Цитатник Юнга. Изречения, максимы, афоризмы

Темп развития сознания посредством науки и технологии был слишком быстрым и оставил бессознательное, бывшее не в силах за ним угнаться, далеко позади, вынудив его таким образом занять оборонительную позицию, выражающуюся в универсальной воле к деструкции. Политические и социальные «измы» нашего времени восхваляют всякий мыслимый идеал, но под этой маской они преследуют цель понижения уровня нашей культуры, ограничивая или полностью подавляя возможность индивидуального развития. Отчасти они достигают этого, порождая контролируемый терроризмом хаос, примитивное положение дел, способное поддерживать лишь самые обнаженные жизненные потребности и превосходя своим ужасом худшие времена так называемых темных веков. Остается ждать, породит ли когда-нибудь еще этот опыт деградации и рабства мольбу о большей духовной свободе. Эта проблема не подлежит коллективному разрешению, поскольку массы не претерпевают изменений до тех пор, пока не изменится индивид. В то же время даже наилучшее решение не может быть ему навязано, поскольку решение хорошо лишь в том случае, когда оно согласуется с естественным процессом развития. Вот почему во всем делать ставку на коллективные рецепты и процедуры – безнадежное предприятие. Исцеление от общей болезни начинается с личности, и лишь тогда, когда она возлагает ответственность на себя, а не на других. Разумеется, это возможно лишь в свободном состоянии, а не под властью силы, независимо от того, располагает ли ею тиран-самозванец или кто-то возвеличенный толпой. (24, 264)

182

Ограниченность человеческого знания, из-за которой остаются без объяснения многие чудесные и загадочные вещи, тем не менее не освобождает нас от попыток понять воплощенные в догме откровения духа, ибо в противном случае возникает опасность того, что скрытые сокровища высшего знания испарятся и станут бескровным фантомом, легкой добычей для всех мелких рационалистов. По моему мнению, большим шагом вперед было бы хотя бы понимание того, насколько глубоко истина догмы укоренилась в человеческой психе, которая не является делом рук человеческих. (2, 359)

183

Познание, как и размножение, предполагает наличие противоположностей: здесь – там, верх – низ, до – после. (6, 304)

184

Человек воображает, что он обладает неоспоримой истиной касательно непознанного, и по этой причине любое истинное его познание становится невозможным. (2, 357)

185

Сколько данных о душе проецировано на незнакомое, которое появляется извне, известно всякому знатоку древнего естествознания и натурфилософии. Этого на самом деле так много, что мы в принципе никогда не в состоянии узнать, как вообще устроен мир сам по себе, ибо мы вынуждены трансформировать физическое событие в психический процесс, если вообще намерены говорить о познании. Однако кто гарантирует, что при такой перестановке получится какой-нибудь достаточно «объективный» образ мира? Вполне могло бы оказаться, что физическое событие является также и психическим. От такой констатации нас, кажется, отделяет большая дистанция. Пока что волей-неволей следует довольствоваться предположением, будто душа поставляет те образы и формы, которые вообще делают возможным познание объектов. (5, 103)

186

Самопознание – это не изолированный процесс; оно возможно только в том случае, если одновременно с ним мы признаем реальность окружающего нас мира. Никто не может познать себя и отличить себя от ближнего своего, если у него сложилось о нем превратное впечатление, точно так же как никто не может понять своего ближнего, если между ними нет никаких отношений. Одно является условием другого, и два процесса идут параллельно. (2, 555)

187

Мания есть одержимость бессознательным содержанием, которое как таковое не ассимилируется сознанием. И поскольку сознание отрицает существование такого содержания, оно и не в состоянии их ассимилировать. Выражаясь языком религии, утратив страх Божий, полагают, будто все предоставлено на усмотрение человека. Эта гордыня, т. е. узость сознания, всегда прямиком ведет в сумасшедший дом. (14, 192)

188

В то время как мы думаем в масштабе лет, бессознательное думает и живет в масштабе тысячелетий. Если же происходит нечто, что мы величаем неслыханно новым, то по большей части это оказывается давнишней историей. Мы, словно дети, всегда забываем, что было вчера. Мы все еще живем в удивительно новом мире, в котором человек мнит себя поразительно новым и «современным». Подобное состояние есть недвусмысленное свидетельство юности человеческого сознания, которое еще не понимает своей предуготовленности. (5, 441)

