Цитатник Юнга. Изречения, максимы, афоризмы

Верно, наша религия много говорит о бессмертной душе, но это учение содержит лишь несколько слов о действительной человеческой душе, которой суждено отправиться прямо в ад, не будь особого акта божественной благодати. (4, 141)

33

Если мы примем во внимание, среди каких психологических и морально исторических условий возникло христианство в эпоху, когда страшная грубость нравов была будничным явлением, то мы поймем религиозную растроганность всей личности и ценность той религии, которая защищала людей римской культуры от явного нападения зла. Тогдашним людям было нетрудно сохранять в сознании мысль о грехе, так как они ежедневно видели перед собой его плоды. Поэтому и религиозный плод был тогда результатом работы собирательной личности. (12, 82)

34

В наше время, когда большая часть человечества уже начинает удаляться от христианства, было бы, право, не лишним ясно понять, для чего мы его вообще принимали. А приняли мы его для того, чтобы спастись наконец от грубости античного мира. И стоит нам отложить в сторону христианство, как тотчас же пред нами вновь восстает необузданность, о которой современная столичная жизнь дает нам внушительное предощущение. Шаг в ту сторону является не прогрессом, а регрессом. И произойдет то, что происходит с каждым единичным человеком, бросившим одну форму перенесения и не нашедшим еще взамен новой: такой человек неизменно обращается вспять и вступает на старый проторенный путь перенесения, себе же во вред, потому что за это время окружающая его среда успела существенно измениться. Итак, если историческая и философская шаткость христианской догматики нас оттолкнет, равно как и религиозная пустота исторического Иисуса, о личности которого мы ничего не знаем и религиозное содержание которого является частью талмудической, частью эллинистической мудростью, если мы отбросим христианство и вместе с тем христианскую мораль, то действительно очутимся перед проблемой античной необузданности. (12, 232)

35

…Но и самое скрупулезное соблюдение заповедей не помеха какой-нибудь более утонченной мерзости, а куда более высокий принцип христианской любви к ближнему, случается, приводит к таким запутанным коллизиям долга, что частенько их неподдающийся распутыванию клубок можно лишь разрубить весьма нехристианским мечом. (7, 159)

36

Когда раскрывается мир бессознательного, наружу вырывается огромная душевная мука, и происходящее напоминает то, как если бы на разграбление полчищам варваров отдавалась цветущая цивилизация или из-за разрушения горной плотины тучная пашня оказалась предоставленной неистовству бушующего потока. Таким же катаклизмом была и мировая война, которая лучше, чем что бы то ни было, доказала, насколько тонка перегородка, отделяющая мир упорядоченных отношений от хаоса, вечно стремящегося воспользоваться любым послаблением. Но ведь так во всем: за фасадом любого разумного организованного явления скрывается изнасилованная разумом природа, в мстительном ожидании подкарауливающая момент, когда не выдержит препятствующее ей ограждение, и, сминая все на своем пути, она ринется в данный сознанию мир. С незапамятных, самых древнейших времен человек знает об этой опасности, таящейся в его душе, поэтому обычаи религиозного, мистического характера нужны ему для того, чтобы уберечь себя от нее или устранить нанесенный его психике ущерб. Вот почему человек, выступающий от имени медицины, всегда является для другого одновременно и его священником, спасителем тела его и души, а религии – это системы, врачующие душевные недуги. Сказанное относится прежде всего к двум крупнейшим религиям человечества: христианству и буддизму. (5, 69)

37

В общем, люди все еще воображают, что в старые знакомые рамки можно втиснуть то новое, грядущее, что нетерпеливо стучится в дверь. Эти люди видят только настоящее, но не видят будущего. А между тем какой глубочайший психологический смысл в христианстве, впервые возвестившем путь к будущему как принцип спасения человечества. (11, 242)

38

Нельзя и не должно думать об объекте утверждения как о чем-то неоспоримом. Неоспоримость можно только утверждать и поэтому не может быть примирения между различными утверждениями. Так христианство, религия братской любви, являет собой достойное сожаления зрелище одного большого и многих малых расколов, и каждая из его сект безнадежно застряла в капкане своей уникальной правоты. (2, 587)

