Цитатник Юнга. Изречения, максимы, афоризмы

Наша воля есть функция, направляемая нашим умыслом; она, таким образом, зависит от определенности нашего умысла. Наш умысел должен – коль скоро это вообще есть некоторый умысел – быть рациональным, т. е. соответствующим разуму. Однако разве кто-нибудь когда-либо доказал и разве может быть когда-нибудь доказано, что жизнь и судьба согласуются с нашим человеческим разумом, т. е. что они равным образом рациональны? Напротив, мы не без оснований предполагаем, что они тоже иррациональны, иначе говоря, что они в конечном счете имеют свое основание также и по ту сторону человеческого разума. Иррациональность события выказывает себя в так называемой случайности, которую мы, разумеется, вынуждены отрицать, потому что мы ведь a priori не можем мыслить какой-либо процесс, который не был бы каузально и необходимо обусловлен, а следовательно, такой процесс и не может быть для нас случайным. Однако практически случайность наличествует повсюду, и притом ее очевидность настолько бьет в глаза, что мы с не меньшим успехом легко могли бы пренебречь нашей каузальной философией. Полнота жизни закономерна и вместе с тем не закономерна, рациональна и вместе с тем иррациональна. Поэтому разум и обоснованная разумом воля имеют силу лишь в весьма небольших пределах. Чем дальше простираем мы рационально избранную направленность, тем больше можем мы быть уверены, что тем самым исключаем иррациональную жизненную возможность, которая, однако, точно так же имеет право быть реализованной. Разумеется, способность определять направление своей жизни была весьма целесообразной для человека. Можно с полным правом утверждать, что достижение разумности есть величайшее завоевание человечества. Однако этим еще не сказано, что так должно или так будет продолжаться при любых обстоятельствах. Страшная катастрофа Первой мировой войны перечеркнула расчеты даже наиболее оптимистически настроенных культур-рационалистов. (19, 84)

132

Приход сознания был, вероятно, самым потрясающим переживанием первобытных времен, так как с ним явился на свет мир, о существовании которого до того никто и не подозревал. «И сказал Бог: “Да будет свет!”» – есть проекция того незапамятного переживания отделения сознания от бессознательного. (8, 104)

133

…недавнее прошлое и настоящее представляются эпизодами в драме, которая началась в седой древности и продолжается сквозь столетия в отдаленное будущее. Эта драма Aurora consurgens (лат.) (восходящая Заря) – рассвет сознания человечества. (20, 464)

134

Без сознания нет проблемы. Поэтому мы должны поставить вопрос иначе, а именно: каким образом случилось так, что человек вообще стал обладать сознанием? (17, 187)

135

Проекция – это всегда идущий окольным путем процесс становления сознания. Он идет так, чтобы обойти препятствия, воздвигнутые осознающим разумом, который к этому принудили традиционные или общепринятые идеи, те, что заменяют настоящие ощущения и не дают человеку их пережить. (2, 357)

136

…осознающий разум – плохой судья в вопросе собственной ситуации и зачастую упорно продолжает пребывать в иллюзии, что как раз его установка является верной и не срабатывает только потому, что ей мешают какие-то внешние силы. (2, 368)

137

Если рок требует самопознания и получает отказ, то подобное негативное отношение может закончиться самой настоящей смертью. Такое требование не было бы предъявлено данной конкретной личности, если бы она все еще была способна идти по какому-нибудь перспективному пути. Но она зашла в тупик, из которого ее может вывести только самопознание. Если она отказывается от самопознания, то перед ней не откроется другой путь. Как правило, личность и не осознает своего положения, и чем больше эта ее «несознательность», тем сильнее она рискует натолкнуться на непредвиденные опасности: она не может достаточно быстро перебежать дорогу с активным движением, при подъеме на гору она оступается, при катании на лыжах ей кажется, что она может преодолеть особо сложный участок, а заболев, она неожиданно утрачивает жажду жизни. У бессознательного есть тысяча способов с удивительной быстротой выбраться из бессмысленного существования. Поэтому и не вызывает сомнения связь unio mentalis со смертью, даже если смерть заключается только в прекращении духовного прогресса. (2, 516)

138

Мир существует, лишь будучи осознанным посредством психики, приходя к языку. Сознание есть условие бытия. (3, 134)

139

Сознание – это интервал в континуальном психическом процессе, вероятно, даже своего рода апогей, требующий особой физиологической нагруженности и исчезающий поэтому с некоторой периодичностью в течение дня. (5, 287)

