Цитатник Юнга. Изречения, максимы, афоризмы

82

«Злобность» коллективного человека в наше время приняла самую ужасную форму за всю историю человечества, и только этот стандарт является объективной мерой значительности и незначительности грехов. Нам нужна более казуистическая тонкость, поскольку сейчас речь уже идет не об искоренении зла, а о сложном искусстве замены большого зла меньшим. Время «огульных заявлений», столь милых сердцу проповедника-моралиста, ибо они представляют его задачу в наиболее выгодном свете, давно прошло. Конфликта также нельзя избежать и с помощью отрицания нравственных ценностей. Сама мысль об этом чужда нашим инстинктам и противоречит природе. Какие бы ни давались нравственные оценки добру и злу, конфликт между ними никогда не будет погашен и никто никогда не сможет забыть о нем. Даже христианин, ощутивший себя свободным от злой воли, когда у него проходит первый восторг, вспоминает о тернии в теле, который не смог вынуть сам святой Павел. (2, 184)

83

…если прислушаться к совести, то охватывает одиночество и становится слышным субъективный голос, о котором поначалу не известно, какие им движут мотивы. Никто не дает гарантии, что им руководят лишь благородные побудительные причины. Себя знаешь иной раз слишком хорошо, чтобы фиглярствовать по поводу стопроцентности своих исключительно добрых намерений – до мозга костей альтруистических. При самых благих наших деяниях за спиной всегда стоит дьявол, который отечески похлопывает нас по плечу и нашептывает: «Ты это сделал просто замечательно». (3, 87)

84

Утрата видения собственного зла лишает нас даже способности как-то с ним обходиться. Здесь мы сталкиваемся с принципиальным предрассудком христианской традиции, завлекающим нас в политические затруднения. А именно будто зла следует избегать, по возможности не касаться, не упоминать. Это неблагоприятно, это табу, это страшно. Благородная поза и обхождение зла стороной (пусть лишь кажущееся) соответствуют естественному стремлению уже первобытного человека: избегать зла, не воспринимать его, а по возможности прогонять куда-нибудь за границу, как то происходило с ветхозаветным козлом отпущения, уносившим зло в пустыню. Если держаться противоположной точки зрения, согласно которой зло сидит в самой природе человека независимо от его выбора, то оно выходит на психологическую сцену как прирожденный противник добра. Эта точка зрения прямо ведет к психологическому дуализму, хотя он предшествует всякому видению, он преформирован политическим расколом мира и еще более бессознательным расщеплением современного человека. Дуализм приходит не с этой точкой зрения, мы преднаходим его в расколотости. Невыносимой кажется мысль, что мы сами несем ответственность за подобную вину. Поэтому стремятся локализировать зло вокруг отдельных преступников или групп, а самим в невинности умывать руки. Но долго в позе безобидности не удержишься. Опыт показывает, что исток зла лежит в человеке, пока мы обходимся без метафизического принципа зла в соответствии с христианским мировоззрением. Этот постулат имеет то огромное преимущество, что слишком тяжкая ответственность сваливается с человеческой совести и возлагается на дьявола. Психологически это верная оценка того факта, что человек является скорее жертвой своей психической конституции, нежели ее своевольным изобретателем. Если вспомнить все беды и мучения человечества, то неизбежно возникает вопрос: откуда все это, почему одновременно со всеми благодеяниями прогресса в юриспруденции, медицине и технике, при всех заботах о жизни и здоровье были изобретены неслыханные средства разрушения, которые с легкостью могут уничтожить человечество? Из того, что усилиями современных физиков произросли такие цветы человеческой изобретательности, как водородная бомба, вряд ли следует, что все они преступники. Огромная духовная работа, востребованная ядерной физикой, была осуществлена людьми, способными на такое напряжение сил и самопожертвование ради осуществления этой задачи, что с точки зрения моральных усилий они заслуживают не меньшего восхищения, чем если бы они потрудились ради изобретения чего-нибудь полезного и доброго для человечества. Даже там, где путь к великому открытию пролагается сознательным волевым решением, важную роль играет спонтанность интуиции. И здесь свою роль играет бессознательное, зачастую именно оно вносит решающий вклад. За результат несут ответственность не только сознательные усилия, к ним внезапно примешивается бессознательное со своими загадочными целями и намерениями. Достаточно вложить оружие в руки, чтобы тут же был наведен прицел. Познание истины – это благороднейшее стремление науки, и там, где в тяге к свету истины она обнаруживает опасные ее последствия, возникает впечатление не преднамеренности, а фатальности. Сегодняшний человек не более зол, чем, скажем, человек античности или дикарь. Только под рукой у него несравненно более действенные средства осуществления зла. Расширение и дифференциация его сознания сопровождались отставанием от них его морали. В этом огромная проблема современности: одного разума уже недостаточно. (3, 159)