39

Ничто так ярко не иллюстрирует крайнюю неопределенность метафизических утверждений как их разнообразие. Но было бы совершенно неверно предположить, что они полностью бессмысленны. Ибо возникает вопрос, почему эти утверждения вообще делаются. Для этого должна быть какая-то причина. Люди почему-то чувствуют потребность делать трансцендентальные заявления. Можно спорить о том, почему это так. Мы знаем только то, что истинные утверждения были не волевыми решениями, а невольными сверхъестественными ощущениями, которые посещают человека и создают основу для религиозных утверждений и убеждений. Стало быть, источником великих организованных религий, а также многих мистических движений меньшего масштаба, являются индивидуальные исторические личности, жизнь которых была отмечена сверхъестественными ощущениями. Многочисленные исследования этих ощущений убедили меня, что содержимое бессознательного в какой-то момент пробивается в сознание и подчиняет его точно так же, как это происходит во время вторжений бессознательного в патологических случаях, доступных наблюдению психиатра. Даже Иисус, как говорится в Евангелии от Марка 3:21, явился своим поклонникам в таком свете. Однако существенная разница между обычными больными и «вдохновленными личностями» заключается в том, что последние рано или поздно найдут большое количество последователей, в результате чего их влияние будет сохраняться в течение столетий. Тот факт, что долговременное воздействие основателей великих религий точно в такой же степени объясняется их сильнейшими духовными качествами, их примерной жизнью и их нравственной самоотверженностью, никак не влияет на наши размышления. (2, 585)

40

Человек чувствует, что смерть Христа не несет ему избавления, и не может быть верующим. Да, конечно, счастлив тот, кто может веровать, но нельзя склонить к вере принуждением. Грех – это что-то весьма относительное: то, что является злом для одного, другой воспринимает как добро. Почему точно так же, как Христос, не может быть прав Будда? (5, 60)

41

Подавать нищему, прощать обидчика и даже любить врага во имя Христово – все это, безусловно, высокодобродетельные поступки. То, что я делаю самому малому из моих братьев, делается мною ради Христа. А что, если я обнаружу, что самый малый изо всех людей, самый бедный из всех нищих, самый наглый из всех обидчиков и сам враг заключаются во мне, что я сам нуждаюсь в милостыне от доброты своей, что сам я и есть слишком любящий себя враг? – Это тот случай, когда, как правило, переворачивается вся истина христианства. Нет больше ни любви, ни терпения. И тогда мы говорим своему брату в нас самих: «Рака» (пустой человек). Мы неистовствуем и осуждаем себя. От других мы скрываем это, мы вообще отрицаем встречу с самым малым в себе, и пусть даже это сам Бог, который пожелал бы встретиться с нами, когда мы пребывали в таком презренном состоянии тысячекратно, мы отреклись бы от него еще до того, как пропоет петух. (5, 63)

42

Нелегко подражать жизни Христа, но несравнимо труднее прожить свою собственную жизнь так, как Христос прожил свою. (5, 65)

43

Противореча слову Христа, верующие пытаются остаться детьми, вместо того чтобы стать как дети. Они цепляются за мир детства. (14, 94)

44

Позади почти два тысячелетия христианской истории, а вместо второго пришествия и царства Христа – мировая война христианских наций, с колючей проволокой и ядовитыми газами… Какой крах на земле и на небе! (17, 296)

45

Христиане часто спрашивают, почему Бог ничего не говорит им, как – согласно вере – делал это в прежние времена. Когда я слышу подобные вопросы, то всегда вспоминаю о раввине, которого спросили, как это может быть, что Бог часто являл себя людям в давние времена, а ныне никто его не видит. Рабби ответил: «Сегодня больше не осталось никого, кто мог бы поклониться достаточно низко». (26, 115)

46

…троном веры является не осознанное, а спонтанное религиозное ощущение, которое устанавливает непосредственную связь веры индивида с Богом. (23, 104)