189

Существует бессознательная психическая реальность, которая вполне ощутимо воздействует на сознание и его содержимое. Все это известно, но из этого факта не сделано никаких практических выводов. Мы по-прежнему продолжаем думать и действовать как прежде, словно мы являемся simplex, а не duplex. Соответственно, мы воображаем себя безобидными, разумными и человечными. Нам не приходит в голову подвергнуть сомнению наши мотивы или спросить себя, что думает внутренний человек о том, чем мы занимаемся во внешнем мире. Между тем пренебрежительное отношение к реакции и точке зрения бессознательного легкомысленно, поверхностно, неразумно и психически негигиенично. Можно презрительно относиться к своему желудку или сердцу, но это не спасет весь организм от последствий переедания или переутомления. Но мы считаем, что от психических ошибок и их последствий можно избавиться с помощью простых слов, поскольку для большинства людей «психика» – это даже меньше, чем пустой звук. Тем не менее никто не может отрицать, что без психе мира вообще не существовало бы, не говоря уже о мире людей. Буквально все зависит от человеческой психе и ее функций. Она заслуживает самого пристального нашего внимания, и особенно сегодня, когда все признают, что будущее человечества зависит не от угрозы со стороны диких животных, не от природных катаклизмов, не от эпидемий, а исключительно от перемен в психике человека. Достаточно почти незаметного нарушения психического равновесия в головах нескольких правителей, чтобы мир был залит кровью, охвачен пламенем, покрыт радиоактивными осадками. Обе стороны располагают необходимыми для этого техническими средствами. И определенные осознанные намерения, не контролируемые никаким внутренним оппонентом, слишком легко могут быть претворены в жизнь, в чем мы уже имели возможность убедиться на примере одного «вождя». Сознание современного человека по-прежнему настолько цепляется за внешние объекты, что он возлагает на них всю ответственность, словно его решение зависит от них. То, что психическое состояние определенных индивидов может даже освободить себя от поведения объектов, слишком редко приходит кому-либо в голову, хотя иррациональности такого рода наблюдаются каждый день и могут приключиться с кем угодно. (23, 102)

190

Бессознательное – это природа, а природа никогда не лжет. (24, 172)

191

Мы именуем бессознательное как Ничто, в то время как оно – действительность in potentia. Мысль, которую мы думаем, дело, которое нами осуществляется, даже судьба, о которой мы будем стенать завтра, уже сегодня имеются в бессознательном. То самое неизвестное, что нам открыл аффект, всегда было тут и, вероятно, раньше или позже предстанет пред сознанием. Посему всегда необходимо считаться с наличностью еще неоткрытого на данный момент. Этим могут быть, как говорится, неизвестные особенности характера. Могут также появиться и грядущие возможности развития, вероятнее всего, в прорыве аффекта, который порой изменяет ситуацию коренным образом. Бессознательное имеет лик Януса: с одной стороны, его содержания указывают назад в предсознательный, доисторический инстинктивный мир, с другой стороны, антиципируется потенциальное будущее, и именно по той причине, что факторы, определяющие судьбу, уже уготованы. Если бы у нас было полное знание о клише, присутствующем исходно и бессознательно в каждом индивиде, то мы сумели бы сделать далеко идущие предсказания о его судьбе. (5, 440)

192

Бессознательное находится в постоянной активности и создает комбинации своих содержаний, которые служат определению будущего. Оно продуцирует сублиминальные, прогнозирующие комбинации столь же успешно, как и наше сознание; только они значительно превосходят сознательные комбинации по своей тонкости и значимости. Бессознательное может поэтому быть для человека не имеющим себе равных вождем, если только человек не дает сбить себя с правильного пути. (19, 168)

193

Бессознательное не демоническое чудовище, а индифферентная в моральном, эстетическом и интеллектуальном отношении естественная сущность, опасная только при безнадежно неправильном сознательном отношении к ней. Опасность бессознательного возрастает по мере его вытеснения. (21, 74)

194

В бессознательном самом по себе нет взрывоопасных вещей, если только надменное или трусливое сознание не нагромоздило их там. Тем больше оснований не проходить мимо без внимания! (21, 75)