140

Печальное состояние сознания в нашем мире проистекает прежде всего из утраты инстинкта, и причина этого кроется в развитии на протяжении последнего тысячелетия человеческого разума. Чем больше человек подчиняет себе природу, тем сильнее его знания и навыки ударяют ему в голову и тем глубже становится его презрение к обычным природным и случайным явлениям, ко всем иррациональным данным – в том числе и к объективной психе, которая является всем, чем не является сознание. (23, 103)

141

…Но, как правило, сознание слишком занято достижением своих иллюзорных целей и поэтому никогда не дает себе отчета о природе определяющего его жизнь духа. (17, 290)

142

…иррациональность судьбы пожелала не того, чего хотела рациональность стремящихся к добру мыслителей, а захотела не только пустить в дело горы накопленного оружия и множество солдат. Нет, она захотела гораздо большего, чем только этого, а именно: чудовищного, безумного опустошения, массового убийства небывалых масштабов, из чего человечество, вероятно, могло бы сделать вывод о том, что все же посредством рационального умысла можно, пожалуй, овладеть лишь одной стороной судьбы. (19, 86)

143

Человек завоевывает не только природу, но и дух, не ведая, что творит. Просвещенному рассудку кажется, будто дело улажено, когда он узнает, что принимаемое им за духов есть дух человека и в конце концов его собственный дух. Все то сверхчеловеческое – в добре и в зле, – что в прежние времена говорили о даймонах, редуцируется как преувеличение до «разумной» меры, и после этого кажется, что все в наилучшем порядке. Но точно ли единогласные убеждения прошлого были всего лишь преувеличениями? Если нет, то интеграция человеческого духа означала бы не более и не менее как его демонизацию, благодаря тому, что сверхчеловеческие духовные силы, прежде бывшие в природе в связанном виде, воспринимаются в человеческое существо и предоставляют ему власть, которая опаснейшим образом перехлестывает границы человеческого бытия в неопределенность. Я должен предложить просвещенному рационалисту такой вопрос: привела ли его разумная редукция к благодетельному овладению материей и духом? Он гордо сошлется на успехи физики и медицины, на освобождение духа от средневековой косности и, как благонамеренный христианин, – на избавление от страха перед демонами. Но мы спросим дальше: куда привели все прочие достижения культуры? Ужасающий ответ лежит перед нашими глазами: никто не спасся ни от какого страха, ночной кошмар давит на грудь мира. Разум до сих пор плачевно отказывал, и именно то, чего все старались избежать, происходит в леденящей душу прогрессии. Человек добился огромных достижений в сфере полезного, но за это он распахнул бездну мира, и где он удержится, где он сможет еще удержаться? После недавней мировой войны возлагали надежды на разум; нынче снова надеются. Но уже зачарованно взирают на возможности ядерной реакции и сулят себе золотой век – лучшее свидетельство тому, что мерзость запустения растет неизмеримо. И кто сей, кто совершит все это? Это так называемый невинный, одаренный, находчивый и разумный человеческий дух, который, увы, пребывает в бессознательности присущей ему демонии. О, этот дух творит все, чтобы не оказаться перед необходимостью взглянуть в свой собственный лик, и всякий помогает ему в этом по силам. Только никакой психологии, ведь это лирическое отступление может завести к самосознанию! Уж лучше тогда войны, в которых ведь всегда виновен другой, и никто не видит, что всем миром правит одержимость – делать то, чего избегают и страшатся. (7, 250) (Выдержка из материала, опубликованного в 1945 году.)

144

Разум устанавливает границы – слишком узкие, он приемлет только известное, и то – с ограничениями. И такая жизнь – в известных рамках – выдает себя за жизнь действительную. Но наша ежедневная жизнь не умещается в рамках сознания, без нашего ведома в нас живет бессознательное. И чем более преобладает критическое ratio, тем скуднее жизнь, когда же мы осознаем свое бессознательное, свои мифы, жизнь наша становится богаче и разнообразнее. Абсолютная власть разума сродни политическому абсолютизму: она уничтожает личность. (6, 298)

