День мертвых тел

— Серьезным людям было выгодно знать, что их пороки… Простите, вредные привычки и их последствия прикрыты надежным, лояльным, много лет знакомым человеком. Теперь же непонятно, откуда ждать сюрпризов. А кто их любит, сюрпризы? Так что, Гуров, прошу вас, вежливо, езжайте домой.

Гуров не ответил. Потому что один раз уже отвечал на совет покинуть город, и с тех пор мнение его не изменилось. Мохов поднялся на ноги и неспешно подошел к окну. Встал так, чтобы жалюзи скрывали его от фотографов. Продолжил, глядя на улицу:

— Лев Иванович, если бы вас вызвали свидетелем по делу об убийстве, которого вы не совершали, вы бы явились с адвокатом? Не думаю. Тем временем Полонский пришел с двумя.

— Может себе позволить, это не делает его убийцей.

— Это делает его серьезно подозреваемым, хотя дело даже не в этом, его дела и так плохи. Дело в том, что при самом худшем раскладе этот «ангелок» просто потеряет фанатов в матушке России, упорхнет в Европу, осядет где-нибудь в Праге. Будет есть свиную рульку с темным пивом, жить на деньги очередного покровителя и разрисовывать картинками стены в его замке. Вот и все последствия.

«Если бы Мохов видел лицо Аджея тогда, когда тот разговаривал с Сифоном в лесу, — промелькнуло в голове у Гурова, — он бы сразу понял, что до самой могилы у этого парня не будет покровителя. Он за стакан воды в засуху не позволит больше заплатить кому-то. По себе судишь, капитан. Не все такие, как ты».

— Он же издевается там надо мной. — Мохов повысил голос и зло сузил глаза. Гуров понял, что, не приди Аджей с двумя юристами, капитан бы не выпустил его из этих стен. — Помалкивает, чуть не дремлет на стуле. Зато эти его два проплаченных бульдога лязгают зубами так, что непонятно становится, кто из нас подозреваемый.

— Полонский — свидетель.

— Это вопрос времени. — Мохов, как и в ту памятную встречу в особняке Сифонова, достал сигарету и нервно закурил. — Все подозреваемые поначалу свидетели, вам ли этого не понимать, товарищ полковник.

— Нет, товарищ капитан, мне непонятно. — Гуров поднялся из-за стола, чувствуя, что закипает. Мохов говорит с ним так, будто звание он, Гуров, получил за то, что подлизывался и поддакивал нужным людям, и теперь лишь по скромности делает вид, что забыл об этом. — Я в ваших словах одного не слышу, капитан. Стремления искать настоящего убийцу. Вы как будто забыли, зачем мы с вами работаем и чему служим.

Мохов посмотрел на него как-то странно. Но ничего не ответил, лишь щелчком направил окурок в окно, на клумбу. Застегнул пуговицы на рубашке и запер окно.

— Если вам больше нечего мне сообщить, товарищ полковник, то я вынужден вернуться к работе. А вас попрошу освежить в памяти нашу договоренность об обыске ресторана «Баржа». Я свою часть условий выполнил, ожидаю того же от вас. К делу Полонского ни вы, ни ваш адъютант Сизый никакого отношения не имеете. Убийца он или нет, мы разберемся. Ваше же вмешательство может не только запутать следствие, но и серьезно навредить.

Гуров уже было направился к выходу, но замер между дверями и Моховым. Обернулся:

— Что значит навредить, Илья Гаврилович? Вы мне угрожаете? Вы усложните положение невиновного человека потому, что я своими поисками мешаю вам сохранять спокойствие «серьезных людей», я верно вас понял?

Капитан, не глядя более на Гурова, обошел его, как неодушевленный предмет на пути, и вышел.