195

В бессознательном противоположности мирно дремлют бок о бок; их растаскивает в разные стороны только деятельность осознающего разума, и чем более однобокой и ограниченной является точка зрения сознания, тем более болезненной или опасной будет реакция бессознательного. Из сферы бессознательного не исходит никакой опасности, если осознаваемая жизнь покоится на прочной основе. Но если сознание ограниченно, упрямо и однобоко и если наблюдается недостаток здравого смысла, тогда приближение или вторжение бессознательного может вызвать смятение и панику или же опасную манию величия, поскольку одной из наиболее явных опасностей является отождествление себя с фигурами из бессознательного. У любого человека с нестабильной психикой это может перерасти в настоящий психоз. (2, 160)

196

Бессознательное – это и добро, и зло, и вместе с тем не то и не другое, оно – это матрица всех потенциальных возможностей. (2, 195)

197

Любая попытка определить природу бессознательного состояния сталкивается с теми же самыми трудностями, что и ядерная физика: сам факт наблюдения изменяет наблюдаемый объект. Соответственно, в настоящий момент никак не представляется возможным объективно определить истинную природу бессознательного. (2, 87)

198

Бессознательное – это творческая прародительница сознания. (10, 129)

199

Когда человек бессознательно противодействует себе самому, появляется нетерпеливость, раздражительность и бессильное желание любыми средствами раз и навсегда подчинить противника. (7, 84)

200

Мы полностью зависим от великодушного содействия со стороны нашего бессознательного. Плохи наши дела, если оно нам не помогает. Поэтому я убежден, что путем сознательных измышлений многого не достичь; мы переоцениваем силу воли и интенции. И вот когда мы сосредоточиваемся на внутренней картине и не мешаем событиям идти своим чередом, наше бессознательное оказывается в состоянии породить серию образов, складывающихся в целую историю. (24, 179)

201

В противоположность субъективизму сознания бессознательное объективно. Оно заявляет о себе в форме противящихся сознанию чувств, эмоций, импульсов и сновидений, которые совершаются непреднамеренно, но во власть которых человек впадает объективно. (3, 154)

202

Компенсаторные тенденции, исходящие от бессознательного, делаются заметными уже во время подъема к критической высоте, но совершенно вытесняются, если сознание не сворачивает с избранного пути. (7, 63)

203

Перед мировой войной все интеллектуалы говорили: «У нас больше не будет войны, мы достаточно благоразумны, чтобы этого не допустить, наши финансы и коммерция настолько переплетены, они до такой степени интернационализированы, что вопрос о войне абсолютно не стоит». А затем мы развязали войну невиданных масштабов. И сейчас они заводят этот дурацкий разговор о благоразумии, о мирных планах и тому подобном; цепляясь за этот детский оптимизм, они сами себе завязывают глаза; но посмотрите, какова реальность! Совершенно ясно, что судьбу человека решают архетипические образы. От того, какие там мысли у нас в голове, ничего не зависит – все решает бессознательная психология человека. (24, 169) (Речь идет о Первой мировой войне.)

204

Древнейшим является инстинктивное основание. Всякий, кто упускает из виду инстинкты, будет подвергнут их внезапному нападению, и всякий, кто не унизится, будет унижен, утратив в то же время свою свободу, самое дорогое свое достояние. (24, 266)

205

…знать себя – необходимо, только так возможно приблизиться к основанию, ядру человеческой природы, к исходным инстинктам. Инстинкты присутствуют a priori и, безусловно, определяют наш сознательный выбор. Они составляют бессознательное и его содержание, о котором мы не можем иметь какого бы то ни было окончательного суждения. Мы можем лишь предполагать, но мы не в состоянии в полной мере осознать его сущность и определить его разумные границы. Свое знание природы мы совершенствуем благодаря науке, которая расширяет границы сознания, познание себя тоже нуждается в науке, т. е. в психологии. Невозможно построить телескоп или микроскоп, обладая лишь ловкостью рук и доброй волей, но не имея ни малейшего представления об оптике. (6, 325)