145

Я не верю, что ratio есть suprema lex (разум есть высший закон) человеческого поведения. В первую очередь уже потому, что поведение это в решающие моменты направляется как раз не разумом, но скорее властвующими над ним бессознательными импульсами. Об этом говорит нам опыт. В разуме этим импульсам не находится эквивалента того, что удовлетворительно выражало бы их природу, давало им имя и образ. Поэтому сознанию необходима форма, так сказать, сосуд, в который мог бы излиться бессознательный напор, в котором он мог бы принять культурный образ. Этот напор по природе своей действует лавинообразно. Форму ему всегда давала религия и никогда – разум. Проблема эта делается тем настоятельнее сегодня, так как культурное человечество скоро окажется на распутье – вместе с возможностью применять атомную бомбу. Урановая бомба по действенности еще не так грозна, новые плутониевые бомбы, производимые на конвейере, будут в 150 раз эффективнее! Мы стоим в непосредственной близости к самоубийству человеческой культуры, а в будущем могут быть открыты и такие цепные реакции, которые представляют опасность для всей планеты. (3, 199)

146

Разум не может не проклинать как неразумное все, что ему противостоит или отклоняется от его «законов». Мораль не может, вопреки всем контраргументам, позволить себе никакой способности к изменению, ибо все, что с нею не согласуется, неизбежно оказывается аморальным и потому должно подавляться. Нетрудно представить себе, какая уйма энергии утекает при таком господстве сознания в бессознательное. (7, 63)

147

Сегодня, к примеру, мы говорим о «материи», мы описываем ее физические свойства. Мы проводим лабораторные эксперименты, чтобы продемонстрировать некоторые из этих свойств. Но слово «материя» остается сухим, внечеловеческим, чисто интеллектуальным понятием без какого-либо психического содержания. Насколько разительно отличается прежний образ материи – Великой Матери, – который мог вместить в себя и выразить глубокий эмоциональный смысл Матери-Земли. То же самое и с духом, который теперь отождествляется с интеллектом и перестает быть Отцом всего. Он генерировал до ограниченных эго-намерений человека, а колоссальная эмоциональная энергия, выраженная в образе «нашего Отца», ушла в песок интеллектуальной пустыни. (26, 107)

148

Наш интеллект создал новый мир, господствующий в природе, и населил его чудовищными машинами, эти машины, без сомнения, оказались полезными, и настолько, что мы не видим возможности избавиться от них и своего раболепия перед ними. Человек вынужден следовать рискованным наущениям своего научного и изобретательского разума и восхищаться собой за свои великолепные достижения. В то же время его гений демонстрирует опасную тенденцию к изобретению вещей, которые становятся все более и более угрожающими, так как представляют все лучшие способы коллективного самоубийства. (26, 114)

149

Бесспорно, интеллект полезен в своей области, но вне ее он превращается в подобие шарлатана-фокусника, особенно когда пытается манипулировать ценностями. (1, 45)

150

Наш интеллект неслыханно обогатился вместе с разрушением нашего духовного дома. (4, 107)

151

Пусть никто не делает вида, будто он понимает мир из одного интеллекта: это понимание осуществляется настолько же и при помощи чувства. Поэтому суждение интеллекта составляет в лучшем случае лишь половину истины и должно, если только оно честно, дойти до признания своей неудовлетворительности. (18, 594)

152

Природа не настолько расточительна в своих дарах, чтобы наделять одновременно и высоким интеллектом, и дарами сердца. Где есть одно, обычно отсутствует другое, а совершенствование одной способности происходит за счет другой. Особенно болезненным является поэтому расхождение интеллекта и чувства, они плохо переносят друг друга, о чем говорит нам опыт. (3, 157)

153

Интеллектуальная формулировка становится важной только тогда, когда грозит исчезнуть память о первоначальном ощущении или когда его иррациональность представляется сознанию непостижимой. Формулировка имеет только вспомогательное, а не основное значение. (2, 560)

154

Я понимаю потребность в удобстве, глубоко заложенную в человеке, но я не понимаю, почему истина должна склоняться перед этой потребностью. Я понимаю также, что эстетически было бы гораздо удовлетворительнее, если бы можно было, минуя парадоксальность взаимно противоречащих объяснений, свести психический процесс к какой-нибудь, возможно, более простой инстинктивной основе и успокоиться на этом, или же приписать психическому процессу какую-нибудь метафизическую цель спасения и успокоиться на этой надежде. Но, что бы мы ни стремились исследовать с помощью нашего интеллекта, все приведет в конце концов к парадоксальности и относительности, если только это исследование будет честным трудом, а не petitio principii (ошибка в доказательстве), служащая лишь простому удобству. Что интеллектуальное познание психического процесса неизбежно должно повести к парадоксу и относительности, это достоверно уже потому, что интеллект есть лишь одна из различных психических функций, данная от природы человеку для построения его объективных образов. (18, 593)