85

Быть идеальным невозможно, и подобное требование повисает в воздухе как неисполнимый постулат. Все эти проповеди и демонстрации идеализма приемлемы лишь в том случае, если видна их изнанка. Без такого противовеса идеализм выходит за человеческие пределы и вырождается в благонамеренный блеф. Надувательство означает незаконную эксплуатацию других, подавление, а оно никогда не ведет к добру. (3, 162)

86

…самое трудное и даже невозможное дело – принять себя таким, каков ты есть, даже если ты очень жалок. Уже сама мысль, что это предстоит сделать, способна бросить в холодный пот, и потому человек без колебания довольствуется не простым, а сложным, предпочитая вообще ничего не знать о себе и проявлять деловую озабоченность о других с их трудностями и грехами. Тогда зримо выступают его добродетели, обманывающие во благо как самого этого человека, так и других. Слава Богу, человек убежал от самого себя. Несметное число людей способно делать это безнаказанно, но не все; есть такие, которые, не доехав до своего Дамаска, впадают в невроз. Как я могу помочь этим людям, если я сам нахожусь среди беглецов и, пожалуй, сам подвержен невротической morbus sacer (священная болезнь (эпилепсия) (лат.)? «Свободной от предрассудков объективностью» обладает лишь тот, кто принял самого себя. Однако никто не может похвастаться тем, что это ему удалось. Можно указать на Христа, пожертвовавшего своей исторической ограниченностью Богу в себе и сделавшего свою жизнь такой, какой она у него была, – до самого горького конца, действительно без оглядки на условности или благо, как его понимали фарисеи. (5, 64)

87

Переход от утра к полуденному времени есть переоценка прежних ценностей. Навязывается необходимость уразуметь и постичь цену того, что составляет противоположность юношеским идеалам, воспринять ошибочность прежних убеждений, признать неправду в прежней правде и почувствовать, сколько отпора и даже вражды лежит в том, что прежде мы считали любовью. Совсем немного таких, кто, оказавшись втянутым в конфликт проблемы противоположностей, выбрасывает за борт все, что раньше считалось за благое и желанное, и таких, которые пытаются продолжать жить дальше, противопоставляя себя своему прежнему Я. Изменения профессии, разводы, религиозные обращения, всевозможное отступничество – все это симптомы того, что человек переметнулся в противоположность. Отрицательным моментом столь радикального преобразования в свою противоположность является то, что прежняя жизнь оказывается вытесненной и вместе с тем создается неуравновешенное состояние, какое человек уже преодолел раньше, когда противоположности сознательных добродетелей и ценностей были еще подавлены и бессознательны. Подобно тому, как раньше, вероятно, невротические нарушения возникали вследствие бессознательности инфантильных фантазий, так и сейчас опять возникают нарушения из-за вытеснения прежних идолов. Конечно, величайшее заблуждение полагать, что в том случае, когда мы усматриваем в ценности неценность или когда мы признаем в истине неистину, то тем самым упраздняется ценность или истина. Они становятся только относительными. (5, 306)

88

Реальное существование врага, на которого можно навесить всю злобу, означает несомненное облегчение совести. По крайней мере, не колеблясь, можно сказать, кто есть черт, т. е. ясно увидеть, что причина злого рока находится вовне, а не где-то там в собственной установке. Как только мы даем себе отчет о неприятных результатах после того, как пришли к постижению на субъектной ступени, тут же навязывается возражение, и мы начинаем прекословить, что-де все-таки невозможно всякое дурное качество, возмущающее нас в других, причислять самому себе. Таким образом величайший моралист, тот фанатичный воспитатель и реформатор мира, оказывается, верно, в самом скверном положении. О соседстве добра и зла можно было бы много чего сказать, да и вообще о непосредственном соотношении пары противоположностей, но это увело бы нас слишком далеко от темы. (5, 401)

89

…мы стоим перед необходимостью переориентировать свое сознание. Соприкоснувшись со злом, мы всякий раз рискуем уступить ему. Соответственно, мы должны приучить себя к мысли, что не следует уступать ничему – даже добру. Пресловутое добро, которому мы уступаем, потеряло свой этический характер. В этом нет ничего дурного, но, уступая, мы должны быть готовы ко всему, что за этим последует. Любая форма наркомании – болезнь, будь то алкоголизм, морфинизм или идеализм. Противоположности так часто вводят в соблазн! (6, 323)

90

Критерий этического действия не может более заключаться в том, что мы понимаем добро как некий категорический императив, а зло как то, чего в любом случае можно избежать. Понимание реальности зла заставляет признать, что добро – всего лишь противоположный полюс оппозиции, а значит, оно относительно: и добро, и зло – части некоего парадоксального целого. Практически это означает, что добро и зло утрачивают свой абсолютный характер, и мы вынуждены признать, что и то и другое суть суждения. (6, 323)