Осадок от разговора с Моховым остался гадкий. Гуров решил не тратить время на ожидание под дверями допросной и пойти проветриться. Как говорил дальновидный Луций Сенека, там, где ты ничего не можешь сделать, там ты ничего не должен хотеть. И нужно было признать, что сделать Гуров ничего не может. Поговорить с Аджеем после того, как его часами обрабатывал Мохов, возможным не представлялось. Может быть, позже, когда художник наверстает упущенное по программе мероприятий фестиваля время, успокоит фанатов и успокоится сам. Почему-то Гуров верил, что Аджей не станет скрывать от него правды и весть о том, что он, Лев, не писатель, воспримет легко. Он вернет ему фотографии. Если это не жест доброй воли, то что? Адвокаты защитят художника перед Моховым и теми, кто хочет его подставить. Что может сделать прямо сейчас полковник Гуров? Появившаяся было мысль, спуститься в фотомастерскую и проведать Толика в знак протеста перед вопиющим равнодушием Онейска, зачахла на корню. Не так он к Милованову хорошо относится, чтобы навещать его, зачем давать одинокому чудаку надежду? Желание заехать в участок к Виктору или на кофе к милейшей Капитолине Сергеевне в равной степени отсутствовало. Никто из них не клоун, чтобы скрашивать его душевную смуту после неудачи в делах, к таким людям нужно заходить, когда тебе есть что предъявить. И это едва ли может быть торт.

Он одолжил на проходной газетку и вышел на улицу, закрывая ею себе лицо от вспышек. Вопросы сыпались градом, Гуров молчал, помня о том, что все сказанное им будет если не использовано против него лично или Аджея, то переврано и вывернуто наизнанку. Допрос все еще велся, шоколадная «Вольво» продолжала непреклонно, надменно стоять на стоянке, и из-за ограждения его пытались сфотографировать подростки.

Гуров направился в кафе «Ольга», где встретили его как старого друга, что было приятно. Порция алого борща со сметаной и гренками, салат и стакан кофе с традиционно новым, неизвестным пирожным успокоили, подняли настроение. Может, дело было в кофе, по причуде природы умиротворившим, а не придавшим бодрости, может, в еде, только Гуров внезапно вспомнил, что не спал всю ночь. И воспоминания начинают сплетаться перед его внутренним взором в причудливую, но не вполне объективную вязь. Он расплатился, вежливо попрощался с усердным и старательным персоналом и поехал в свою квартирку на улице Ульянова. Принял душ и, стараясь ни о чем не думать, лег спать.

Гурову снился лес. Сосновый бор, глубокой ночью озаренный лишь всполохами салютов в звездной вышине. Повсюду были люди, смеющиеся, веселые. Ни с кем не заговаривая, он шел в глубину леса, в самую глушь. И кто-то не то шел в открытую, не то крался за ним по узким тропинкам. Толстый ковер хвои скрадывал звуки шагов, и расслышать, понять, слышит ли Лев эхо собственной поступи или кто-то преследует его, было невозможно. Утомившись от неизвестности, он резко обернулся, и на него налетел не успевший притормозить Аджей. Немедленно сделав Гурова виноватым, пошел рядом. Они разговорились, и следит ли за ними кто-то из темноты, понять было уже нельзя. Остановились у внушительного вида одинокого дерева и стали его трясти. Причин Гуров не знал, но почему-то во сне это казалось очень важным. По очереди и одновременно, они толкали плечами неохватный, шершавый ствол, и на головы им сыпались мелкие сухие веточки, прошлогодние шишки, хрупкие иглы хвои. Аджей, шипя, стряхивал мусор с белой футболки и вдруг замер, обнаружив, что тот же сор, падая на Гурова, превращается в белые перья. Полонский с минуту смотрел на напарника, растерянно, будто тот его предал. Потом развел недоуменно руки и спросил:

— Лев, ты как? Здоров?

