Мятежный ангел

— Как ты мог, Милован, Бог тебе судья, продать Веле своего покойного отца?

— Знал бы ты, Рашо, как мой покойный Дойчило всю свою жизнь мечтал увидеть Германию — не стал бы меня корить!

Петер покачал головой, а по кафе прокатился смех вперемежку с кашлем.

— Писать полезно для здоровья! — сказал шоферу Петр Апостол Спелеолог.

Толстяк не понял, но счастью его не было предела, ведь ему удалось рассмешить публику.

Уплатив по счету, Петер заметил автобус, сигналивший на всю долину, и побежал к остановке, Мария ринулась за ним. Он уже шагнул на подножку, когда она прошептала ему:

— А знаешь, как получаются женщины-левши?

— Не знаю.

— Если зачаты близнецы, один из которых умрет в животе у матери, родившийся будет левшой! Смотри же, не забудь женщину-левшу!

— Жаль, что не родилась вторая такая же, как ты.

— Ты и впрямь так думаешь?

— Не думал бы — не сказал бы!

— Не забудь женщину-левшу!

— Не забуду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он сидел в автобусе у окна, из кафе все махали ему, словно провожали родственника — бог весть, вернется ли еще.

Петер ехал в Баина-Башту на автобусе компании «Ласта», слушая радио, и пришел к выводу, что сербские песни по большей части грустные, даже если слова в них веселые, а темп быстрый. Звуки растворялись в утробе полуразвалившейся колымаги, их перекрывал гомон пассажиров. Петеру вспомнилась похожая поездка из Гаваны в С., и он в который раз подумал, что его жизнь уже давно напоминает долгое путешествие сквозь литературу. От постоянных перемещений лишь усиливалось желание исследовать ту форму (душу), в которой невидимая нить соединяет внешний мир и внутренний. Автобус ехал по извилистой дороге, лишь самые стойкие пассажиры могли сдержать тошноту, а Петер все сильнее ощущал близость магистральному пути Истории. Он понял, насколько опасен этот скользкий путь, и знал, что здесь ступала нога солдата, прожигая землю с юго-востока в сторону Европы и в обратном направлении, с северо-запада к юго-востоку! Секрет нашей живучести так и не разгадан до конца, и даже Петеру не удалось раскрыть его, но его сострадание к сербам было величайшим из подарков, какие иностранец только может принести в дом, который столько раз разоряли непрошеные гости и который хозяева упорно восстанавливали.

— Прошлое сделало сербов мудрыми! На этот раз мы решили, что больше не хотим быть жертвами, как в двух мировых войнах. Однако это вовсе не означает, что мы избежим этой участи. Потому нас теперь и наказывают, и за дело, и зазря! — на чистом немецком языке сказал Миломир Бабич, бывший директор гимназии Баина-Башты, принимая Петера у себя дома, — тот его внимательно слушал. — Все, что не довели до конца в 1941–1945-м — я имею в виду Ясеновац, Стари Брод, Градишку, Ядовну, где массово убивали сербов, — должно было продолжиться в девяностые.

— Погодите, а это отражено в каком-нибудь документе?

— Да, только вот бо́льшая часть документов не у нас. Особенно тех, которые касаются Второй мировой. Война девяностых оставила после себя горы трупов. Количество оружия, полученного мусульманами и хорватами, явно говорит о том, что документы у них лишь в головах, а если и есть какие-то письменные источники, то они у тех, кто подтолкнул наших соседей вступить в Первую мировую войну и во Вторую, а потом взяться за оружие в девяностые. Мы знали, что они замышляют, так происходило уже дважды. Почему бы не повторить и в третий раз?..

— И много погибло сербов?!

— Больше тридцати тысяч, но на сей раз нас не одолели!

— А Сребреница?

— Со времен Второй мировой самая масштабная этническая чистка в Европе — это операция «Буря», в ходе которой сотни тысяч сербов были изгнаны из Хорватии. Католическое действие давно вынашивало этот план. Тогда был осуществлен не знаю какой по счету геноцид по отношению к сербскому народу, совпавший с истреблением пленных мусульман в Сребренице, и нужно признать, это произошло не случайно. Операцию организовал Пентагон вместе с частной военной корпорацией «Мартин Локхид», хорватской армией и полицейскими подразделениями.

— Что значит «совпавший»?