47

О вере говорят, когда потеряно знание. Вера и неверие в Бога – это лишь эрзацы знания. Наивный дикарь не верит, он знает, ибо внутренний опыт для него столь же значим, как и внешний. У него еще нет никакой теологии, он еще не дал себя затуманить утонченно-глупыми понятиями. Жизнь его с необходимостью ориентирована на внешние и внутренние факты, в которые он, в отличие от нас, погружен без обособления. Он живет в одном мире, а мы – лишь в одной его половине и потому только верим (или не верим) в другую. Мы ее прикрыли с помощью так называемого духовного развития. Иначе говоря, мы живем в сотворенном нами самими электрическом свете и – что всего комичнее – веруем или не веруем в Солнце. (3, 201)

48

Когда со всей нашей интеллектуальной ограниченностью мы называем что-либо «божественным», мы всего лишь даем ему имя, которое основывается на вере, но никак не на фактическом свидетельстве. (26, 18)

49

Вину за открытый конфликт, который в конце концов разразился между верой и знанием, следует возложить на человеческую нетерпимость и близорукость. Между несоизмеримыми вещами невозможны ни конфликт, ни соперничество. Между ними может существовать только взаимная терпимость, ибо ни одна из них не может отнять у другой ее истинности. Существующие религиозные убеждения, помимо их сверхъестественной основы, опираются и на психологические факты, существование которых настолько же реально, как и существование фактов из области эмпирических наук. Если этого не понимает одна сторона или другая, то фактам нет до этого никакого дела, потому что они существуют вне зависимости от того, понимает их человек или нет, и любой, кто не дружит с фактами, рано или поздно будет вынужден заплатить за это. (2, 140)

50

Церковь должна оставить за собой право решать, что является воздействием Святого Духа, а что – нет, тем самым забрав из рук мирянина в высшей степени важное для того решение, принятие которого отнюдь не безоговорочно пошло бы ему на пользу. (16, 101)

51

Церковь никогда не могла доказать истинность своих образов, потому что она не признает иной точки зрения, кроме ее собственной. Она движется исключительно в рамках своих образов, а ее аргументы всегда должны быть голословны. Стадо покорных овец всегда было символом доверчивой толпы, хотя Церковь быстро узнает одевших овечью шкуру волков, которые сбивают многочисленных верующих с истинного пути, чтобы погубить их. Трагедия заключается в том, что слепая вера, которая ведет к погибели, в равной степени поощряется самой Церковью и провозглашается высшей добродетелью. А ведь наш Господь сказал: «Итак, будьте мудры, как змии», и сама Библия подчеркивает ум и хитрость змеи. Но разве эти необходимые – если не достойные всяческих похвал – качества оценены подобающим образом? Змей стал синонимом всего нравственно отвратительного, хотя тот, кто не так умен, как змей, может попасть в большие неприятности благодаря своей слепой вере. (2, 247)

52

Церковь была бы идеальным решением проблемы для всякого, кто ищет подходящего убежища, вместилища для хаоса бессознательного, – если бы не тот факт, что любое, даже самое утонченное творение человека имеет свои несовершенства. (21, 130)

53

Фанатизм всегда является признаком подавляемого сомнения. Это можно изучать на примере истории Церкви. Во все времена, когда Церковь начинала шататься, в церковном слоге появлялся фанатизм или же просто возникали секты фанатиков, ибо тайное сомнение должно быть погашено. Когда человек действительно убежден, он совершенно спокоен и может безо всяких обид делать свою веру предметом обсуждения в качестве индивидуальной точки зрения. (24, 158)

Этика (добро, зло, мораль)

54

Этическая проблема для нравственного человека – мучительный вопрос, коренящийся в самых глубинах инстинктивных процессов, так же как и в самых идеальных чаяниях. Для него это проблема потрясающе осязаема. (19, 247)

55

Мы… чувствуем себя не так уж хорошо, когда ведем себя образцово, нам много лучше, когда мы понемногу грешим. Это от того, что мы несовершенны. Индусы, когда они строят храм, оставляют один угол недостроенным; только боги создают нечто совершенное, человек на это никогда не способен. Лучше отдавать себе отчет в том, что человек несовершенен, в таком случае и он с нами будет чувствовать себя значительно лучше. …Неразумно обманом уводить человека от его судьбы и помогать ему превзойти его собственный уровень. Если человек сам готов адаптироваться, любыми средствами помогайте ему; но если на самом деле его задача не адаптироваться, любыми средствами помогите ему не адаптироваться; только тогда с ним будет всё в порядке. (24, 99)