155

Наша «цивилизация», однако, оказалась весьма сомнительной затеей, явно отклонившейся от возвышенных идеалов христианства; вследствие этого проекции в значительной мере отделились от божественных фигур и по необходимости разместились в сфере человеческого. Это и понятно; ибо «просвеченный» интеллект не в состоянии вообразить себе что-либо большее, чем человек, – кроме разве что фальшивых богов с тоталитарными претензиями, именующих себя «Государство» либо «Фюрер». (21, 175)

156

Каким бы прекрасным и совершенным человек ни считал свой разум, но он должен также знать, что разум – всего лишь одна из возможных духовных функций и что разумом охватывается только одна сторона феноменов мира, соответствующих ему. Во все стороны от нас лежит иррациональное, несогласуемое с разумом. И это иррациональное является также психической функцией, как раз коллективным бессознательным, в то время как разум связан главным образом с сознанием. Сознание должно иметь разум лишь для того, чтобы в хаосе неупорядоченных единичных случаев и фактов мирового целого открывать порядок и затем воссоздавать его, по крайней мере в той области, в какой это подвластно человеку. Мы имеем похвальное и полезное стремление истребить и искоренить по мере сил этот хаос иррационального в нас самих и вне нас. В этом процессе мы, как нам кажется, достаточно преуспели. Один душевнобольной как-то сказал мне: «Господин доктор, сегодня ночью я продезинфицировал сулемой все небо и не обнаружил при этом никакого Бога». Нечто подобное случилось и с нами. (5, 301)

157

Опыт медицины показывает, что бессознательное действительно приводится в действие компенсирующей тенденцией, по крайней мере у нормальных индивидов. Что касается патологии, то я верю, что мне приходилось наблюдать случаи, в которых тенденция бессознательного могла рассматриваться, по всем человеческим меркам, как исключительно разрушительная. Но вполне логичным может быть предположение, что саморазрушение того, что является безнадежно неэффективным или злым, следует понимать в более высоком смысле – как еще одну попытку компенсации. Есть убийцы, которые считают свою казнь заслуженным наказанием, и есть самоубийцы, которые с восторгом принимают смерть. (2, 139)

158

Когда человек больше не знает, чем живет его душа, потенциал бессознательного увеличивается и занимает господствующие позиции. Человеком овладевают страсти, а иллюзорные цели, занявшие место вечных образов, разжигают его жадность. В нем поселяется хищник, который скоро заставляет его забыть о том, что он является человеческим существом. Животные страсти подавляют любую мысль, которая может стать на пути детской жажды исполнения желаний, и вселяют в него чувство новообретенного права на существование, опьяняя стремлением к грабежу и кровопролитию. (2, 372)

159

Достоинства разума неоспоримы, но временами мы все же должны спросить себя, достаточно ли нам известно о предназначении того или иного индивида, чтобы мы могли давать удачные советы при любых обстоятельствах? Конечно, надо действовать согласно убеждениям, но так ли уж мы уверены, что наши убеждения соответствуют тому, что будет лучше для других? Весьма часто мы не знаем, что лучше для нас самих, и в последующие годы бываем от души благодарны Богу, если он отвратил нас от «разумности» прежних наших планов. Критикам легко говорить задним числом: «Но ведь это была не та разумность!» Кто в состоянии безошибочно знать, той ли разумностью, которая нужна, он обладает? Более того, не является ли неотъемлемой частью подлинного умения жить способность, наперекор всякой разумности и уместности, иногда включать неразумное и неподобающее в рамки сферы возможного? (21, 201)