— Конец июля — начало августа: именно тогда были и Сребреница, и «Буря», и не говорите мне, что это случайность! Сребреница «покрыла» «Бурю».

— Не знаю, так ли это, — заметил Петер.

— Для нас, дринских сербов, война началась в 1914 году, когда накануне Первой мировой войны мусульманский корпус уничтожил в Челебичах восемьдесят четыре серба, а потом в июле 1941-го в Старом Броде на Дрине Юре Францетич с хорватскими усташами и мусульманами загубил шесть тысяч двести наших душ.

— А что вы скажете по поводу «кровавой Дрины» в годы Второй мировой войны и резни мусульман на Вишеградском мосту?

— Месть усташам Лубурича, истреблявшим сербов в Сараево; мы остановили Лубурича.

— Ясно, но какая связь между «Бурей» и Челебичами?

— Связь есть! В обеих мировых войнах мы сражались на стороне победителей, и соседи дважды стреляли в нас пулями прогнившей идеологии, за редкими исключениями. В итоге «Буря» оказалась для хорватов и мусульман подарком за две мировые войны. Если случится третья, все будет точно так же.

— Но это не имеет никакого отношения к тому, о чем мы говорим.

— Еще как имеет; они сразу подсчитали жертвы, а мы нет. Наше великодушие и наша коррумпированная разведка — вот она, сербская катастрофа. Мы не стали считать миллионы убитых соотечественников, и нас объявили преступной нацией.

Петер сидел с друзьями в скромном доме Миломира Бабича, приоткрытое окно ходило ходуном от ветра, воздух с Дрины студил лоб, разгоряченный можжевеловой настойкой. Он почувствовал сострадание к этому человеку, чьи слова уносил обратно к Дрине прохладный ветер. Под конец вечера голос возмущенного учителя немецкого языка из Баина-Башты стал звучать — быть может, из-за студеного воздуха и табачного дыма — так же резко, как звучал стальной трос, в жилах которого свистел ветер, и в разных странах Петер ступал ногами по этому свисту. Сколько неверных шагов пришлось сделать этим обманутым людям? — думал Петер. Сколько пало жертв ради выживания? Всегда одно и то же движение: вперед-назад, а потом снова вперед. Как при стыковке вагонов с новым локомотивом. Петер видел перед собой человека, для которого все было историей: и то, что произошло до сей поры, и то, что развертывается ныне и случится завтра. История непрерывна. Петер уже было решил, что учитель выговорился, но тот достал заложенную между страницами книги копию какого-то документа.

— Это чтобы вы не думали, будто моя точка зрения на вещи — лишь причитание над судьбой родного народа и обвинение в адрес высших сил. Вот высказывание лейтенанта Павловича, участника балканской войны 1912 года и впоследствии Первой мировой. В дневнике он пишет: «Нам нет смысла бороться, мы изгоняем турок, но наши собственные аги и беи сидят у нас на закорках. Мы победим немцев, австрийцев и болгар, но местные прихвостни замарают нашу свободу. Ничто для нас не имеет смысла, покуда мы сами создаем себе врагов. Нам не нужен внешний враг — местные лакеи все разрушат и осквернят. Так ли неправ был тот, кто проклинал нас?»

На рассвете, когда солнце еще не успело взойти над Дриной и рассеять туман, спускавшийся к ней с гор из Боснии и кутавший долину Баина-Башты, Петер уехал в Вишеград.

Когда туман скрывает истину

В верховьях Дрины, там, где река едва заметно расширяется, возле Старого Брода открывается вид, похожий на те, какие можно наблюдать по течению других великих рек мира — Дуная и Волги.

Вишеградский пенсионер Неделько Драгич отправился на лодке к Старому Броду удить рыбу. Он приступал к своему ежедневному ритуалу, в котором сплетались хобби и забота о семейном бюджете. Мало кто в том краю лучше него знал места, где можно ждать богатый улов.

Близился вечер — время, когда рыба клюет лучше всего. Вдруг Драгич увидел нечто такое, отчего у него похолодела кровь в жилах. По стальному тросу, некогда служившему для переправки песка с одного берега на другой, шел человек. В те времена, когда строился Андричград, я часто плавал по Дрине к Старому Броду и однажды встретил Неделько возле местной церкви. Он-то и поведал мне невероятную историю.

— Тот человек, — рассказывал Неделько, — собирался пройти по канату над Дриной, с одного берега на другой. Я правил лодкой, но, увидев его, остолбенел и упустил весло. А ведь я бы и задаром перевез его в Милошевичи.