56

То, что нынешнему опыту и познанию кажется злым или по меньшей мере бессмысленным и лишенным ценности, на более высокой ступени опыта и познания может оказаться источником блага, причем, естественно, все зависит от того, как человек распорядится своей бесовской стороной. Если объявить ее бессмыслицей, то это равноценно лишению личности соответствующей ей тени, а тем самым утрате ею своего облика. «Живому облику» нужны глубокие тени, чтобы выглядеть пластично. Без тени он останется двухмерной картинкой или – более или менее благовоспитанным ребенком. (19, 313)

57

На что был бы похож мир, если бы все люди разом адаптировались? Во всяком случае, было бы нестерпимо скучно. Должны существовать люди, которые ведут себя неправильно; они выполняют роль козлов отпущения, они необходимы нормальным людям. Задумайтесь, чем мы обязаны детективным романам и газетным очеркам – мы ведь можем сказать: «Слава небесам, я не из тех, кто совершает преступления, я абсолютно невинное создание». Вы чувствуете удовлетворение, и этим вы обязаны людям порочным. Это придает глубочайший смысл тому факту, что Иисус как Спаситель был распят между двумя ворами. Эти воры по-своему тоже были спасителями человечества – они были козлами отпущения. (24, 100)

58

Никогда не следует забывать, что то, что нам сегодня кажется нравственной заповедью, завтра подлежит распаду и превращению, с тем чтобы в более или менее далеком будущем послужить основой для новых этических образований. История культуры должна была бы научить нас, по крайней мере, тому, что и формы морали принадлежат к преходящим явлениям. Нужен тончайший психологический такт для того, чтобы, анализируя чувствительные человеческие характеры, переживающие кризис, обойти опасный угол инфантильных стремлений к удобству, безответственности и распущенности больных, чтобы указать им чистые, ясные перспективы и возможность действовать автономно. Пять процентов на данные взаймы деньги – честный прирост, двадцать процентов – отвратительное ростовщичество. Этот подход следует соблюдать и по отношению к сексуальному поведению. (11, 241)

59

Последовательность событий – это прелюдия, которую надо вытерпеть для того, чтобы обрести более глубокое знание их одновременности, ибо это несравненно более сложная проблема. Опять же, мысль, что добро и зло – это находящиеся вне нас духовные силы и что человек оказался в гуще борьбы между ними, вынести гораздо легче, чем осознание того, что противоположности являются настолько неистребимыми и обязательными условиями всей психической жизни, что жизнь уже сама по себе является виной. Даже жизнь, посвященная Богу, все равно проживается эго, которое, вопреки Богу, говорит о себе и утверждает себя, которое не торопится слиться с Богом, а сохраняет свою свободу и волю, причем последняя действует вне Бога и против него. Каким же образом эго может противостоять неодолимой мощи Бога? Только через самоутверждение, оно, подобно Люциферу, уверено в своей свободной воле. Отделение себя от Бога – это отстраненность, отчужденность, падение. Грехопадение было неизбежным даже в раю. Христос потому и «незапятнан грехом», что представляет все Божество и не отделяется от него на том основании, что сам является человеком. На человеке же стоит клеймо отделенности от Бога. Такое положение вещей было бы нестерпимым, если бы злу можно было противопоставить только закон и десять заповедей (как это было в дохристианском иудаизме); но реформатор и раввин Иисус попытался внедрить ту более прогрессивную и с точки зрения психологии более правильную точку зрения, что не верность закону, а любовь и доброта являются лекарством от зла. (2, 172)