91

Все человеческие суждения несовершенны, и это несовершенство заставляет нас всякий раз сомневаться в правильности наших утверждений. Мы легко можем ошибиться, и это в конечном счете становится проблемой этической, в той степени, в какой мы не уверены в своих моральных оценках. Однако мы всегда стоим перед этическим выбором. Относительность «добра» и «зла» не означает, что эти категории вовсе обесценены и перестали существовать. Этические суждения присутствуют всегда и влекут за собою характерные психологические последствия. Я неоднократно подчеркивал, что всякая несправедливость, которую мы совершили или помыслили, обрушится местью на наши души, и это будет так, независимо от того, как станут относиться к нам окружающие. Смысл суждения может соответственным образом меняться в зависимости от условий места и времени. Но в основе этической оценки всегда лежит некий общепринятый и несомненный моральный кодекс, претендующий на знание абсолютных границ между добром и злом. Как скоро мы узнаем, насколько ненадежны наши основания, – и этическое решение становится субъективным творческим актом, увериться в котором можно лишь путем concedente Deo (принимая Бога (лат.), т. е. спонтанным и бессознательным импульсом. Собственно, этика – выбор между добром и злом – становится от этого не проще, но труднее. Ничто не может избавить нас от мук этического выбора. И тем не менее, может, это прозвучит резко, но мы должны иметь возможность позволить себе в некоторых обстоятельствах уклониться от того, что известно как добро, и делать то, что считают злом, если таков наш этический выбор. Другими словами: мы не должны идти на поводу противоположностей. В таких случаях очень полезным оказывается известный в индийской философии принцип neti-neti, когда моральный кодекс неизбежно снимается и этический выбор предоставляется индивидууму. Сама по себе эта идея не нова, и в допсихологические времена ее называли «конфликтом долга», или «конфликтом чести». Но, как правило, индивидуум совершенно неспособен осознать эту свою возможность выбора. Поэтому он постоянно с робостью оглядывается вокруг в поисках каких-то внешних законов и установлений, которых ему в его беспомощности хотелось бы держаться. Несмотря на вполне понятную человеческую слабость, большая часть вины за это лежит на системе образования, которая привыкла стричь всех под одну гребенку, игнорируя личность и ее индивидуальный опыт. Таким образом, идеализм превращается в своего рода догму, когда люди по должности исповедуют то, чего не знают, чего им не достичь, некие нормы, которые не исполняются и никогда не будут исполнены. И такое положение всех устраивает! Итак, тот, перед кем стоит сегодня этот вопрос, нуждается прежде всего в самосознании, т. е. в сознании собственной целостности. Он должен безжалостно отдавать себе отчет в том, до какой степени способен он на добро и каких можно ждать от него преступлений, и он не должен рассматривать первое как реальность, а второе – как иллюзию. И то и другое – суть возможности, и он может быть тем или другим – такова его натура – если он желает жить, не обманывая себя. (6, 324)

92

Мы теряемся перед такими вещами, как большевизм или национал-социализм, потому что мы ничего не знаем о человеке или в лучшем случае знаем какую-то часть, и то – в искажении. Знай мы самих себя, этого бы не произошло. Теперь же, когда мы встретились со злом, мы даже не знаем, что оно такое и что мы можем ему противопоставить. И даже если бы мы знали это, все равно оставался бы вопрос «Как это могло произойти?» С восхитительной наивностью какой-нибудь государственный деятель способен заявить, что не имеет «представления о зле». Все так: мы не имеем представления о зле, зато зло имеет представление о нас. Одни не хотят об этом знать, другие – себя с этим идентифицируют. Психологическая ситуация сегодня такова, что одни называют себя христианами и воображают, что стоит им захотеть и они смогут растоптать это пресловутое зло, другие склонились перед ним и уже не знают добра. Зло сегодня обладает властью и силой; в то время как одна половина человечества, пользуясь склонностью людей к умствованиям, фабрикует доктрины, другая страдает от отсутствия мифа. Христианские народы пришли к печальному итогу: христианство застыло и оказалось неспособным развивать свой миф на протяжении веков. Тех же, кто пытался выразить некие смутные опыты мифологических построений, отказались слушать: Гиацинто де Фьоре, Майстер Экхарт, Якоб Беме и многие другие в мнении большинства остались обскурантами. Единственным, кто пролил некий свет, стал Пий XII и его булла. Но люди даже не понимают, что я имею в виду, когда говорю об этом. Люди не в состоянии понять, что застывший миф умирает. Наш миф отныне нем и не дает ответов. Это не значит, что он содержит в себе некий изъян, виноваты в этом мы сами, не позволив ему развиваться и подавляя все попытки, предпринимавшиеся в этом направлении. Первоначальная версия мифа содержит достаточно исходных возможностей для развития. Возьмите, к примеру, слова Христа: «Будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби» (Мф 10,16). К чему нам змеиная мудрость? И как это должно сочетаться с голубиной кротостью? «Будьте как дети…» (Мф 18,3). Кто-нибудь задумывался о том, каковы дети на самом деле? Какой моралью оправдывал Господь присвоение осла, который понадобился ему для триумфального въезда в Иерусалим (Мф 21, 2–7)? Или эту детскую раздражительность, с которою он затем вдруг проклял смоковницу (Мф 21,18–22)? Какая мораль вытекает из притчи о неверном домоправителе (Лк 16, 1—13) и какой глубокий смысл заложен в апокрифическом изречении: «Человек, если ты знаешь, что ты делаешь, – ты благословен, но если не знаешь, ты проклят, ибо ты нарушил закон» (Codex Bezae ad Lucam 6, 4). Что, в конце концов, означает признание апостола Павла: «Где нет закона, нет и преступления» (Рим 4, 15; см. также: Рим 7, 207)? Я уже не говорю о сомнительных пророчествах Апокалипсиса, все равно никто им не верит. (6, 325)