А потом они оба вздрогнули от звука, донесшегося из-за хилых кустов. То ли хрустнул сучок, то ли мяукнула заблудившаяся кошка…

Оказалось, что звонил телефон. Долго, настойчиво. Так непреклонно позитивно, как может требовать внимания лишь вызов Крячко. Гуров зевнул, сообразил, что за окном темно, и который теперь час, он не имеет ни малейшего представления. Но Стас не спит, значит, время вполне рабочее. Лев потряс головой и принял звонок.

— Алло.

— Гуров, доброго времени суток! Ты в порядке в этом диком городке? А то звоню, звоню, реакции на мои потуги чуть. Не могли же труды праведные уморить тебя насмерть. Поделись с другом, расскажи, что у вас там происходит?

— Да ничего особенного не происходит, Стас. Соскучился ты, что ли? Я видел прогноз, погоду на следующей неделе обещают замечательную, будут тебе шашлыки…

Как обстоят дела, он все-таки рассказал. Стас бы не спрашивал, если бы ему не было искренне интересно, не тот человек. К тому же его свежий взгляд на ситуацию часто оказывался полезен.

— Эх, друг мой. Много сил трачу сейчас, чтобы не говорить, что я был прав, но я был прав. Ты все же умудрился вырвать трудовой подвиг из крепкой черепной коробки отпуска. По твоему томному настроению делаю вывод, что, утомленный прогулками в лесу и хождениями по ресторанам, ты новостями культуры интересоваться так и не начал. Скажи спасибо, что у тебя есть я, способный собирать информацию в тезисы. Открывай пока поисковик и слушай. — Гуров подчинился. Еще толком не вернув себе способность соображать и зевая, раскрыл в темноте ноутбук, задал программе для поиска нужные слова. — Представления не имею, чем ты насолил капитану Мохову, но около шести часов допрос Полонского завершился. Личная охрана пробила ему дорогу сквозь толпу журналистов, и он уехал. Но к прессе вышел Мохов. И теперь они знают все. Под словом «все», Лев, я имею в виду, что капитан, светлая голова, прямо указал этим людям на связь Полонского и с первым трупом, и со вторым. Насчет первого прошелся по тому, что осталось от онейского наркодиспансера, но со вторым все гораздо интереснее. Мохов сказал, будто достойный доверия источник сообщил, что есть свидетель, прямо указывающий на то, что Полонский был последним, кто разговаривал с Сифоновым при жизни. Ты не поверишь, Лев. Мне позвонила Верочка. Оставить кумира в покое не требовала, но была очень недовольна. Похоже, она считает, что в охоте на ведьм виновен ты лично.

Гуров, округлив глаза, смотрел на то, как с экрана компьютера Мохов, с максимально самодовольным видом, стоя перед десятками камер и являясь официальным представителем власти, выдавал свои домыслы за истину в последней инстанции. Лев пытался понять, какую цель преследовало это выступление, и не мог. Ничего, кроме мести и личной неприязни, не могло подтолкнуть капитана к этому шагу. Он ничего не получал из-за открытия этой информации. Ничего не выигрывал. На месте, где журналистка с прической, похожей на прическу Марии, начала уточнять у Мохова, чем именно занимался в Онейске убитый Сифонов Андрей Викторович, Гуров выключил звук, а потом и закрыл крышку ноутбука.

— Понятно. А что за охота на ведьм, Стас?

— Все просто, сейчас и поймешь, и проснешься, Гуров. Местная шпана бьет настенные росписи. Нашли наконец скучающие бездари, как выпустить пар и скопившееся недовольство туристами. Полиция не успевает реагировать, уже десятки случаев. Но там и картин немало, если я правильно понял…

Стас продолжал говорить. Гуров подошел к окну. А в запутавшихся в ветвях деревьев огоньках редких соседских окон ему виделись инквизиторские костры.