— У каждого свой путь… — замечаю я.

— По тросу вагонетки надо тянуть, а не людям разгуливать!

— Э, видишь ли, не все думают, как ты!

— Ясное дело! Но ведь что-то заставляет его быть не как все!

— То есть не как все обычные люди?

— Про что и речь!

— В том-то и дело, тебе невдомек, что он — если мы говорим об одном и том же человеке — волшебник, обращающий обычных людей в необычных!

На фотографии рыбака Драгича — человек на канате, над самой серединой реки, к поясу пристегнут карабин страховки, снизу — река, сверху — небо. Рыбак не может взять в толк, почему небо и земля поменялись местами.

— Ума не приложу…

— А почему ты думаешь, что это Петер?

— А кто же? Это Хандке, и на что тебе только глаза дадены! Сам смотри — вылитый тот самый немец, что колесит по Сербии и пишет книги!

— Не немец он, австриец!

— Какая разница!

— Язык тот же, но есть разница!

— В чем?

— Не важно, скажи-ка лучше, почему у тебя небо оказалось внизу, а земля наверху?

— Убей, не знаю! Мне даже разглядеть толком не удалось, что он там выделывал на канате: я развернул лодку, она чуть было не опрокинулась, и сфотографировал его; камера телефона выкинула странный номер, не знаю, что уж с ней случилось, только вот потом увидел, что все вверх тормашками!..

— Он все так же шел по канату?

— Понятия не имею, меня такой страх взял, что я развернул лодку, налег на весла и изо всех сил погреб к Старому Броду. Не дай Бог бы он свалился…

Снимок по времени совпадает с приездом Петера в Вишеград. Тогда, бороздя Республику Сербскую, писатель знакомился с местными, раздавал им подарки, а одному из жителей даже помог оснастить кровлей недавно построенный дом.

Манигода, вишеградский водопроводчик родом из Коньиц, говорит, что видел Петера после сооружения кровли у Миляна Кулянина и что потом те пили вместе жилавку. А далее Петр Апостол Спелеолог отправился пешком в направлении Жупы и, никем не замеченный, дошел до берега Дрины, оказавшись у ворот Старого Брода.

Я вижу размытые очертания человека, чье изображение камера дешевого телефона превратила в миниатюру. Фото напоминает барочную картину, какие часто можно увидеть в европейских музеях. Остается лишь понять, почему Петер не дошел до другого берега… или все-таки дошел? Стоило ли в конце концов показать писателю снимок? Он ведь лучше прочих знает, что делал на Дрине тем летним вечером. На тот раз реальность превзошла себя. Есть ли лучшие, чем та фотография, доказательства тайны, которую мне поверил в детстве небесно-голубой спутник? Если бы небо не встало на место реки, а река не потекла там, где мы привыкли видеть небо, ничего бы не вышло. Нельзя радоваться постижению истины о другом человеке, если она не открывает тайну, пусть даже через картинку, через неумелое фото, сделанное старым рыбаком. Метафора оберегает нас от неизвестности грядущего и хранит истину гораздо лучше, чем реальное событие.

Из Вишеграда через Дебело-Брдо Петер отправился в Лиг. Остановившись перед уже знакомым ему кафе, он озадаченно поднял взгляд на вывеску. Заведение теперь называлось не «Два брата», а «У брата». Не то чтобы эта перемена слишком впечатлила его — он гадал, увидит ли Марию. Заметив ее у стойки, где официантка мыла посуду, незаметно подошел; она резко обернулась и обняла его. Объятие оказалось столь крепким, что Петеру не стоило труда скрыть волнение. Он что-то бормотал ей в плечо, а она твердила:

— Я знала, знала!..

Он спросил, не слишком интересуясь ответом:

— А где же тот писатель-самоучка?

— Он частенько приходил, спрашивал о тебе, а я сказала: ну что ты меня пытаешь, приедет — дам знать!

Она понимала, что немногим дано умение не показывать свои чувства и притворяться глупо. Ей едва удавалось скрывать свою радость оттого, что ее надежды оправдались и он вернулся.

Петеру не хотелось спрашивать, почему сменилось название кафе, ему было достаточно того, что их чувства сплелись, точно прутики той метлы, за которую схватился зубами лохматый пес с волчьей головой, увязший в свежем асфальте на тротуаре Кордовы.