206

Жажда, как известно, не проходит от того, что ее вытесняют. Поэтому содержание сна следует воспринимать всерьез, как реальность, и включать ее в звательную установку как один из определяющих факторов. Если человек не делает этого, то он остается в плену той эксцентричной, односторонне перекошенной сознательной установки, которая и потребовала бессознательной компенсации. При этом нельзя представить себе, как достичь правильного представления о себе самом и сбалансированного поведения. (21, 75)

207

Если бы люди больше осознавали, каким строгим универсальным законам подчиняются даже самые дикие и произвольные фантазии, то, возможно, они быстрее осознали бы необходимость рассматривать именно такие мысли как объективные события, точно так же как сновидения, которые никто ведь не принимает за преднамеренные и умышленные изобретения. (19, 269)

208

Я потратил более полувека на изучение натуральной символики и пришел к выводу, что сновидения и их символика не являются бессмысленными и бестолковыми. Наоборот, сны дают наиболее интересную информацию как раз тем, кто затрудняется понять их символы. Результаты, конечно, имеют мало общего с такими делами, как купля-продажа. Но смысл жизни не определяется всецело лишь деловой жизнью, так же как глубина желаний человеческого сердца не измеряется величиной счета в банке. (26, 116)

209

Как известно, нет и не может быть никакого человеческого опыта без наличия субъективной готовности. Но в чем состоит эта субъективная готовность? Она в конечном счете состоит во врожденной психической структуре, позволяющей человеку вообще иметь такой опыт. Так, все существо мужчины предполагает женщину – как телесно, так и духовно. Его система априори настроена на женщину, как и подготовлена к совершенно определенному миру, где есть вода, свет, воздух, соль, углевод и т. д. Форма Этого мира, в которой он рожден, уже врождена ему как виртуальный образ. И таким образом родители, жена, дети, рождение и смерть врождены ему как виртуальные образы, как психические готовности. Эти априорные категории имеют, разумеется, коллективную природу, это образы родителей, жены и детей вообще, а вовсе не индивидуальные предрасположенности. Итак, и эти образы следует мыслить как бессодержательные, а потому бессознательные. Они дорастают до содержания, влияния и, наконец, осознанности лишь тогда, когда натыкаются на эмпирические факты, затрагивающие и пробуждающие к жизни бессознательную готовность. Они в известном смысле являются осадками всего опыта ряда поколений предков, но не самим этим опытом. Так это, по крайней мере, видится нам при нашем нынешнем ограниченном знании. (Должен признаться, что еще не встречал неопровержимых доказательств наследования образов памяти, но не считаю абсолютно исключенным, что наряду с этими коллективными осадками, не содержащими в себе ничего индивидуально определенного, могут иметь место и индивидуально определенные факты наследования памяти.) (19, 255)

210

Когда судьба целых четыре года разыгрывает на подмостках Европы войну безгранично устрашающего вида, которая всем ненавистна, никто не мечтает узнать, кто или что вызвало войну? Никто не осознает, что европейского человека охватило нечто, отнявшее у него свободную волю. И это состояние бессознательного обладания подспудно будет длится до тех пор, пока мы, европейцы, не испугаемся своего якобы «божественного всемогущества». Такое изменение может начаться только с индивида, ибо массы суть слепые животные, как мы испытали на собственной шкуре. (20, 469)

211

Любая догма в конце концов неизбежно приходит к тому, что становится бездушной. Жизнь хочет создавать новые формы, и поэтому, когда догма утрачивает свою жизнеспособность, она просто вынуждена привести в действие архетип, который всегда помогал человеку выразить тайну души. Заметьте, что я не захожу настолько далеко, чтобы сказать, что архетип на самом деле порождает божественный образ. Если бы психолог решился бы на такое утверждение, он должен был бы обладать точным знанием мотивов, лежащих в основе исторического развития, и быть способным продемонстрировать свое знание. Но об этом не может быть и речи. Я утверждаю только то, что психический архетип дает божественному образу возможность обрести форму и стать доступным для понимания. Но необходимый для этого и имеющий главенствующее значение мотив, который в данный конкретный исторический момент приводит в действие архетипические возможности, не может быть объяснен категориями самого архетипа. Только ощущения покажут, какой именно архетип пришел в действие, но никто и никогда не сможет предсказать его проявление. Кто, например, мог, руководствуясь логикой, предсказать, что иудейский пророк Иисус даст наилучшее объяснение духовной ситуации в век эллинистического синкретизма или что дремлющий образ Антропоса пробудится и займет господствующие позиции во всем мире? (2, 358)