Глава 13

Сутки тянулись, как в дурном сне. Прямой номер Аджея был временно недоступен, либо абонент находился вне зоны действия сети. Доверить же новость о фотографиях с «Баржи» месседжеру Гуров не захотел. Тема деликатная, о таких новостях следует сообщать лично. И не тогда, когда фестиваль, праздник искусства, дружбы и поддержки, задуманный когда-то и организованный Полонским лично, трещит по швам. Возможно, плохой рекламы и не бывает, но Гуров знал, что подобной славы Аджей точно не искал.

Он позвонил Виктору и узнал, что в городе почти тихо. Концерты и мастер-классы проходят по расписанию, стены и асфальт планомерно покрываются рисунками, карусели крутятся, а детские лица расписываются волонтерами радугами и тигриными полосками. На его участке, далеком от центра, и вовсе тишь, так что за уют и благопристойность во дворике Капитолины Сергеевны можно не опасаться. Опасаться можно будет начинать, когда с наступлением сумерек маргинальная прослойка городского сообщества, вооружившись фомками, ломами, баллончиками с черной краской, выйдет на тропу войны. И всем им очень повезет, если творцы и любители уличного искусства — тоже ребята идейные, с горячей кровью — не возьмут в руки бейсбольные биты и не встанут на защиту свободы творчества. А также во светлое имя Аджея Полонского. Потому что ангел не может быть убийцей. А трупы на улице появиться уже сегодня ночью вполне могут.

Гуров нарезал бутербродов, без аппетита сжевал с остывшим чаем. Кто бы мог подумать, что вдохновение — такая важная часть жизни человека. Совсем недавно ему казалось, что под его ногами горит земля, что он может не есть и не спать вовсе, и при необходимости способен забить демона тульским пряником. В целях самообороны, конечно. Сегодня внезапно вспомнил, что ему лично, полковнику Гурову, вся эта суета с фестивалем не нужна. Прав был Мохов, не его это дело. Нужно ехать домой. Жарить мясо, не забывать поливать шашлыки, чтобы не подгорели. Сходить на новый спектакль Маши и подарить ей самый большой букет из всех, что театралы принесут к сцене. Смеяться над анекдотами Крячко, выполнять план по раскрываемости. Все будет хорошо.

Для этого всего-то и нужно, что опустить руки. Просто смириться с тем, что где-то, за сотни километров от него, люди, которых он не знает, поливают грязью Аджея Полонского. А он не станет защищаться. Потому что считает, что, даже выбравшись из канавы на сухую, прогретую солнцем и расцвеченную васильками полянку, он грязь эту заслужил. Потому что родился в ней и наелся досыта, пока, рыча и отплевываясь, полз к свету. Прошлое есть у каждого. И порой оно таково, что проще позволить ему поглотить себя, чем открыться перед кем-то.

В невеселых думах Гуров собрал вещи, благо было их немного. Осталось навестить Капитолину Сергеевну, сдать квартиру хозяйке и добраться до аэропорта. Мысль эта почему-то привела Гурова в крайнее раздражение. После чего он, вытянувшись на диване, занялся тем, за что бы его точно похвалил Крячко, а именно, стал гуглить новости культуры.

Фестиваль продолжал радовать и ратовать за победу духа над низменными страстями по-прежнему. Разве что теперь новостная лента пестрила гневными сообщениями, фотографиями свежих синяков и изуродованных стен. Под гнев местных жителей попадали все изображения на стенах и заборах, расправы избегала лишь реклама. Более же всего страдали изображения, написанные кистью по штукатурке. Кто-то из вандалов все же выяснил, что такое фреска. Старые стены, оживленные росписью, по одному лишь подозрению в том, что над ними трудился Полонский, теряли не только слой извести со штукатурки, но и изрядную часть кирпичей. Среди всеобщего негодования можно было выделить одну, самую высокую, яростную ноту. Люди ждали слова. Обращения к ним Полонского. Объяснений, извинений, оправданий? Сложно понять. Ангел обратился с речью к своей пастве только к вечеру. Улыбки и прежнего огня в глазах у него как не бывало. Гуров смотрел на то, как в геометрической прогрессии увеличивается количество просмотров, и понимал, что Аджей просит зря. Стоя перед камерой в своей обычной белой футболке, он просил людей поберечь себя и быть осмотрительными. Не лезть на рожон и не провоцировать хулиганов, ибо никакой рисунок на стене не стоит жизни и здоровья.