160

В теории человеческий разум в силах удержаться от таких адских экспериментов, как деление ядра, исключительно по причине их опасности. Но страх зла, которое каждый человек никогда не замечает в себе, зато всегда видит в другом, каждый раз побеждает разум, хотя любому ясно, что применение этого оружия неизбежно означает конец человеческого мира в его нынешней форме. Страх перед всеобщим уничтожением может уберечь нас от наихудшего варианта, но его возможность будет, тем не менее, висеть над нами, подобно черному облаку, до тех пор, пока не будет переброшен мост через расколовшую весь мир психическую и политическую пропасть. И мост этот должен быть таким же конкретным, как и атомная бомба. Если бы только мировое сознание могло понять, что весь раскол является следствием разрыва между противоположностями в психе, то мы бы знали, откуда нам начинать. Но если даже самые незначительные и наиболее личные движения индивидуальной психе – сами по себе такие незаметные – останутся такими же неосознанными и неопознанными, какими они были доселе, то они будут продолжать накапливаться и образовывать массовые организации и массовые движения, которые нельзя будет поместить в разумные рамки и которыми нельзя будет манипулировать с благими намерениями. Все усилия в этом направлении есть не что иное, как бой с тенью, причем больше всего во власти иллюзии находятся сами бойцы. (23, 112)

161

…в наши дни люди во множестве идентифицируют себя исключительно со своим сознанием и воображают, что они есть то, что они о себе знают. Но всякий, кто как угодно поверхностно знаком с психологией, скажет вам, сколь ограничено это знание. (6, 295)

162

И всякий раз, когда сознание застревает на четко определенных, чересчур резко очерченных понятиях, попадаясь в ловушку им же самим выбранных законов и правил, – а это происходит неминуемо и относится к самой сущности цивилизованного сознания, – на передний план выступает природа со своими неизбежными требованиями. (7, 158)

163

Изучая историю человеческого духа, постоянно находишься под впечатлением того факта, что развитие духа шествует рука об руку с расширением объема сознания и что каждый шаг вперед – это в высшей степени болезненное и мучительное завоевание. Вероятно, даже можно сказать, что для человека нет ничего более ненавистного, чем отказаться хотя бы от малейшей частицы своего бессознательного. Он испытывает сильный страх перед неизвестным. Спросите об этом у людей, чья задача проводить в жизнь новые идеи. (10, 82)

164

Мы по-прежнему далеки от понимания того, что нечто не существует до тех пор, пока какое-нибудь бесконечно малое – и, увы, столь краткое и преходящее – сознание не отметит его как что-то. (6, 159)

165

…человек есть тот, кто завершает творение, что он – тот же Создатель, лишь он один вносит объективный смысл в существование этого мира – без него все это, неуслышанное и неувиденное, молча пожирающее пищу, рождающее детенышей и умирающее, бессмысленной тенью сотни миллионов лет пребывало в глубокой тьме небытия, приближаясь к своему неведомому концу. Только человеческое сознание придает всему этому смысл и значение, и в этом великом процессе творения человек обрел свое неотъемлемое место. (6, 253)

166

Наше сознание развилось и вышло – как исторически, так и индивидуально – из темноты и сумерек изначальной бессознательности. Посему имеются психические процессы и функции, которые были задолго до того, как наличествовало Я-сознание. «Иметь мысли» – существовало прежде, чем человек сказал: «Я осознаю себя думающим». (5, 442)

167

Сознание – относительно недавнее приобретение природы, и оно все еще пребывает в стадии «эксперимента». Оно хрупко, подвержено опасностям и легко ранимо. Как заметили антропологи, одним из наиболее общих проявлений умственного расстройства, встречающегося у первобытных племен, оказывается то, что последние сами называют «потерей души», что означает, как указывает само название, заметное разрушение (точнее, диссоциацию) сознания. (26, 21)

168

…мы постоянно забываем, что наше сознание всего лишь поверхность, «передний край» нашего психологического существования. Наша голова – это лишь один конец змеи, но за нашим сознанием тянется длинный исторический «хвост» сомнений, слабостей, комплексов, предрассудков, наследственности, с которыми мы никогда не считаемся. Всегда нам кажется, что можно провести прямую, поскольку мы не желаем замечать наши изъяны, однако они перевешивают и часто мы сходим с рельсов, ибо не обращаем внимания на этот наш «хвост». (24, 83)

169

Мир сознания – это неизбежно мир, полный ограничений и препятствий, по необходимости односторонний, что вытекает из самой сущности сознания. Ни одно сознание не может одновременно вместить в себе слишком большое количество понятий. Все остальное должно скрываться в тени, вне поля зрения. Увеличение количества одновременно существующих символов тут же затемняет сознание, приводя его к замутнению, граничащему с дезориентацией. Сознание не предъявляет никаких претензий, но внутри себя жестко ограничивается тем, что малочисленно, а значит, выразительно. (27, 91)