93

Зло, вина, угрызения совести, мрачные предчувствия находятся перед нами, только мы их не видим. Все это совершил человек; я – человек, и моя природа есть часть человеческой природы; стало быть, я виновен так же, как и все остальные, и несу в себе неизменившиеся и неистребимые способность и склонность в любое время совершать греховные поступки. Даже если с юридической точки зрения мы не можем быть признаны правонарушителями, мы все равно, в силу нашей человеческой природы, всегда являемся потенциальными преступниками. Просто в реальной жизни нам не подворачивается возможность быть втянутыми в компанию дьявола. Никому из нас не дано вырваться из черной коллективной тени. (23, 110)

94

Когда бы ни произошло преступление – много веков тому назад или в наши дни, оно является симптомом всегда и повсюду присутствующего настроя – а потому человеку действительно следует обладать «представлениями о зле», поскольку только дурак может не обращать никакого внимания на свойства своей природы. Более того, его невежество – это самый верный способ превращения его в орудие зла. Безвредность и наивность не помогут, как не помогут они больному холерой и находящимся поблизости от него людям, если они ничего не будут знать о заразности этой болезни. Напротив, безвредность и наивность приведут к проекции неопознанного зла в «другого». Это наиболее эффективный способ укрепить позицию противника, потому что проекция переносит страх, который мы невольно и втайне испытываем по отношению к нашему собственному злу, на другую сторону и в значительной степени увеличивает исходящую оттуда угрозу. И что еще хуже, отсутствие у нас инсайта лишает нас способности общаться со злом. Здесь мы, разумеется, сталкиваемся с одним из основных предрассудков христианской традиции и одним из самых больших камней преткновения для наших политиков. Нам говорят, что мы должны «отойти от зла» и по возможности даже не упоминать о нем. Ибо зло является также дурным знаком, которого следует бояться и о котором нельзя говорить. Это суеверное отношение ко злу и обхождение его стороной потворствуют имеющейся у нас примитивной склонности закрывать глаза на зло и надеяться на то, что какой-нибудь ветхозаветный «козел отпущения» унесет его на себе в пустыню. (23, 110)

95

Мы не можем вынести самой мысли о том, что нам нужно взять на себя личную ответственность за такое количество зла. Поэтому мы предпочитаем приписывать зло отдельным преступникам или преступным группам, умывая руки невинностью и игнорируя общую расположенность ко злу. Как показывает опыт, зло живет в человеке, а потому это ханжеское отношение к нему долго не продержится, если, в соответствии с христианской догмой, человек не захочет сформулировать метафизический принцип зла. Великое преимущество этой догмы заключается в том, что она освобождает совесть человека от слишком большой ответственности и навязывает эту ответственность дьяволу на основании правильного с психологической точки зрения понимания того факта, что человек скорее является жертвой своей психики, чем ее творцом. Принимая во внимание, что современное зло наводит самую густую тень на все, что вечно мучило человечество, необходимо задать себе вопрос: каким образом, при всем нашем прогрессе в развитии системы правосудия, в медицине и технологии, при всей нашей заботе о здоровье и жизни, были созданы огромные машины истребления, которым ничего не стоит уничтожить человеческую расу. Никто не станет утверждать, что физики-ядерщики являются бандой уголовников на том основании, что благодаря их усилиям мы имеем этот странный плод человеческой изобретательности – атомную бомбу. Огромное количество умственного труда было потрачено на развитие ядерной физики людьми, которые отдали себя своей работе без остатка. Стало быть, высокие нравственные качества этих людей с тем же успехом могли подтолкнуть их на создание чего-то полезного и нужного человечеству. Но даже если первый шаг на пути к великому изобретению и может быть результатом осознанного решения, здесь, как и повсюду, спонтанная идея – интуиция – играет важную роль. Иными словами, бессознательное также принимает участие в процессе и зачастую вносит в него решающий вклад. Значит, результат – это не следствие исключительно осознанных усилий; на каком-то этапе бессознательное, с его трудно постижимыми целями и намерениями, тоже «вставило свои пять копеек». Если оно вкладывает оружие в вашу руку, значит, оно нацелилось на какое-то насилие. Установление истины – главнейшая задача науки, и если в этой погоне за светом мы сталкиваемся с огромной опасностью, то складывается ощущение скорее предопределенности, чем предумышленности. (23, 111)