В то время как оскорбленные в лучших чувствах поклонники ждали того, что он произнесет три заветных слова: «Я не убивал». Полонский поблагодарил всех за внимание и, как всегда, заканчивая трансляцию, сказал, что верит в каждого.

Гуров скривился, подумав: разве так успокаивают толпу? Однако это его более не касается. За окном догорал закат, к Капитолине Сергеевне с визитом он поедет завтра. Значит, из сегодняшних планов остается только крепко выспаться и на этом счесть свою миссию в Онейске завершенной. Он уже решил выключить ноутбук, когда лента запестрела одной и той же трансляцией. С разных ракурсов и разных камер, под сострадающие или злорадные комментарии, вандалы в кадре крушили стену. Судя по изображению, картина на ней действительно принадлежала кисти Полонского. Краски за давностью лет потеряли яркость, но простые, уверенные мазки выдавали автора. На стене было лето. Огромное голубое небо в белых барашках облаков, росчерки стремительных стрижей. Детская площадка, почти такая же, как в детском саду напротив кафе, где Лев и Витя пили кофе. И детишки на ней резвились почти такие же. Лишь написанные в черно-серой гамме. Худенькие и оборванные. Камера сделала наезд, картинка на мгновение утратила четкость, потом изображение увеличилось. И стало понятно, что дети еще и в наручниках. Кто-то прикован к качелям, кто-то к невысокой, пологой горке. У одного сквозь браслеты оказалась продета ручка от ведерка, в котором лежал совок. Большего было не разглядеть, шпана, в закрывающих лица масках, работала споро. Взлетали ломы, валились на асфальт покрытые краской кирпичи. Поднималась облаком сухая пыль. Гуров дошел до холодильника и вернулся с бутылкой минеральной воды, понимая, что ничего интересного сегодня уже не увидит. Но внезапно в кадре началась непонятная суета. Замелькали чьи-то плечи, толпа явно пыталась нахлынуть ближе, выяснить, что смутило варваров. И вот тогда, очень знакомо, как ночью, под сводами арки, недавно увитой девичьим виноградом, закричала женщина. Потом камера выпала из рук оператора, и трансляция прекратилась.

Когда, забыв о воде, Гуров отыскал возможность увидеть продолжение, крики «там баба», «мумия» и «позвоните в полицию!» остались единственным, что можно было разобрать в давке. Однако все, что можно было выяснить из этого источника информации, он уже выяснил.

Рывком закрыл крышку монитора и бросился на поиски телефона. Сизый снял трубку сразу, сказал, что подъезжать Гуров может прямо в управление. Казалось, что такси ищет его адрес целую вечность. Гуров успел переодеться и тысячу раз дать себе зарок в следующей иногородней поездке брать машину напрокат.

Управление гудело как растревоженный улей. И судя по тому, как прибавилось журналистов с прошлого раза, за сорок минут, потраченных Гуровым на то, чтобы добраться до центра, либо произошло что-то еще, либо Мохов уже вызвал главную звезду торжества лично.

Ко входу в здание пришлось пробиваться сквозь толпу, однако Гуров облегченно вздохнул, когда приметил у проходной Виктора. Вид участковый имел нейтрально скучающий, что по опыту их недавнего знакомства говорило о том, что у Сизого есть новости. Сразу, как Гуров поставил роспись в журнале, старлей кивнул в сторону лестницы. А дойдя до нее, потянул из рук Льва пакет, что тот привез с собой.

— Ничего съедобного я не привез, вымогатель!