60

Мы, разумеется, хотели бы иметь лучшие отношения со своими ближними, но, конечно же, только при одном условии: если ближние соответствуют нашим ожиданиям, т. е. если они являются добровольными носителями наших проекций. Когда же такие проекции становятся осознаваемыми, то очень скоро наступает осложнение в отношениях с другим человеком, потому что отсутствует мосток для иллюзий, по которому могли бы любовь и ненависть избавительно отступить и по которому можно было бы перевести на другого человека все те мнимые добродетели, что «возвышают» и «улучшают» другого. В результате такого осложнения возникает запружение либидо, из-за чего неблагоприятные проекции становятся осознанными. Тогда перед субъектом встает задача: все то подлое, соответственно, всю ту чертовщину, которую безо всяких колебаний ранее препоручали другому и из-за чего негодовали и гневились на протяжении долгой жизни, принять на свой собственный счет. Эта процедура вызывает раздражение, так как, с одной стороны, существует убежденность, что если бы все люди так поступили, то жизнь была бы существенно более сносной, а с другой – ощущается самое жесткое противление тому, чтобы этот принцип применить к самому себе, и без шуток, на полном серьезе. Кабы это сделал кто другой, то уж нечего и желать лучшего; если же должен сделать я сам, то это непереносимо. (5, 401)

61

…тот грандиозный план, в соответствии с которым строится бессознательная жизнь души, находится совершенно за пределами нашего понимания, так что нам никогда неведомо, не является ли какое-либо зло необходимым для того, чтобы посредством энантиодромии совершилось добро, и не приведет ли какое-либо добро ко злу. Иногда дух добропорядочности, рекомендуемый ап. Павлом, может заключаться при самых лучших намерениях не в чем ином, как в осторожном и терпеливом ожидании того, каким образом все сложится в конце концов. (8, 297)

62

Личность развивается в течение всей жизни человека из темных или даже вовсе не объяснимых задатков, и только наши дела покажут, кто мы есть. Мы как солнце, которое питает жизнь земли и производит всякого рода прекрасное, диковинное и дурное; мы как матери, которые носят во чреве еще неизведанное счастье и страдание. Мы не знаем наперед, какие дела и злодеяния, какая судьба, какое добро и какое зло содержатся в нас; и только осень покажет, что было зачато весною; лишь вечером станет ясно, что началось утром. (10, 191)

63

Нам приходится преодолевать нашу добродетельность, несмотря на вполне понятное опасение впасть в гнусность. Да так оно и есть в действительности, потому что чрезмерная добродетельность внутренно всегда компенсируется столь же чрезмерной склонностью ко всякой гнусности; а разве мало на свете порочных людей, внутренно сохраняющих слащавую добродетельность и манию нравственного величия? (12, 231)

64

Люди совершенно забывают, что можно самым жалким образом увлечься не только пороком, но и добродетелью. Существует неистовая, оргиастическая добродетельность, столь же гнусная, как и порочность, и ведущая к столь же великой несправедливости и насилию. (12, 232)

65

В наше время лицемерное общественное мнение еще обуздывает единичного человека; поэтому он предпочитает втайне вести свой образ жизни, публично же изощряется в показной морали; но совершенно иная получилась бы картина, если бы в один прекрасный день все люди прониклись уверенностью в нелепости такой нравственной маски, если бы они осознали, как коварно стережет звериное начало в каждом из них с тем, чтобы наброситься на соседа; тогда угар безнравственности мог бы разлиться по всему миру; такова мечта, греза, желание современного, ограниченного моралью человека: но люди забывают нужду, которая душит человека и железной рукою рассеивает всякий угар. Пусть не заподозрят меня в необдуманности, пусть не подумают, что я путем аналитической редукции собираюсь чуть ли не повернуть поток libido вспять и поставить ее на примитивную, почти преодоленную ступень, совершенно упуская при этом из виду, какое ужасное бедствие постигло бы тогда человечество: без всякого сомнения, найдутся такие субъекты, которые дадут увлечь себя – и это к величайшему вреду своему – сексуальным исступлением античного мира, благо сексуальность окажется освобожденной от бремени греховности и вины; однако они и при других условиях, лишь иными способами, тоже преждевременно погибли бы. Но я знаю силу, которая является самым действенным, самым беспощадным регулятором сексуальности человека: эта сила есть нужда. С такой тяжелой, свинцовой гирей наслаждению человека никогда не занестись высоко. (12, 232)