96

Зло нельзя уничтожить раз и навсегда; оно является обязательным компонентом жизни, и за него обязательно приходится расплачиваться. Не пойманный полицией вор, тем не менее, обокрал самого себя, а убийца является своим собственным палачом. (2, 170)

97

Мы все знаем, что зло, в особенности если к нему не приглядываться внимательно, может быть очень привлекательным, а самым привлекательным кажется зло, обрядившееся в идеалистические одежды. (2, 170)

98

Признание собственной тени ведет к той скромности, которая требуется для осознания собственного несовершенства. Оно необходимо для установления человеческих отношений, поскольку они покоятся не на дифференциации, которая подчеркивает различия по степени совершенства и порождает противоречия, но на признании слабости, несовершенства, нужды в помощи и поддержке. Таковы мотивы и основания взаимной зависимости. Совершенному не нужны другие люди, а слабый ищет к кому прислониться и не противопоставляет себя партнеру. Противопоставление оттесняет его в подчиненное положение, унижает моральным превосходством другого. Это происходит там, где играют свою роль явно завышенные идеалы. (3, 162)

99

Образы из бессознательного налагают на человека серьезную ответственность. Непонимание этого, равно как и уклонение от морального долга, лишает человека цельности и сообщает его жизни характер болезненной фрагментарности. (6, 194)

100

Вся история человечества изначально состоит в споре чувств неполноценности и высокомерия. Мудрость ищет середину и платит за это рискованное предприятие сомнительным родством с демоном и зверем и потому страдает моральной двусмысленностью. (7, 226)

101

Можно, как известно, использовать исповедь для самообмана. Чем интеллигентнее и образованнее человек, тем более утонченно он может обманывать себя. Мало-мальски интеллигентный человек не считает себя ни святым, ни грешником. И то и другое было бы сознательной ложью. Он стыдливо помалкивает о своих моральных качествах, постоянно памятуя о своей бездонной греховности, с одной стороны, и о своем похвальном и смиренном – при таком безнадежном положении дел – благоразумии, с другой. (10, 87)

102

Очень распространено нелепое опасение, будто человек по природе своей есть существо совершенно неустойчивое и стоит ему дать возможность быть самим собой, как тотчас же неминуемо произойдет ужасная социальная катастрофа. Многие люди сегодня воспринимают человека «как он есть на самом деле» в качестве вечно недовольного, анархического и алчного существа, совершенно забывая, что ведь тот же самый человек создал и строго законченные формы нынешней цивилизации, гораздо более устойчивые, нежели любые скрытые анархические построения. (Перевес в человеке социальной личности является для него одним из наиболее существенных условий его существования. Без этого человек и вовсе перестал бы существовать. Требовательность и мятежность, которые мы видим в психологии невротика, вовсе не характерны для человека, каков он есть; это не что иное, как инфантильная карикатура. В действительности нормальный человек, напротив, отличается «государственностью и моральностью», он издает законы и следует им не по принуждению извне – это было бы ребяческим предположением, – а потому, что он любит порядок и законность больше, чем произвол, беспорядок и беззаконность.) (11, 138)

103

Моральный закон – не что иное, как внешнее проявление прирожденного стремления обуздывать и укрощать себя. Это стремление к доместикации, или цивилизации, теряется во тьме времен, в неизмеримых и туманных глубинах истории развития; оно отнюдь не есть следствие какого-либо извне навязанного законодательства. Сам человек, послушный своему влечению, создал эти законы. Поэтому мы не поймем боязливого подавления сексуальной проблемы у ребенка с точки зрения одних только моральных воспитательных влияний. Истинные причины заложены гораздо глубже, в природе самого человека, в его, быть может, трагической раздвоенности между цивилизацией и природой или между индивидуальным сознанием и коллективным чувством. (11, 157)

104

На бумаге моральный кодекс выглядит ясным и достаточно чистым; но тот же документ, написанный на «живых скрижалях сердца» часто представляет собой жалкие лохмотья, особенно в устах тех, кто слишком громко кричит. Повсюду мы видим, что зло есть зло и что без колебаний надо его осуждать, но это не мешает злу быть самой проблематичной вещью в жизни человека, требующей глубочайшего размышления. (20, 48)

105

…мы отлично знаем о том, что воображаемая боль зачастую стократ мучительнее, чем так называемая настоящая, ибо она сопровождается скрытым моральным страданием, вызванным угнетающим чувством тайного самообмана. (27, 84)

106

Ненависть человека всегда концентрируется на том, что доводит до его сознания его дурные качества. (18, 326)