— А зачем тогда человека обнадеживать? Вот и приезжал бы сразу с пустыми руками. Ты меня в гроб вгонишь, Лев.

— Новости выкладывай. Я тебе доставку закажу, и ты поешь, если только курьера с твоими хот-догами не порвут на входе.

Они остановились на площадке, между вторым и третьим этажами. Здесь можно было сделать вид, что двое сослуживцев мирно беседуют, глядя в окно, под сенью раскидистой монстеры, гасившей эхо слов.

— С горчицей. И побольше горчицы, не как украли. Знаю я эту доставку, — невозмутимо ответствовал Витя, тут же меняя тему разговора. — У Полонского все плохо, Лев. Оба трупа обнаружены под его работами, это подтвердил менеджер.

— Что значит оба? Труп был один, женщина, разве нет?

— Нет. Ваши кони тихо ходят, Гуров. Шпана сузила круг поисков и сфокусировалась не на граффити. А именно на старых картинах, нарисованных кистью. Их в городе не так и много.

— Написанных.

— Что?

— Картины пишут, а не рисуют. Не важно. Дальше!

— Искусствовед, глядите-ка. — Витя заметно оживился, когда Гуров извлек из кармана мобильный, вошел в приложение и принялся набирать заказ. — Знаток раннего Полонского.

— Витя, — очень серьезно сказал Гуров, — ты говоришь с человеком, от которого напрямую зависит, помрешь ты с голоду или нет.

— Понял. — Виктор кивнул и тоже посерьезнел. Мимо, запыхавшись и перепрыгивая через ступеньку, пробежала чья-то секретарша. — Тела два. Я разговаривал с менеджером, первое полотно называется «Детство», и под ним обнаружили женщину. Вторая, «Слово», сохранилась хуже. Там тоже что-то жуткое, вроде человека в водовороте печатных страниц. И как будто режут они его… Это на уроках по истории изобразительного искусства разбирать нужно. Я не силен, захочешь, потом сам посмотришь. Так вот, женщина была полной и сохранилась лучше. Говорят, смердит, как несчастье, до сих пор. Под «Словом» нашли мужчину. Оба захоронения гораздо моложе, чем то, что ты нашел под «Фонарями». И уже известно, что оба были замурованы так же, как первый, заживо. Лаборатория не нужна, чтобы это определить.

— Понятно. Что Мохов?

— Мохов счастлив, как младенец, дорвавшийся до… соски. Полонского уже вызвали, они оба как раз в морге сейчас. Один смотрит на тела, другой смотрит на него, оценивает реакцию, психологическая метода. Настоящий цирк. Лев, а если ты пропадешь сейчас куда-нибудь, мне курьер пакет-то отдаст?

Гуров отвлекся на суету у парадного крыльца. Внизу ошеломительная «Вольво» художника с двумя автомобилями сопровождения, минуя парковку — не до формальностей, — рассекают толпу, словно акулы стаю мелкой рыбешки. Из дверей черных машин показались охранники. Гуров понял, что сейчас они поведут Аджея ко входу, стараясь не подпустить к нему журналистов. Снова повернулся к Сизому.

— Витя, я тебе клянусь, что не уйду никуда, пока не приедет курьер. А ты помоги мне еще разок. Это ведь единственная лестница, ведущая наверх, так? Полонский со своими церберами сейчас сюда пойдет, дай мне несколько минут поговорить с ним без охраны. Он, скорее всего, будет против. Но он пока не знает, как это важно.

Внизу, в холле, раздался многоголосый гул и выкрики: «Минутку!», «Всего пара вопросов!», «Я люблю тебя, Аджей!» Потом грянули, закрываясь, тяжелые двери, и все смолкло. Послышался скорый стук шагов. Виктор посмотрел Гурову в глаза, кивнул и не спеша стал спускаться вниз.

«Что за человек, — мелькнуло в голове, — ничего, кроме голода, не может напугать старшего лейтенанта Сизого».