212

Люди склонны винить внешние обстоятельства, но раз уж в нас что-то взрывается – значит, это «что-то» присутствовало в нас прежде. В сущности, мы постоянно живем на вулкане, и, насколько нам известно, не существует никакой возможности защититься от извержения, которое, если разразится, уничтожит все вокруг. Конечно, хорошо проповедовать разум и здравый смысл, но что можно поделать, если ваша аудитория – сумасшедший или толпа, охваченная коллективным безумием? Между безумцем и толпой нет большой разницы, потому что обоими движут безликие, непреодолимые силы… Ныне мы наблюдаем поразительную картину того, как некоторые государства перенимают извечные тоталитарные претензии теократии, неизбежно сопровождаемые подавлением свободной мысли. В очередной раз мы видим людей, перерезающих друг другу горло во имя детских теорий о том, как создать рай на земле. Нетрудно заметить, что подпольные – если не сказать адские – силы, в прежние времена более или менее успешно интегрированные в гигантскую духовную конструкцию, где они могли даже принести определенную пользу, ныне формируют или пытаются сформировать систему государственного рабства или государственную тюрьму, лишенную какой бы то ни было привлекательности для ума и духа. Немало людей в наше время убеждено, что одного только человеческого разума недостаточно для осуществления громадной задачи – прикрыть вулкан крышкой… Посмотрите на невероятную дикость, охватившую наш так называемый цивилизованный мир: ведь она исходит только и исключительно от человеческих существ и их психологического состояния! Посмотрите на дьявольские орудия разрушения! Ведь они изобретены совершенно безобидными джентльменами, разумными и уважаемыми гражданами самого высокого достоинства. И когда все вокруг рушится под напором выпущенных на волю, не поддающихся описанию, адских, опустошительных сил, виноватых словно и нет вовсе. Так уж получилось – но ведь это делается человеческими руками! Каждый человек слепо убежден, что он представляет собой не более чем свое собственное, весьма скромное и малозначительное сознательное Я. В результате никто не отдает себе отчета в том, что организованные на рациональных началах скопления, которые мы называем государствами или нациями, управляются безликой с виду, но страшной силой, сдержать которую не может никто и ничто. Эта дьявольская сила обычно объясняется как страх перед соседней нацией, будто бы одержимой злобными бесами. Но никто не может судить о том, как и в какой степени одержим он сам; поэтому он бессознательно проецирует свое собственное состояние на соседа и, соответственно, считает святым долгом обзавестись самыми большими пушками и самыми ядовитыми газами. И хуже всего то, что он прав; ведь все его соседи охвачены точно таким же неконтролируемым страхом. Хорошо известно, что среди пациентов психиатрических больниц наиболее опасны не те, кем движет ярость или ненависть, а те, кто страдает от страха. (15, 236)

213

То, что мир внутри и вне нас покоится на трансцендентальной основе, так же несомненно, как и наше собственное существование, но так же несомненно и то, что непосредственное восприятие архетипического мира внутри нас так же мало соответствует истине, как непосредственное восприятие физического мира вне нас. Если мы убеждены, что мы знаем абсолютную истину о метафизических вещах, это значит не что иное, как то, что архетипические образы овладели нашими мышлением и чувством до такой степени, что они утратили свое качество функций, находящихся в нашем распоряжении. Эта утрата проявляется в том факте, что объект восприятия становится абсолютным и не подлежащим сомнению и окружается таким эмоциональным табу, что любой, кто решается задуматься над ним, автоматически клеймится как еретик и богохульник. Во всех других случаях любой человек полагает, что разумно подвергать объективной критике созданный им субъективный образ какого-либо объекта. Но перед лицом одержимости или яростной эмоции разум бессилен; сверхъестественный архетип доказывает, что в данном случае он сильнее, потому что он может воззвать к жизненной необходимости. Как правило, это происходит тогда, когда он компенсирует ситуацию беспокойства, которую не могут разрешить никакие усилия разума. Мы знаем, что архетип может со страшной силой ворваться в жизнь как индивида, так и целой нации. Поэтому нет ничего удивительного в том, что его называют «Богом». Но поскольку люди не всегда пребывают в ситуации острого беспокойства или не всегда ощущают это беспокойство, то бывают более спокойные времена, когда появляется возможность для размышлений. Поэтому, когда изучаешь состояние одержимости или эмоционального приступа без предубеждения, то вынужден признать, что одержимость сама по себе не открывает ничего, что ясно и надежно характеризовало бы природу «фактора одержимости», хотя существенной частью этого феномена является то, что «одержимый» чувствует непреодолимую потребность высказывать решительные утверждения. (2, 588)