107

Человек коллектива грозит удушить человека-личность, чьему чувству ответственности в конечном счете обязано своим существованием все ценное в истории человечества. Масса как таковая всегда безымянна и безответственна. Так называемые вожди являются неизбежными симптомами массовых движений. Истинные вожди человечества – это всегда те, кто способен к самоанализу и, по крайней мере, не отягощает костную массу своим собственным весом, сознательно держась в стороне от ее слепого, инерционного движения. Но кто может устоять перед этой всепоглощающей притягательной силой, когда все льнут друг к другу и цепляются друг за друга? Только тот, кто прочно укоренен не только во внешнем, но и во внутреннем мире. Узка и скрыта от взгляда дверь, ведущая внутрь, и вход загроможден бесчисленными предрассудками, ошибочными допущениями и страхами. Люди всегда хотят, чтобы им говорили о масштабных политических и экономических схемах, то есть как раз о том, что завело многие нации в трясину. Поэтому кажется странным, когда кто-то говорит о скрытых дверях, сновидениях и внутреннем мире. К чему этот вялый, скучный идеализм, когда существуют гигантские экономические программы, когда существуют так называемые реальные проблемы? Но я обращаюсь не к нациям, а к немногим личностям, которым не нужно доказывать, что культурные ценности не сыпятся с неба, как манна, а создаются личностями. Если в мире что-то не так, причина этого кроется в том, что что-то не так во мне. Значит, если я это чувствую, я первый должен выйти на правильную дорогу. И поскольку внешние авторитеты для меня уже ничего не значат, мне нужно знание сокровенных основ моего существа, чтобы я мог прочно опереться на вечные истины о человеческой душе. (15, 234)

108

Нельзя сказать, что современный человек способен на большее зло, чем первобытный человек или человек античных времен. Он просто обладает несравненно более эффективными средствами воплощения в жизнь своей склонности творить зло. Его сознание расширило свои горизонты и дифференцировалось, а вот нравственная природа с места не сдвинулась. Это и есть великая проблема современности. «Одного только разума уже не достаточно». (23, 112)

Психика (разум, сознание, интеллект, бессознательное, рациональное, иррациональное)

109

Психе – это основа мира: она является не только одним из величайших условий существования в целом, но также вмешивается в существующий естественный порядок, и никто не может с определенностью сказать, где это вмешательство прекратится. Чрезвычайно важно подчеркнуть достоинство психе в качестве объекта естественной науки. Тогда со все большей настойчивостью мы должны акцентировать, что малейшее изменение психического фактора, если он будет изменять принцип, имеет важнейшее значение для наших знаний о мире и его представлении. (13, 64)

110

Психе – это уравнение, которое нельзя «решить» без фактора бессознательного; оно – совокупность, которая включает в себя как эмпирическое эго, так и его транссознательную основу. (2, 158)

111

Психика сама по себе является феноменальным миром, который нельзя свести ни к мозгу, ни к метафизике. (2, 510)

112

Психический процесс – это что-то, что действительно существует, а психическое содержимое так же реально, как растение или животное. Несмотря на то что существование, скажем, утконоса нельзя логически объяснить с помощью законов зоологии, он тем не менее, несомненно, существует, каким бы невозможным это ни казалось предубежденным умам. Он – это не фантазия и не просто чье-то мнение, а «железный» факт. Да, нельзя отрицать того, что человек может играть в метафизику с помощью психических фактов и особенно с помощью идей, которые всегда считались метафизическими. Но идеи сами по себе не являются метафизическими; они являются феноменами, которые можно проверить эмпирическим путем, и, стало быть, пpeдcтaвляют собой законный объект применения научной методики. (2, 476)

113

Психическая энергия есть реальность прихотливая, которая хочет реализовывать свои собственные условия. Энергии может быть сколько угодно, однако мы не сможем использовать ее до тех пор, пока нам не удастся создать для нее надлежащий «уклон». (19, 89)

114

Индивидуальная психе стала простой случайностью, маргинальным феноменом, в то время как бессознательное, которое может проявиться только в реальном, «иррационально данном» человеческом существе, полностью игнорируется. И это не результат небрежности или нехватки знаний, а откровенное сопротивление признанию самой возможности существования наряду с эго второго психического авторитета. Когда самодержавность эго подвергается сомнению, это рассматривается как прямая ему угроза. С другой стороны, религиозный человек привык к мысли, что он не является единственным хозяином в доме. Он верит в то, что последнее слово остается за Богом, а не за ним. Но сколько людей рискнет все предоставить воле Божьей и кто из нас не почувствует смущения, если ему придется сказать, в какой степени его решение было продиктовано ему Богом? (23, 104)

115

Психе представляет собой величайшее из чудес света и sine qua non (condition sine qua non (лат.) – непременное условие) мира как объекта. И в высшей степени удивительно, что западный человек за очень немногими, по сути, считаными исключениями, явно не придает значения этому факту. Под спудом знаний о внешних объектах сам субъект всякого знания постепенно исчез из виду, как будто его вовсе не существует. (13, 18)