Он не слышал, о чем говорил Виктор Степанович, да и не вслушивался. Этот человек вполне доказал свое умение подбирать ключи к очень разным людям, и Гуров лишний раз убедился в том, что архив Сифонова доверил человеку уравновешенному и осторожному.

А потом все будто стихло. И по ступеням зашуршали одинокие шаги, сквозь пролет перил мелькнула белая футболка.

Как только Аджей поравнялся с Гуровым, по одному выражению лица художника он понял, что разговор простым не будет. Полонский улыбался так, как улыбался только что на камеры. И улыбка эта, делавшая красивое лицо похожим на гипсовый посмертный слепок, не выдавала ровным счетом ничего. Гуров сделал шаг навстречу, протянул руку для приветствия.

— Здравствуй, Аджей.

Его руки Полонский будто не заметил. Смотрел в глаза и улыбался.

— Удостоверение покажи.

«Все правильно, — пронеслось в голове, — ни для кого сейчас Аджей не расстался бы с охраной. У Виктора выхода не было, и он раскрыл карты. Это все равно ничего бы не изменило. Он никому уже не верит».

Гуров вынул из кармана, протянул удостоверение. Полонский раскрыл его, не поднял головы, как это делают обычно, сверяя лицо с фото. Вернул корочки.

— Полковник УГРО. Сильно. Хвалю.

— Ты должен мне все рассказать, Аджей. Я действительно могу тебе помочь. Здесь никто не верит в то, что ты не убивал этих людей. Но хуже то, что им удобно в это не верить. Расскажи мне, кто эти люди.

В глазах Полонского что-то промелькнуло, они сузились. Улыбка слиняла с лица. Оно приобрело странное выражение, которого Гуров не сумел разгадать:

— Рассказать? Тебе? Товарищ полковник, а пошли бы вы знаете куда со своей помощью? Я думал, ты журналист, Лев. Я был абсолютно в этом уверен. Но что-то заставило меня тебе поверить. Не все из ваших — сволочи. Ведь может же быть такое, подумал я, нормальный мужик, книгу пишет. Просто с профессией не повезло ему. А ты, оказывается, мент. Тебя посадить меня прислали? Из Москвы? Ого! — Аджей говорил негромко, но голос его дрожал. И, заглянув в его глаза, со зрачками, растекшимися почти на всю прозрачную радужку, Гуров понял. Полонский действительно узнал людей, принявших страшную смерть от рук неизвестного маньяка. Но смертельно напуган он не этим. — Какая честь. Я даже не помню, кто из них был московский. Или кто мог взлететь так высоко из нашей дыры.

«Кто из них», — сказал Аджей. Клиенты. Он имел в виду клиентов, которых находил ему Сифон.

— В руки себя возьми, Аджей. Я был на «Барже», ты свободен. Вот, забери, — Гуров протянул ему пакет с фотографиями и старой дискетой, добытыми из тайника старого плавучего ресторана. — Только не свети, охране своей передай, что ли… И выслушай меня, пожалуйста, я хочу помочь.

Но было поздно. Слово «Баржа», как заклинание, уже превратило лицо Полонского обратно, в бесстрастную маску, под которой клокочет едва сдерживаемый ужас. Он протянул было руку, но как только Гуров разжал пальцы, пакет упал к их ногам.

— Охрана! — произнес художник громко, глядя на пакет. С первого этажа тут же затопали по лестнице тяжелые шаги его сопровождения. Когда Аджей поднял голову, Гуров увидел в нем подростка. Красивого и упрямого, только что вышедшего из детского дома. Одного в целом мире. — Этот разговор окончен, мент. А хозяевам своим передай, что, если только меня не посадят, я уеду из России. Пусть спят спокойно. И кости тебе бросают пожирнее, хорошо служишь.

Охранники обступили его, на лестничной клетке стало тесно.