214

…Но для человека самоосмысление представляет собой наиболее трудную и неприятную задачу, коль скоро бессознательная сторона в нем преобладает. (16, 309)

215

Все, что является бессознательным у нас, мы обнаруживаем у соседа и соответственно этому с ним обходимся. Над ним больше не проводят опытов с ядом, его не сжигают на костре и не мучают, однако ему доставляют моральные страдания авторитетным менторским тоном. То, с чем в нем борются, – это, как правило, собственная неполноценность. (17, 175)

216

Рождение Спасителя равносильно великой катастрофе, ибо новая, могучая жизнь прорывается там, где нельзя было предполагать ни жизни, ни силы, ни возможности развития. Жизнь изливается из бессознательного, т. е. из той сферы психики, которую вольно или невольно люди не знают, и потому все рационалисты считают ее за ничто. Из этой непризнанной и отвергнутой сферы идет новый прилив силы, обновление жизни. Но что же означает эта непризнанная и отвергнутая сфера? Это все те психические содержания, которые, вследствие их несовместимости с сознательными ценностями, были вытеснены, т. е. все уродливое, безнравственное, неверное, нецелесообразное, негодное и т. д. То есть все то, что данному индивиду однажды показалось таким. И вот опасность заключается в том, что человек, поддаваясь той силе, с которою эти элементы появляются вновь, их новому и чудесному блеску, так увлечется ими, что отвергнет или забудет из-за этого все прежние ценности. То, что прежде презиралось, теперь становится верховным принципом, и то, что раньше считалось истиной, теперь считается ошибкой. Это перемещение ценностей равносильно разрушению прежних жизненных ценностей и, следовательно, подобно опустошению страны от наводнения. (18, 323)

217

Нет мужчины, который был бы настолько мужественным, чтобы не иметь в себе ничего женского. На деле скорее как раз очень мужественным мужчинам (хотя втайне и замаскированно) свойственна весьма нежная (часто не по праву называемая «женственной») жизнь чувств. Мужчине вменяется в добродетель в максимальной степени вытеснять женственные черты, так же как для женщины, по крайней мере до сих пор, считалось неприличным быть мужеподобной. Вытеснение женственных черт и склонностей ведет, естественно, к скоплению этих притязаний в бессознательном. Imago женщины (душа) столь же естественно становится вместилищем этих притязаний, из-за чего мужчина в выборе любимой частенько подвергается искушению желать ту женщину, которая лучше всего соответствовала бы особому типу его собственной бессознательной женственности, т. е. женщину, которая могла бы по возможности безоговорочно принять проекцию его души. Хотя такой выбор чаще всего воспринимается и ощущается как идеальный случай, но с таким же успехом этот выбор может оказаться воплощением его собственной сильнейшей слабости, с которой мужчина заключает на такой манер брачный союз у всех на глазах. (Вот чем объясняются некоторые столь странные браки!) (19, 254)

218

Научное кредо нашей эпохи… испытывает суеверную фобию перед фантазией. Но действительно то, что действует. Фантазии бессознательного действуют – на этот счет не может быть двух мнений. Даже самый смышленый философ может стать жертвой какой-нибудь совершенно идиотской агорафобии. Наша пресловутая научная реальность ни на йоту не защищает нас от так называемой ирреальности бессознательного. Нечто действует под покровом фантастических образов, независимо от того, дадим ли мы этому нечто доброе или бесславное имя. Это нечто действительно, и потому к его жизненным проявлениям следует относиться серьезно. (19, 288)

219

Неужели мировая война с ее ужасами еще не открыла нам глаза чуть пошире и мы все еще не видим, что наше сознание – вещь гораздо более дьявольская и извращенная, чем естественная сущность (Naturwesen) бессознательного? (21, 74)