66

Человек не настолько разумен и не настолько праведен, чтобы он мог справиться eo ipso (в силу этого (лат.) со злом. Тьма вполне способна поглотить его, особенно когда он находится в компании людей с таким же состоянием ума. Массовое сознание усиливает бессознательное, и тогда зло движется, как лавина, что убедительно доказала современная история. Тем не менее общество может также приносить и пользу; оно даже необходимо по причине нравственной слабости большинства человеческих существ, которые, чтобы окончательно не упасть, должны иметь возможность опереться на какое-то внешнее добро. Великие религии – это психотерапевтические системы, которые являются посохом для всех, кто не может устоять на своих ногах, то есть для большинства. (2, 246)

67

Вполне допустима такая мысль, что придет время, когда мы будем делать добро нашему ближнему не «Христа ради», а благодаря пониманию того, что человечество – стало быть, и мы – не могло бы существовать, если бы каждый отдельный член общего стада не был бы в состоянии жертвовать собой для других. (12, 235)

68

Благодаря преувеличению добро становится не лучше, а хуже, а пренебрежение и вытеснение делают из маленького зла большое. (16, 99)

69

Кто однажды себя обманул, будет делать это опять и опять, и притом давая себе в этом отчет. Но последнее, т. е. самопознание, и требуется в форме исследования совести от христианской этики. Весьма благочестивые люди утверждали некогда, что самопознание приуготовляет путь для богопознания. (16, 175)

70

Рядом с каждым добром стоит соответствующее ему зло, и ни одно добро не может появиться на свет, не порождая прямым путем относящееся к нему зло. (17, 296)

71

В самом деле, человек постоянно забывает, что нечто, бывшее когда-то добром, не может оставаться добром всегда и вечно. Однако он долго еще идет по старым путям, которые когда-то были хороши, идет и тогда, когда они уже стали плохими, и лишь ценою величайших жертв и неслыханных усилий может он освободиться от иллюзии и понять, что то, что когда-то было хорошо, ныне, быть может, устарело и уже не хорошо. Так бывает с человеком и в малом, и в большом. Ему едва-едва удается отрешиться от некогда хороших путей и обычаев своего детства, даже тогда, когда вредность их давно уже доказана. То же самое, но в гигантском увеличении, происходит и с изменением исторической установки. (18, 234)

72

Добродетель не редко служит средством к тому, чтобы вынудить признание у окружающих. (19, 70)

73

Как в начале христианской эры, так и сегодня мы снова стоим перед проблемой общей нравственной отсталости, которая не поспевает за нашим научным, техническим и общественным прогрессом. Слишком много поставлено на карту и слишком много зависит от психологического состояния современного человека. Способен ли он устоять перед искушением использовать свою силу для того, чтобы раздуть мировой пожар? Понимает ли он, по какому пути идет и какие выводы следует сделать из нынешней ситуации в мире и его собственной психологической ситуации? Знает ли он, что находится на грани утраты сохраняющего жизнь мифа о внутреннем человеке, который христианство сберегло для него? Понимает ли он, что его ждет, если эта катастрофа действительно произойдет? Способен ли он понять хотя бы то, что это действительно будет катастрофа? И, наконец, знает ли индивид, что он и есть та самая гиря, от которой зависит то, куда склонится чаша весов? (23, 119)

74

Вопрос, поставленный в свое время гностиками: «Откуда явилось зло?» – остался без ответа, и осторожное предположение Оригена о возможном искуплении дьявола было названо ересью. Сегодня мы вновь оказались перед этим вопросом, и мы стоим с пустыми руками, смущенные и растерянные, не в состоянии уяснить себе, что никакой миф не придет к нам на помощь, хоть мы нуждаемся в нем, как никогда. Мы страшимся политической обстановки; пугающие, я бы сказал, дьявольские успехи науки вселяют в нас ужас и тяжелые предчувствия, однако мы не видим выхода, и очень немногие понимают, что единственное наше спасение – в давно забытой человеческой душе. (6, 327)

75

Если поразмыслить о том, с какими мощными историческими предпосылками связана наша сокровеннейшая идея добрых намерений, то станет ясно, что в свете нашего прежнего мировоззрения приятнее упрекать себя в личной слабости, чем колебать идеалы. (19, 262)

76

Мы всегда пребываем в сомнении: имеются соображения за, которые приходится отбрасывать, и соображения против, которые приходится принимать. Всем нам хотелось бы сбежать от этой, по общему признанию, дискомфортной ситуации, но, делая это, мы всего лишь снова обнаруживаем, что оставшееся позади и было нами самими. Жить в вечном бегстве от себя – тяжкое дело, но жить в общении с собой – дело, предполагающее некое число христианских добродетелей, таких как терпение, любовь, вера, надежда, смирение, применять которые приходится к самим себе. Конечно, нет ничего лучшего, чем осчастливливать своего ближнего, применяя их к нему; однако демон самодовольства тут как тут, похлопывает нас по спине и заявляет: «Хорошо сработано!» А поскольку это – одна из великих психологических истин, для равного по величине числа людей она становится с ног на голову, – чтобы и дьяволу было за что зацепиться. Но делает ли нас счастливыми необходимость применять к нам самим указанные добродетели? Становлюсь ли я счастливым от того, что сам же выступаю получателем собственных даров – я сам, последний из числа моих собратьев, с кем я должен был бы сблизиться? Дает ли счастье вынужденное признание того, что я сам нуждаюсь во всем моем же собственном терпении, в моей любви, вере и даже смирении и что сам же я – свой дьявол, свой антагонист, всегда стремящийся к противоположности во всем? Способны ли мы на деле переносить самих себя? «Делать другим…» – справедливо в отношении не только добра, но и зла. (21, 251)

77

Никто не является совершенством. Вспомните изречение: «Никто не добр, кроме одного Бога» (Лука. – 18:19), да никто и не может быть таковым. Это иллюзия. Мы можем лишь скромно стремиться осуществить себя и достичь наибольшей возможной полноты своего человеческого бытия, у нас и с этим будет достаточно хлопот. (24, 137)

78

Взгляд, согласно которому мы можем просто повернуться ко злу спиной и таким образом избежать его, просто наивен. Такая страусиная политика не оказывает на реальность зла ни малейшего влияния. Зло суть необходимая противоположность добра, без которой никакого добра тоже бы не было. Невозможно даже помыслить зло несуществующим. (24, 242)

79

Печальная правда заключается в том, что жизнь человека состоит из комплекса неумолимых противоположностей: дня и ночи, рождения и смерти, счастья и страдания, добра и зла. Мы не уверены даже в том, что какое-то одно будет преобладать над другим, что добро победит зло или радость – боль. Жизнь – это поле битвы. Оно всегда существовало и всегда будет существовать, будь это не так, жизнь подошла бы к концу. (26, 96)

80

Мы попросту надеемся, что преобладает добро – так нам удобнее. Никому не дано определить, что представляло бы собой всеобщее благо. Сколь глубоко мы ни проникнем в относительность и шаткость наших моральных суждений, это все равно не сможет избавить нас от указанных недостатков, и те, кто считает себя стоящим над добром и злом, оказываются обычно наихудшими мучителями человечества, ибо их гложет боязнь собственной ущербности. (1, 64)

81

Даже так называемый идеальный дух не всегда является наилучшим, если он не понимает, как соответствующим образом вести себя с природой, то есть с животным, человеком. Это действительно было бы идеально. Поэтому каждому отцу дана возможность развращать тем или иным способом природу своей дочери, а учитель, муж или психиатр должен все это расхлебывать. Ибо то, «что было испорчено отцом», может быть исправлено только отцом, а то, «что было испорчено матерью», может быть исправлено только матерью. Это катастрофическое повторение семейной схемы может быть определено как психологический первородный грех или как переходящее из поколения в поколение проклятие атридов. Но оценивая эти вещи, не нужно быть слишком уверенным в добре и зле. Они находятся в почти полном равновесии. Однако нашим верящим в цивилизацию оптимистам пора начать понимать, что сил добра недостаточно для того, чтобы создать как рациональный мировой порядок, так и безупречное нравственное поведение индивида, в то время как силы зла настолько сильны, что они угрожают любому порядку и могут загнать личность в настолько дьявольскую систему, совершающую самые ужасные преступления, что он, даже являясь нравственным человеком, должен в конце концов забыть о своей нравственной ответственности, чтобы выжить. (2, 184)