соболь ближе всего к шайтану.

Вдруг послышались удары бубна шаманова.

Сам шаман стал шайтану молиться, за людей просить удачи в охоте, в песнях да плясках своих милости выпрашивать, все мастерство свое показывать. Кружится, мечется из стороны в сторону. Кричит голосами разными: птичьими и звериными. То на землю упадет, то вскочит быстрехонько, то медведем зарычит, то собакой залает.

А бубен гремит-грохочет, шум такой стоит да гвалт, будто не один шаман все это проделывает, а великое множество народу.

После такой-то службы усердной весь растрепанный ложится шаман к подножию горы шайтановой. А народ тогда обед справляет да пляски устраивает.

А Илье нынче невесело на празднике. Надоели ему за всю жизнь причуды да выдумки шамановы. Не видит он в том толку никакого.

И думает Илья: «Если в тайгу иду и зверя найду — есть удача, если припас есть — тоже хорошо, тогда я и без шамана зверя добуду. Чем помог мне шайтан деревянный? Что сделал для меня шаман хорошего? Врут все они!»

Думал про себя Илья, а сам все на шамана поглядывал, не угадал ли шаман мысли его. А шаман лежит на земле и отдышаться не может.

«Дай-ка, — думает Илья, — я останусь да проведаю, посмотрю, куда девает шаман наши дары? Как наделять ими шайтана будет деревянного?» — И с мыслями такими отправился в круг…

…Долго пели, плясали, молились все, целовали идолов на столбах малеванных. Только поздно к вечеру, когда глаза шайтановы огнем загорелись, расходиться стали охотники.

А Илья домой не пошел. Спрятался он за кустами багульника и ждет.

Пролетела птица, задела крылом куст багульника. Прокричал где-то в стороне филин. Страшно стало Илье. Показалось ему, что это идолы меж собой перекликаются.

Поднялась луна из-за леса густого, осветила место заветное и речку быструю, шумную.