220

Чем больше наблюдаешь за человеческой судьбой и замечаешь потайные пути, по которым она осуществляет свое действие, тем прочнее впечатление силы бессознательных мотиваций и ограниченности возможностей свободного выбора. (21, 114)

221

Нам бы хотелось верить в свою волю, в свою энергию, в то, что мы можем что-то сделать; но как доходит до дела, мы обнаруживаем, что способны на это лишь в определенной мере, ибо нам мешают эти маленькие дьяволы – комплексы. Комплексы – это автономные группы ассоциаций, имеющие тенденцию самостоятельно перемещаться, жить собственной жизнью, независимо от наших намерений. Я полагаю, что наше индивидуальное бессознательное, так же как и коллективное бессознательное, состоит из неопределенного (т. е. неизвестного) количества комплексов или фрагментарных личностей. (24, 75)

222

…рациональная культурная установка неизбежно переходит в свою противоположность, а именно – в иррациональное культурное опустошение[9]. Поэтому нельзя идентифицировать себя с собственным умом; потому что ведь человек не только разумен и таковым не будет никогда. Нужно, чтобы все школьные наставники твердо зарубили себе это на носу. Иррациональное не следует искоренять – оно не может быть искоренено. Боги не должны и не могут умереть. Я говорил прежде, что всегда в человеческой душе есть что-то наподобие верховной силы, и если это не идея бога, то это, вероятно, чрево, говоря словами ап. Павла. Этим я хотел бы выразить тот факт, что всегда какое-нибудь влечение или комплекс представлений объединяет в себе громадную сумму психической энергии, принуждая таким образом Я служить себе. Обычно Я пленено этим фокусом энергии в такой мере, что идентифицирует себя с ним и полагает, что оно вообще не желает ничего другого и что ему ни до чего другого нет дела. Однако именно так возникает страстное томление, мономания или одержимость, сильнейшая односторонность, которая грозит величайшими трудностями психическому равновесию. Без сомнения, такая способность к односторонности таит в себе возможность и некоторых достижений; вот отчего цивилизация ревностно старалась культивировать такие односторонности. Страсть, т. е. накопление и нагромождение энергии, которая оказывается стиснутой при таких мономаниях, есть то, что древние называли «богом», хотя и наше сегодняшнее словоупотребление делает то же самое. Не говорим ли мы: «Он создает себе кумира из того или из этого?» (5, 302)

223

Человеку нравится верить в то, что он хозяин своей души. Но до тех пор, пока он не способен контролировать свои настроения и эмоции или осознавать мириады скрытых путей, по которым бессознательные факторы вкрадываются в его мероприятия и решения, человек хозяином самого себя не будет. Эти бессознательные факторы обязаны своим существованием автономии архетипов. Современный человек защищает себя от сознания собственной расщепленности системой разделенных отсеков. Определенные области внешней жизни и поведения сохраняются, так сказать, в разных отсеках и никогда не сталкиваются друг с другом. (26, 92)

224

Эго, мнимая вещь, о которой мы якобы знаем больше всего, на самом деле является чрезвычайно сложным комплексом, полным непостижимых загадок. В самом деле, его можно даже определить как «относительно постоянную персонификацию самого бессознательного» или как зеркало Шопенгауэра, в котором бессознательное может видеть свое лицо. Все миры, которые когда-либо существовали до человека, физически находились «там». Но они были безымянным событием, а не определенной реальностью, поскольку там не было той минимальной концентрации также присутствовавшего там физического фактора, благодаря которой могло бы прозвучать слово, перевешивающее все Творение: это есть мир, а это есть Я! То было первое утро мира, первый восход солнца над первичной тьмой, когда зачаточный осознающий комплекс, эго, сын тьмы, осознанно расколол субъект и объект и тем самым низверг мир и себя в конкретное существование, дав ему и себе голос и имя. Сияющая масса солнца есть эго и его поле сознания – Sol et eius umbra: свет снаружи и тьма внутри. В источнике света тьмы хватит на любое количество проекций, ибо эго вырастает из тьмы психе. (2, 126)

225

Так как любое изменение должно где-то начинаться, то пережить и вынести его в себе должен отдельный человек. Реальное изменение должно начаться внутри самого человека, и этим человеком может быть любой из нас. Никто не может озираться кругом в ожидании, что кто-то еще сделает то, что он не хочет делать сам. Но поскольку, кажется, никто не знает, что делать, то, возможно, каждому из нас стоит спросить себя: может быть, мое бессознательное знает, что может нам помочь? Ясно, что сознательный разум не способен сделать что-либо полезное в этом отношении. Сегодня человек с болью воспринимает тот факт, что ни его великие религии, ни многочисленные философии не дают ему того мощного воодушевляющего идеала, обеспечивающего ту безопасность, в которой он нуждается перед лицом нынешнего состояния мира. Я знаю, что буддисты скажут: «Все было бы так, как надо, если бы люди только следовали “благородному восьмеричному пути» Дхармы (доктрины, закона) и имели бы правильное понимание Самости.». Христианин скажет нам, что если бы только люди имели веру в Бога, то мы имели бы лучший мир. Рационалист будет утверждать, что, окажись люди более понимающими и разумными, все наши проблемы были бы разрешаемы. Трудность заключается в том, что ни один из них сам эти проблемы решить не может. (26, 115)

226

Все осознанное может быть исправлено, но все, что соскальзывает в бессознательное, исправлению не поддается и (поскольку оно беспрепятственно разрастается) подвергается дегенерации. К счастью, природа следит за тем, чтобы содержимое бессознательного рано или поздно прорывалось в сознание и создавало необходимое смятение. Поэтому постоянное и простое состояние одухотворенности представляет такую редкость, что ее обладатели канонизировались Церковью. (2, 514)

227

Отказ от проведения таких адских экспериментов, как расщепление атомного ядра, был в пределах досягаемости человеческого разума в силу их опасности. Но страх того зла, которого он не видит в себе, но охотно передоверяет другому, всякий раз вяжет разуму руки, хотя известно, что применение такого оружия означало бы конец человеческого мира. Страх всеобщего разрушения спасает нас от наихудшего, но возможность его будет висеть над нами как темное облако до тех пор, пока не будут наведены мосты через душевную и всемирнополитическую пропасть не менее надежные, чем водородная бомба. Мы можем вмешаться и изменить положение только с осознанием того, что все пропасти происходят из раскола души. Пока самые личностные движения души остаются бессознательными и неведомыми, они скучиваются и производят отношения власти и массовые движения, которые выходят из-под контроля разума и уже никем не могут быть направлены к какой бы то ни было благой цели. Всякие прямые воздействия представляют собой обман, тогда как гладиаторы этого очковтирательства сами одержимы иллюзиями. (3, 160)

228

Жало нечистой совести даже пришпоривает вас, чтобы вы обнаруживали вещи, которые ранее не осознавались. Тем самым вы можете пересечь порог бессознательного и уловить те безличные силы, которые делают вас бессознательным инструментом того убийцы, который сокрыт в человеке. (4, 164)

229

Хотя все мы живем своей собственной жизнью, но тем не менее, и в большей степени, все мы являемся представителями, жертвами и противниками того коллективного бессознательного, чья жизнь исчисляется веками. Мы можем всю жизнь думать, что мы следуем собственным желаниям, так никогда и не осознав, что в большинстве своем мы лишь статисты в этом мире, на этой сцене. Существуют вещи, которые, хотим мы того или нет, знаем мы о них или не знаем, воздействуют на нашу жизнь, и тем больше, чем меньше мы это осознаем. (6, 97)

230

Наш век перенес все акценты на «здесь» и «сейчас», вызвав тем самым демонизацию человека и его мира. Появление диктаторов и все несчастья, которые они принесли, происходят от близорукости и всезнайства, отнявших у человека все, что находится по ту сторону сознания, и фактически сделавших его жертвой бессознательного. Задача же человека, напротив, состоит в том, чтобы проникнуть в бессознательное и сделать его достоянием сознания, ни в коем случае не оставаясь в нем, не отождествляя себя с ним. И то и другое – неверно. Насколько мы сегодня можем понять, единственный смысл человеческого существования в том, чтобы зажечь свет во тьме примитивного бытия. Наверное, можно предположить, что мы во власти бессознательного в той же степени, в какой само оно – во власти нашего сознания. (6, 321)

231