Из двух братьев остался только один, нечто обыденное для сербской истории. В какой-то книге Петер прочел, что во время Первого сербского восстания против турок многие неудачи сербов произошли из-за междоусобиц. Иные из воевод, задетые претензиями высших чинов или рассерженные спором, оставляли поле боя и исчезали в неизвестном направлении. По этой причине, а также в силу иных досадных нюансов Первое сербское восстание погасло, так и не успев разгореться.

— Если кафе поменяло название — наверное, и меню теперь другое?

— Конечно!

— Ладно, тогда — вареное яйцо. Я уже поел в Вишеграде.

— Издеваешься?

— Вот еще! — ответил Петер.

Спустя десять минут на крошечном детском велосипеде без педалей, отталкиваясь то одной, то другой ногой от растрескавшегося асфальта, приехал писатель-самоучка, он же шофер-дальнобойщик. Разговаривая, он задыхался, мало того — сипели под его весом и шины велосипеда.

Он выложил на стол четыре с половиной листа машинописного текста.

— Не знаю, уж насколько я здоров. Ума не хватило растянуть это на пять!

— Пять чего?

— Страниц.

Пожав руку коллеге-самоучке, Петер принялся читать. Толстяк напряженно провожал взглядом каждую переворачиваемую страницу — с трепетом, подобным тому, который испытываешь во сне и через тридцать лет после проваленной переэкзаменовки по математике. Петер вздохнул.

— Так я здоров? — допытывался толстяк.

— Что ты имеешь в виду?

— Да ты ведь сам сказал, что писать полезно для здоровья.

— Пользу приносит только сам процесс, а результат может быть болезненным! Почему твои герои не смотрят на небо? В сербской поэзии звезды говорят!

— У нас говорят даже горы!

— Тем более! Смотришь ли ты на камни, идя по дороге?

— Нет.

— Так смотри же! Примечай, кружит ли в воздухе мошкара, дует ли ветер, есть ли вокруг люди, как они глядят, бегают ли кошки… Не забывай: чтобы писать, нужна упрямая голова и чуткое сердце!

Толстяк ушел, благодарный за внимание, хотя снова ничего не понял. Петеру не терпелось дождаться, когда же, наконец, кафе закроется. Посетителей не было, и только хозяин «Брата» сидел на своем месте за стойкой среди вороха бумаг, перебирая которые он, наверное, пытался понять, как вылезти из долгов. Петер писал что-то на листе, одновременно задаваясь вопросом, что он будет делать после закрытия кафе. Доверится Видовданке? Пусть она примет на себя роль проводника сквозь ночной мрак к самому рассвету. Погрузившись в свои мысли, он смотрел в окно. Думал о невзгодах, которые и так никого не обходят стороной, но здесь, у сербов, обычно сопровождаются еще и погодными переменами. Здесь История и беда, сговорившись, действуют сообща, следуя одному и тому же принципу. После военных бурь, частых на этой земле, люди теряют весь свой скарб. Жизнь выметает человека, словно метла, и в нем, если он выжил, как и в народе в целом, пробуждаются все атомы; эти мелкие частицы укрупняются, и кажется, будто Сила вдыхает в него новую жизнь.

В исступленных поисках выхода каждый человек — и народ в целом — приходит к точке осознания. В войне — а здесь, как правило, сербы побеждают, хотя на них никогда не ставили, — и поодиночке они триумфально шествуют по тонкому канату, на котором борются жизнь и смерть; поэты, математики, писатели, теннисисты, баскетболисты. Не стоит накликать беду, однако, совладав с ней, крепчаешь.

Размышления о невзгодах прервал голос Марии.

— Женщина-левша готова!

— Готова к чему? — прикинулся простодушным Петер и направился к выходу вслед за Марией.

Каждый раз, когда он прибавлял шагу, пытаясь догнать Видовданку, она ускользала от него. Пуститься рысью было бы смешно. Ему вспомнились марокканцы в Шавиле: на прогулке мужчины обычно шли на два-три шага впереди женщин. Мария дала ему понять, что здесь темп задает женщина; она шла пятью шагами впереди, то и дело оборачивалась и улыбалась. Когда Петер бросил попытки нагнать ее, поняв, что его старания тщетны, он решил пустить в дело писательскую хитрость и переключить внимание с ходьбы на диалог. Остановившись, он сказал: