Мятежный ангел

— А ты ведь не Мария.

— То есть как это?

— Вот так, не Мария, и точка!

— Неправда!

— Я тебе потом скажу, как тебя зовут.

Она притормозила, но тут же снова двинулась вперед, к сельскому магазину. Ну и дела, один из самых знаменитых ходоков в мире не может угнаться за женщиной. Он глядел на ее летнее платье просторного кроя, поясом схваченное на талии, и под тканью угадывал контуры крутых бедер.

«Плодоносная женщина, как и земля, по которой она ступает», — подумал Петер, но мысль его прервалась, когда Мария стала подниматься в гору и платье туго обтянуло ее округлый зад; Петеру казалось, он вполне мог бы сесть на него и проехаться до любой точки, обозначенной на карте Сербии, или — если не преувеличивать — хотя бы до ее дома. Каждое движение Марии усиливало ощущение гармонии, какое вселяла ее уверенная поступь. Без Видовданки этого пейзажа для Петера не существовало бы; маленький шумадийский поселок с разбросанными тут и там белеными домишками, построенными неизвестно когда, — наука могла бы назвать его социальной памятью сербского народа. Первым «учреждением» на этом пути оказался «супермаркет», который до вчерашнего дня был просто лавкой, полной всякой всячины. Пока Мария покупала хлеб, двое подвыпивших сельчан соревновались, кто выдаст самое обидное ругательство; когда она выходила, один из них чуть было не упал и, ловя равновесие, попытался схватить ее за руку — Мария наподдала ему по голове сумкой с продуктами. Шатало его изрядно, и она, дав ему приблизиться, отвесила затрещину левой рукой, потом развернулась, чуть присела и толкнула его задом, отчего бедолага не удержался на ногах. Он упал, его пьяный приятель расхохотался, и даже Петеру стало смешно.

— Вот бы и мне также подкатиться к твоему дому.

— Что, в самом деле?

— Да нет же!

Она ухватила Петера за руку. Сняла у него со спины рюкзак, положила туда хлеб, пакет с помидорами и кусок телятины, накинула рюкзак себе на плечи и пошла вверх по тропке меж деревенскими домами, укрывшимися за заборами.

Приезд Петера в Сербию все больше напоминал эпизод из жизни водопроводчика Блоха. Что происходит? Он незаметно переселился в шкуру главного героя своей книги «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым». В романе движения Блоха выглядели совершенно спонтанными. Столь же спонтанными казались и шаги Петера по жизни. С той лишь разницей, что водопроводчик Блох, проводив до дома кассиршу кинотеатра, занялся с ней любовью и в конце концов удушил ее! Но это литература. Может ли такое случиться в жизни? Причем не просто в жизни первого встречного, но в жизни писателя, в той, какую он проживает сейчас и которая начинает походить на написанную им книгу?

Открыв калитку, Мария завела его во двор в обход дома.

— Здесь живет женщина-левша, мать-одиночка, учительница литературы из Ужице, потерявшая работу из-за «технического сокращения». Ее муж погиб в Косово в 1999 году, и она переехала в дом родителей.

— И все же тебе повезло — сама себе хозяйка!

— Да никогда мне в жизни не везло, никогда!

— У тебя есть дети?

— Дочь в Австралии, замужем, сын служит в Иностранном легионе, три года уже не виделись!

Она надергала в огороде салата, вернулась в дом, зажгла конфорку на газовой плите и принялась отбивать молотком телятину на деревянной доске. Погасила свет и зажгла свечу. Петер не переставал удивляться: ее движения словно направлял невидимый хореограф, и каждое из них казалось началом танца. Когда отбивная упала на сковороду, он встал.

— Замри!

Она застыла, глядя ему в глаза, и опять ей показалось, будто она глядит в свои собственные глаза. Она почувствовала волнение, охватившее Петера. Он сказал:

— Раздевайся!

— Думаешь, это будет разумно?

— Ничего я не думаю, раздевайся — и все тут!

Она медленно расстегнула жакет и бросила его на стул.

— Еще?

— Да, снимай все!

— Мне стыдно!

— Мне тоже!..

Она рассмеялась и стала не спеша раздеваться дальше. И наконец, голая, повернулась к нему спиной. В воздухе растекся аромат ее сияющей кожи, этого тела, в котором было не сыскать изъяна — восхищало все.

— А ты?

— Погоди!

Сперва он сбросил пальто. Она стояла, не шелохнувшись, и, как стыдливая девочка, смотрела на Петера через плечо. Петер запустил руку в рюкзак, он что-то искал. Не отводя глаз от Марии. Она пристально смотрела на него и, когда он достал пенал с цветными карандашами и фломастерами, рассмеялась.

— Ты не Мария.

— Тогда кто же я?

— Видовданка, я видел ее увеличенную копию из дерева!

— Хочешь сказать, я тоже копия? Вот уж дудки!

— Хочу сказать, что ты — оригинал!

— Чудак ты!

Он взял три карандаша и фломастер. Подошел к Марии и заглянул ей в глаза. Она опустила веки, ожидая поцелуя. А он взял да и нарисовал у нее на шее улитку. Мария засмеялась.

— Повернись-ка!

Она повиновалась. Петер вывел у нее на спине несколько линий. Она не знала, что он рисует, а когда посмотрела в зеркало и увидела ракушки и улиток, вдруг напряглась.

— Встань на колени!

Она снова послушалась, и на ее ягодицах, которые больше всего напоминали ему о Видовданке из Винчи, он принялся рисовать сокола. Крыло на одной ягодице, крыло на другой. Быстрыми движениями он очертил на позвоночнике соколиную голову. Мария расхохоталась и пошла снимать с огня сковороду. Посмотревшись в зеркало, улыбнулась. Принесла отбивную, Петер взял у нее тарелку и поставил на стол.

— А теперь ложись!

Она легла.

— Разведи ноги!

— Мне стыдно, правда же!..

— И мне опять стыдно!

— Нам обоим стыдно, вот здорово!

— Что?..

— Это прекрасно! Значит, мы не дураки!

Он стал мягко разводить ей колени, она сопротивлялась. Он держал фломастер в руке, потом зажал его в зубах и заглянул ей в глаза. Теперь он чувствовал, что смотрит на Видовданку ее глазами. Она молчала. Под волосками промежности он провел линию и очертил ее лоно, словно это был вход в пещеру!

— Ну, хватит!

— Нет! — твердо сказал Петер. Он встал и нежно вывел под ее грудями, небольшими, но крепкими, с крупными сосками, три линии — синюю, желтую и зеленую, одну под другой. Она увидела мотыгу, лопату и плуг. На коленях он нарисовал серые ведра для воды. Над лобковым ворсом — колодец, который спускался в пещеру. Счастье расцвело улыбкой у нее на губах. Ее голубые глаза еще больше стали походить на глаза Петера, а нос с легкой кривинкой выразительнее подчеркивал силу характера, что был сродни воску свечи, который начал таять под пламенем. Когда Петер плавно разводил ее колени, она мягко сводила их обратно. Однако не смыкала, не вдавливала одно в другое… На внутренней стороне правого бедра он набросал мужчину, который держал путь в «пещеру». Но рисунок ему не понравился, и Петер стер мужчину губкой, смоченной спиртом.

— Куда человек-то делся?

— Пропал в пещере!

— Пошел в п***ду?

— Скажешь тоже! Ты первая моя ненаписанная книга.

— Я?

— У тебя даже есть обложка.

— И что теперь?

— Не знаю, решать тебе.

Она встала и погасила свет.

Побывав в Лиге и у Видовданки, Петер через несколько дней приехал в Белград. Отвечая на вопросы журналиста из «Вечерних новостей» о политической ситуации в мире, он сказал среди прочего: «…Каким человеком мог бы стать Тони Блэр, случись ему встретить, например, красавицу-ужичанку».

Явление

Поездка в автобусе из «Гранд-Отеля» до здания, где заседал Нобелевский комитет, оказалась долгой, хотя путь был недалекий. Казалось, мы едем в какой-то иной город. Все было как в хороших книгах, где значима не цель — женщина как предел желания для мужчины, но путь, который приводит мужчину к ее красоте. Мы петляли по стокгольмским улицам, скользили вдоль строгих фасадов по направлению к Академии, и это походило на путешествие в стиле Диснейленда. Ни бродячей собаки, ни бездомной кошки, рыбаки, наверное, ушли далеко в море, в открытое море, — единственные, кто после викингов возвращается с богатым уловом. Все бы так и было, если не вспоминать трилогию Стига Ларссона, который писал о связи между полицией, политиками и мафией в стране, давно переставшей быть социал-демократическим раем. Ларссон вроде бы умер, но кто-то утверждает, будто он бросил вызов государственной мафии и в конце концов его убили. За обедом в ответ на мои слова о том, что нам, юным студентам, в семидесятые годы попавшим в Прагу, Швеция представлялась социал-демократическим раем и территорией охоты на женщин свободных нравов, один усатый издатель сказал:

— Демократии у нас хватает, а прогресс осуществляют бандиты, бывшие социал-демократы, которые теперь зовутся неоконсерваторами. Что касается женщин, то сегодня дела обстоят лучше, чем во времена вашего студенчества, предложение огромное, а спрос ничтожный, мир встал вверх тормашками.

В витринах книжных магазинов Стокгольма висят плакаты, с которых Петер взирает на редких прохожих. Здесь уместен вопрос, который чуть раньше возник у меня из-за холодного северного ветра, заставившего вспомнить Чехова и Алана Форда: что может быть лучше в мороз, чем сидеть у жаркой печки? Ничего не может быть лучше. По автобусу растекается тепло, пассажиры дремлют, и слышен только голос водителя, который, надев наушники, как того требуют правила, разговаривает с кем-то по телефону. Спорим, говорю Майе, — он наверняка охмуряет какую-нибудь девицу, и моя жена, «вот ведь странно», со мной не соглашается.

— А может, он диктует кому-то кулинарный рецепт?

— Дамский угодник?

— Как знать, а вдруг у него и нет никакой дамы?

— Думаешь, у него на связи паренек?

— Я бы не исключала.

Пробираюсь к водителю и спрашиваю по-английски, не надиктовывает ли он, случайно, по телефону рецепт яблочного пирога.

— Вы знаете шведский?

— Нет!

— С ума сойти, речь шла именно о еде, как вы догадались? Умираю от голода и как раз отправил приятелю голосовое сообщение, чтобы он приготовил нам на ужин авокадо со спаржей под фруктовым соусом с миндалем и кунжутом.

Вернувшись к Майе, шепотом делюсь:

— Так вот, говорил он не о яблочном пироге. Но все-таки о еде, и не с женщиной, а с мужчиной.

— Вот видишь!

Она смеется, совсем не казнясь из-за того, что опять одержала верх, и я принимаю решение: до самого конца поездки заключать пари только с собой. Есть ли надежда увидеть хотя бы старушку в окне, которая, поставив локти на подоконник, подперла ладонями подбородок и наблюдает за жизнью, что течет снаружи? Однако в окнах ни одной старушки, и на улице ни души. Возможно, жизнь здесь скрыта, прячется от посторонних глаз и на улице ее не разглядеть, но вдруг кто-то все же смотрит из окна в окно дома напротив? Вместо живых душ — отблеск большого автобусного зеркала заднего вида, закрепленного на фасаде между двух окон без штор: наверное, чтобы ловить солнечные лучи и отправлять их в комнату. Будь я солнцем — послал бы через это зеркало свои лучи, все до единого, персонажам фильмов Бергмана «Фанни и Александр», «Сцены из супружеской жизни», «Земляничная поляна», Биби Андерссон, Лив Ульман…

Странные это края, где окна не занавешивают, а солнце светит лишь изредка. Неслучайно здесь рождаются люди с крутым нравом, вялые битники, как тот Уве из бестселлера Бакмана «Вторая жизнь Уве», чахлые, но при этом мистики, подобно Сведенборгу; тут мало кто страшится голода, ведь в море изобилие лосося и сельди, и поэтому встречается меньше хмурых лиц, чем на юге. Когда много солнца, люди щурятся и уже в раннем возрасте обретают морщины, а здесь, как при открытой диафрагме фотоаппарата, у всех расширены зрачки — не только от марихуаны[10]. Каждый с нетерпением ждет весны, когда можно будет погреться на солнышке.

Стокгольм выглядит как большой европейский город, но не как мегаполис! Впрочем, во времена викингов здесь хватало места для добычи, награбленной в долинах Сены, Волги и Темзы, и для торжищ, на которых ее сбывали. Позже под влиянием протестантской культуры с ее культом умеренности и простоты, неприятием излишеств и верой в то, что труд является этической ценностью, на этом месте были построены внушительные здания и произошли важные социальные перемены. Москва тоже, как и Стокгольм, страдает от недостатка солнца, но она сильно разрослась вширь, по мере того как цари определяли, где проляжет новая дорога, а вот древний Стокгольм явно строился по более скромным королевским меркам.

Верчу головой, осматриваюсь. На улицах и правда ни души, но я по-прежнему верю, что хотя бы за окнами домов есть жизнь! Чего ждут эти люди? Быть может, Виктор Шёстрём сидит сейчас в своей библиотеке, словно в раю, ведь именно так представлял Борхес посмертную жизнь достойных людей! Профессор из «Земляничной поляны» Бергмана на самом деле ждет Ингмара, чтобы выпить чаю и поговорить — прежде всего, о женщинах, а уж затем и о прочих напастях. Может быть, они тоже ждут вестей из насквозь продрогших краев! Но им придется потерпеть до лета.

Таксист родом из Косьерича, Мирич Здравко, воспевает летний Стокгольм. Сегодня с утра он отвез нас на аудиенцию в австрийское посольство и отказался брать плату. Каждый раз, приезжая в отпуск в Сербию, он навещает Мечавник. Он из числа тех моих соотечественников, которые рады проявить щедрость. Пожалуй, и Петер с удовольствием познакомился бы с ним.

Австрийское посольство встретило тишиной, Петер сидел в кресле у большого окна, из которого струился свет, будто созданный Свеном Нюквистом, мягкий и рассеянный, и в этом свете немногие морщины, что пролегли на лице Петра Апостола Спелеолога, утрачивали свою резкость. Его профиль вырисовывался так четко, что казалось, в кресле сидит отец из фильма «Фанни и Александр». На Петере был пиджак, лацканы которого он расшил узорами. Собственноручно. Нельзя было определить — то ли все происходившее лишь утомляло его, то ли наводило скуку. Победителям приходится тяжело и до победы, и после. Радость триумфа — антигравитационная сила. Если это так, то моя небесно-голубая крышка-спутник с незапамятных времен движется триумфальным путем. Она появилась невесть откуда, и я, чтобы не смущать знакомых — в мои-то нынешние годы! — беседой с ней, вышел в коридор к лестнице, ведущей наверх. Голубой спутник парил за окном. Поднявшись на пару ступенек, я открыл фрамугу.

— Нелегко ему, — сказал спутник, — он ведь думает о нас не переставая, а эти тут на него давят!

— Чего еще им надо от Петера?

— Чтобы отрекся от нас!

— Тогда придется отречься и от себя самого.

— Этого он не сделает, но сейчас его мысли устремлены в прошлое, ему вспоминается австрийское посольство в Сараево!

Петер переступил порог австрийского посольства в Сараево четырнадцать лет назад; тогда его принимал дипломат Валентин Инцко. Это было время настойчивых попыток открыть правду о войне в Боснии и Герцеговине. Петер назвал ее братоубийственной и на страницах «Цайта» обвинил Германию в том, что она разожгла этот конфликт, выступив на стороне Хорватии. Он не высказывался ни против боснийцев, ни против хорватов, ему нужна была истина, и он не предполагал, чем поплатится впоследствии за свои слова. Ему удалось добиться приема у Инцко через сестру посла, за которой он ухаживал еще студентом.

Густел привычный сараевский туман, и город жил без звукового образа, созданного Андричем в «Письме, датированном 1920 годом». Тогда с одинаковыми интервалами слышался звон колоколов православной церкви, вслед за ним гудели колокола католиков, а потом наступал черед отрывистого боя городских башенных часов. В многонациональном городе все звуки перекрывались голосом муэдзина, транслировавшимся с минарета. Эхо его призыва распространялось, как туман, а утреннее солнце все не решалось пробиться сквозь мглу и показывалось лишь изредка. С вершины Требевича внезапно падали яркие лучи и, врываясь в окно посольства, касались лица Петера.

Петер сопоставлял сведения посла о трагедии в Боснии и Герцеговине с фактами, собранными им самим как очевидцем событий. И хотя он знал, что точка зрения Инцко на человеческие страдания должна отчасти отражать официальную политическую позицию Австрии, он тем не менее хотел оспорить эту точку зрения свидетельствами, добытыми им в районе Сребреницы:

— Как могло случиться, что в Кравице погибло больше трех тысяч сербов, в Скелани — пятьсот и об этом нигде даже не упомянуто? Равно как и том, что сараевские сербы стали жертвами побоища в Казанах? И что тысячи мирных жителей убиты в многонациональном городе. Упомянуты ли где-нибудь эти тысячи? Сараево подверглось блокаде, но не осаде, и волонтеры беспрепятственно снабжали людей продуктами.

Посол отвечал в основном фразами вроде «не уверен», «возможно», «у меня нет таких сведений…» Петер понял, о чем говорил учитель немецкого из Баина-Башты: аргументы здесь под стать сараевскому туману, который спускается на город, следуя законам природы, а потом вдруг рассеивается, но даже тогда истина остается скрытой во мгле. До Истины здесь доискиваются чужаки! Осажденный город, похоже, стал символом, инструментом воздействия на общественное мнение, оправданием бомбардировок, к которым в конце концов прибегли США — быть может, не только чтобы покарать сербов, но и доказать, что в Европе всем продолжают заправлять американцы?

Когда туман рассеялся, взгляд на город подарил совсем новое ощущение. Улочки, зажатые меж домов, казавшихся копиями византийских построек в Стамбуле — с той лишь разницей, что стамбульские дома окружены палисадниками, — спускались по крутым склонам, набегая друг на друга, и вели к небоскребам и многоэтажкам, построенным во времена Югославии Тито. Там, где теперь струится река, раньше бежал бурный поток, он мчался через ущелье, — тут-то и возник город, сквозь центр которого петляли лишь две улицы. Дальше, в Марьином Дворе, сохранились постройки годов австрийской оккупации, а рядом высились небоскребы — одни выросли в мирное время, другие после войны девяностых и появления первых боснийских миллионеров. Позади теснились дома под стать этим небоскребам, довольно высокие, и они тоже спускались с двух холмов, где раскинулись Кошево и Горица, и так до самого центра города, который напоминал сироту, выраставшего на обломках Османской, а затем Австро-Венгерской империи. В таком городском ландшафте и сам Петер походил на сироту, был один-одинешенек.