116

В каждый данный момент психическое транзитивно, а стало быть, с необходимостью определяется в двух аспектах. С одной стороны, в нем образно запечатлены остатки и следы всего прошлого, с другой – символически, а стало быть, в образах, выражено все то будущее, которому предстоит быть, поскольку психическое само его творит. Во всякий данный момент психическое является результатом и вершиной прошлого и в то же время символической формулой будущего. Будущее может быть лишь схоже с прошлым – в сущности же своей оно всегда ново и неповторяемо; таким образом настоящая формула всегда несовершенна, подобно как бы зародышу по отношению к будущему. Можно сказать, что формула или отображение будущего символичны, поскольку они выражают его путем аналогии. Будущее может быть предсказано лишь до известных пределов, ибо оно лишь частично может быть выражено прошлым. (22, 208)

117

Печально то, что психология не располагает согласованной с ней математикой, а только объективно предубежденными исчислениями. Также у нас нет огромного преимущества «точки Архимеда», которой обладает физика. Физика наблюдает физический мир с психической точки зрения и может перевести его в психические термины. Психе, с другой стороны, наблюдает сама себя и может только перевести психическое обратно в психическое. Была бы физика в этом положении, она бы не смогла ничего сделать, за исключением того, чтобы предоставить физический процесс в распоряжение приборов, где он протекает, потому что таким путем она должна была бы быть наиболее ясной самой себе. Не существует среды для психологии, где она могла бы отражаться: она может только изображать себя в себе и описывать саму себя. Рассуждая логически, в этом также состоит принцип моего собственного метода: в основе этого чисто экспериментальный процесс, где успех и промах, интерпретация и ошибка, теория и спекуляция, доктор и пациент образуют sутрtosis (σύµπτωσις) (совпадение, признак) или syтрtoma (σύµπτωµα) (случай, несчастье (греч.) – идущие вместе, – и в то же самое время они являются симптомами определенного процесса или серии событий. То, что я рассматриваю, является в основе не более чем контуром психических событий, происходящих с определенной статистической частотой. Научно говоря, мы не переносим себя каким-либо образом за пределы психического процесса и не переводим его в другую среду. Физика, с другой стороны, порождает математические формулы – продукт чистой психической активности – и убивает одним ударом семьдесят восемь тысяч человек. Столь «сокрушительный» аргумент предназначается для того, чтобы заставить психологию молчать. Но мы можем скромно указать, что математическое мышление – это также психическая функция, благодаря которой материя может организовываться таким же образом, как и внезапное появление отдельных могущественных сил, связывающих атомы вместе, – что никогда бы не случилось с ними, будь это в реальном мире, по крайней мере на этой земле. Психе нарушает естественные законы космоса, и даже если мы будем преуспевать, делая что-либо на Марсе с помощью расщепления атома, это также будет совершаться посредством психе. (13, 63)

118

Сегодня, как никогда прежде, стало очевидно, что опасность, нам всем угрожающая, исходит не от природы, но от человека, она коренится в психологии личности и психологии массы. Нарушения психики представляют собою страшную опасность. Все зависит от того, правильно или нет функционирует наше сознание. Если определенные люди сегодня потеряют голову, завтра будет взорвана водородная бомба! (6, 138)

119

О том, что лежит за пределами феноменального мира, мы не имеем абсолютно никакого понятия, поскольку не существует идеи, что может служить каким-нибудь другим источником, чем феноменальный мир. Если мы должны заняться фундаментальными рефлексиями относительно природы психического, нам необходима архимедова точка опоры, единственная, которая сделает суждение возможным. Она может быть только непсихической, поскольку как живое явление психическое включено в нечто, что, по-видимому, должно быть по природе непсихическим. Хотя последнее мы получаем только в качестве психических данных, существует достаточно причин верить в его объективную реальность. Эта реальность, поскольку она лежит вне пределов нашего тела, взаимодействует с нами главным образом посредством частиц света, воздействующих на сетчатку глаза. Объединение этих частиц образует картину феноменального мира, который, по сути, зависит, с одной стороны, от конституции воспринимающей психе и, с другой, от состава световой среды. Воспринимающее сознание доказало высокую степень развития и создало инструменты, с помощью которых наш диапазон зрения и слуха расширяется на много октав. Соответственно, постулирование реальности феноменального, так же как и субъективного мира сознания, испытало беспримерное расширение. Существование этой замечательной корреляции между сознанием и феноменальным миром, между субъективным восприятием и объективно реальными процессами, то есть и их энергетичными эффектами, не требует дальнейших доказательств. (13, 75)

120

В самом деле, наука истово верила в абсолютную объективность, неизменно упуская из виду фундаментальное затруднение, состоящее в том, что подлинной прародительницей и распространительницей всякого знания является психе, – а именно о ней ученые дольше всего знали менее всего. (1, 198)