170

В тот период человеческой истории, когда энергия всех пытливых сил тратилась на изучение природы, очень мало внимания обращалось на сущность человека, что и составляет его психическое начало, хотя много исследований функций сознания было проведено. Но самая сложная и неведомая часть разума, производящая символы, до сих пор почти не исследована. Это может показаться почти невероятным, ведь мы получаем сигналы из бессознательного каждую ночь, но расшифровка этих посланий представляется слишком утомительным занятием почти для всех, исключая немногих людей, которых это беспокоит. Величайший инструмент человека – его психика – привлекает мало внимания, зачастую ей попросту не доверяют и презирают ее. Пренебрежительное «Это всего лишь психология» часто означает пустоту, ничто. (26, 116)

171

Конечно же, продвижение к Логосу было великим достижением, однако человек должен расплачиваться за него утратой инстинкта и реальности – в той мере, в какой он остается в примитивной зависимости от простых слов. (16, 340)

172

Реалистическая картина человеческого разума обнаруживает так много первобытных черт и пережитков, играющих заметную роль в жизни индивида, что кажется, ничего и не случилось за последние 500 лет. (26, 108)

173

Я далек от того, чтобы преуменьшать божественный дар разума, эту наивысшую способность человека. Но в роли абсолютного тирана он лишен смысла – так же как свет в мире, в котором не существует темноты. Человек должен стараться неуклонно следовать каждому мудрому совету, который дала мать, и повиноваться безжалостному закону природы, которая ставит пределы каждому существу. Он никогда не должен забывать, что мир существует только благодаря противоположным силам, которые уравновешивают друг друга. Так, рациональный разум служит противовесом иррационализму, а то, что планируется и ставится целью, – тому, что существует. (8, 231)

174

…даже самый возвышенный разум весьма ограничен и зависим в той точке, где он кажется наиболее свободным. (11, 253)

175

Обыденный разум, здоровый человеческий рассудок, наука как концентрированный common sense (здравый смысл (англ.) уводят, конечно, далеко, но все-таки никак не дальше пограничных столбов, очерчивающих пределы наибанальнейшей действительности и уровень развития среднего человека. По существу они не дают никаких ответов на вопросы о душевном заболевании и его наиболее глубоко коренящемся значении. (5, 52)

176

Чем независимее «разум», тем больше он превращается в абсолютную интеллектуальность, которая на месте реальности ставит доктрину и показывает человеку не то, чем он является, а то, чем он хочет быть. (8, 230)

177

Озарение не может быть достигнуто без помощи чувства; но разум признает существование чувства только тогда, когда находит это выгодным для себя. (2, 239)

178

Зачастую весьма трагическое зрелище представляет собой человек, явно запутывающий и собственную жизнь, и жизнь других и при этом остающийся совершенно неспособным увидеть, до какой степени вся трагедия исходит от него же самого и как он сам поддерживает ее и дает ей пищу. Не сознательно, конечно, ибо сознание его поглощено жалобами и проклятиями в адрес вероломного мира, отодвигающегося все дальше и дальше. Скорее можно утверждать, что бессознательный фактор прядет нить иллюзий, заслоняющих собою мир. В конце концов формируется кокон, полностью опутывающий человека. (1, 20)

179

Мир существует не только сам по себе, но и так, как он мне является. Да, в сущности, у нас даже совсем нет критерия, который помог бы нам судить о таком мире, который был бы неассимилируем для субъекта. Упустить из виду субъективный фактор значило бы отрицать великое сомнение в возможности абсолютного познания. Это привело бы на путь того пустого и пошлого позитивизма, который обезобразил конец прошлого и начало нынешнего века, и вместе с тем к той интеллектуальной нескромности, которая предшествует грубости чувств и столь же тупоумной, сколь и претенциозной насильственности. Переоценивая способность к объективному познанию, мы вытесняем значение субъективного фактора и даже прямо значение субъекта как такового. Но что такое субъект? Субъект есть человек, субъект – этот мы. Это ненормально – забывать, что у познания есть субъект и что вообще нет познания, и поэтому нет для нас и мира, если кто-нибудь не говорит: «Я познаю», тем самым уже высказывая субъективную ограниченность всякого познания. (18, 456)

180

Человеческое познание должно довольствоваться построением моделей, истинность которых имеет вероятностный характер. Требовать большего – значит впадать в немыслимую самонадеянность. (3, 96)

181