121

Похоже, людям очень трудно ужиться с загадками или позволить им жить, хотя, казалось бы, жизнь настолько полна загадок, что еще пара вещей, оставшихся без ответа, мало что могут изменить. Но, возможно, невыносим именно тот факт, что иррациональное существует в нашей собственной психе и лишает сознание иллюзорной самоуверенности, предлагая ему разрешить загадку его же собственного существования. (13, 187)

122

Распространенная вера в слова – это настоящая болезнь разума, так как подобное суеверие уводит нас все дальше от основ человека и совращает людей к катастрофической идентичности личности с каким угодно модным лозунгом. Между тем все, что было преодолено и превзойдено так называемым прогрессом, все глубже и глубже тонет в бессознательном, из которого в конечном итоге вновь всплывает примитивное состояние идентичности с массой. И вместо ожидаемого прогресса реальностью становится это состояние. (8, 113)

Даже сегодня мало кто готов всерьез обсуждать, нельзя ли в конечном счете рассматривать суждения человеческого разума как симптомы определенных психических состояний. Вопрос этот был бы весьма уместен, однако он чреват столь далеко идущими и революционными последствиями, что вполне объяснимо, почему и в прошлом, и в настоящем его старались во что бы то ни стало обойти. (13, 10)

124

Смысл и целенаправленность не есть прерогативы разума, они действуют во всяком живом организме. Нет принципиальной разницы между органическим и психическим развитием. Так же как растение приносит цветы, психическое рождает свои символы. Любой сон свидетельствует об этом. (26, 70)

125

Прогресс и развитие – это идеалы, от которых нелегко отказаться, но они теряют всякое значение, как только человек в своем новом состоянии предстает в качестве собственного фрагмента, оставившего позади себя в тени бессознательного, в состоянии примитивности или даже варварства свою существенную часть. Сознательный разум, отколовшийся от своих начал и не способный осознавать смысл нового состояния, затем слишком легко попадает в положение, намного худшее, чем то, для освобождения от которого предназначалось новшество, – exempla sunt odiosa (примеры ненавистны, т. е. примеров лучше не приводить (лат.). (8, 113)

126

Наш жалкий разум не в состоянии помыслить тело и дух как единое целое; вероятно, это и есть одно целое, мы просто не можем себе этого представить. Современной физике свойственны аналогичные затруднения; вы только посмотрите, что происходит со светом! Свет ведет себя то как колебание, то как корпускула. Потребовалась очень сложная математическая формула Луи де Бройля для того, чтобы человеческий разум смог осознать, что колебания и корпускулы суть наблюдаемые при различных условиях проявления одной и той же фундаментальной реальности. Это положение невозможно помыслить, но вы вынуждены принять его как постулат. (24, 31)

127

Английский философ сказал: «Высшему разуму всегда присуща некая неясность». Это вполне справедливо. Точно так же и высшее чувство никогда не бывает безоблачно ясным: искренне насладиться чувством высшего порядка можно лишь тогда, когда оно не совсем бесспорно. Так же и мысль, лишенная и тени противоречия, неубедительна. (24, 48)

128

Мир – это наша картина. Лишь по-детски мыслящие люди воображают, что мир таков, каким мы его себе представляем. Образ мира является проекцией мира самости, так же как последний является внутренней проекцией внешнего мира. Лишь особо устроенный философский разум может заглянуть по ту сторону этой привычной картины мира, где вещи статичны и изолированы друг от друга. Шагнув за рамки этой картины, обыденный разум испытает потрясение: это способно поколебать все мироздание, поправ наши сокровеннейшие убеждения и надежды, и я не вижу необходимости расшатывать устоявшийся порядок вещей. Это не нужно ни пациентам, ни их врачам; может быть, это то, что нужно философам. (24, 61)

129

Нас, должно быть, рассмешила бы мысль о том, что растение или животное изобрело само себя, однако существует много людей, верящих, что психика или разум возникли сами собой и таким образом оказались своим собственным создателем. Фактически же разум вырос до своего теперешнего состояния сознания так же, как желудь вырастает в дуб, а ящеры развились в млекопитающих. И так же долго, как все это развивалось прежде, так же оно развивается и сейчас; нами движут силы не только те, которые внутри нас, но и те, которые в виде стимулов действуют извне. (26, 90)

130

Ввиду лавинообразного роста мирового населения человек уже начал искать пути и средства удержания грозящего людского наводнения. Но природа может предвосхитить все наши попытки, обратив против человека его же собственный созидательный разум. Водородная бомба, например, могла бы с успехом приостановить перенаселение. Несмотря на наше горделивое превосходство над природой, мы все еще ее жертвы, ибо не научились контролировать свое собственное естество. Медленно, с завидным упорством мы кличем себе беду. (26, 114)

131