«А ты хам, оказывается, Полонский», — не без улыбки в глубине души подумал Гуров. А вслух сказал, спокойно и негромко, но так, что парни из охраны, уже оставившие на бумажном пакете пару отпечатков своих ботинок, обернулись:

— А ну-ка, подними.

Теперь на него смотрели все, даже Сизый со второго этажа. Все, кроме Аджея. Художник мельком взглянул на одного из своих и стал подниматься по лестнице, навстречу новому допросу. Крепкий парень в черном костюме наклонился, подобрал пакет с фотографиями и потрусил следом.

Гуров смотрел им вслед. В чувство его привел ненавязчивый комплимент подошедшего Сизого:

— Приятно было слушать, Лев. Коротко и по делу, ты прямо Макаренко. А теперь давай спустимся и еду мою у курьера получим?

Отбившись от журналистов и вознаградив Виктора за труды провиантом, Гуров присел на скамье под деревьями, чтобы перевести дух и решить, что делать дальше. Место оказалось свободным лишь потому, что недавний приезд знаменитости поставил всех на уши. Возле управления творилась настоящая суматоха, журналисты готовы были брать интервью у мыши, если бы им показалось, что она может сказать о происходящем пару слов.

Однако даже им не показался ни привлекательным, ни полезным Милованов Анатолий.

— Здравствуй, Лев.

Гуров устало поднял голову на подошедшего. Говорить не хотелось, тем более с Толей. Его заискивающая улыбка и взгляд, полный вечного ожидания, готовности быть благодарным даже за крупицу внимания к своей блеклой персоне, могли отбить желание общаться у кого угодно. Гуров подавил чувство обреченности и приветливо улыбнулся.

— Здравствуй, Толик. Ты что делаешь здесь?

— А я услышал, как Аджей приехал. Рабочий день уже закончился, хочу подождать, когда его допрашивать закончат, пообщаться. У нас ведь есть чего вспомнить общего, даже много. Как в детском доме вместе росли, как играли…

От близости к кумиру Толик светился таким непробиваемым счастьем, что разочаровать его повернулся бы язык лишь у человека абсолютно бессердечного.

«Да охрана тебя на пушечный выстрел к нему не подпустит, — думал Гуров, глядя на то, как последние лучи заката окрашивают алым глуповато-восторженное лицо. — Какими разными они вышли из стен одного и того же приюта. И дело не во внешности. Аджей заставил тысячи людей прислушиваться к себе, желать встречи, да что там, Верочка бы салфетку купила, если бы к ней прилагалось доказательство, что онейский ангел вытирал ею губы. Толик остался жить в той же квартире, что дало сироте государство. Нет у него ни возлюбленной, ни рыбок в аквариуме».

Толик продолжал говорить. Гуров с досадой посмотрел ему за спину. Нет, не виднелось никого, кто мог бы спасти полковника Гурова от этого бедствия. Фанаты не интересовали журналистов, этого добра в городе было хоть отбавляй. У каждого имелась трогательная история о том, как Аджей раз и навсегда изменил их жизнь. И ни один из них понятия не имел, что собой представляет Полонский на самом деле. Гуров снова посмотрел на Толика и окончательно смирился с тем, что, если ты не можешь победить бардак, ты должен его возглавить.

— Толь, как часто собирается клуб? Мог бы ты проводить меня туда? Интересно очень, что там за люди, как у вас все устроено.

— Тебе это для книги нужно, да, Лев? — Толик просиял от возможности продемонстрировать полезность, но радость его тут же померкла. — А как же Аджей? Он дела закончит и расстроится, что я не дождался.

— У него дел сейчас столько, что он, как ночь наступит, не заметит, Толь. Поехали? С ребятами увидимся. Мне они тогда, в «Обетованном», понравились, хорошие у тебя друзья.

Почему бы и не прокатиться до настоящего клуба фанатов? Делать нечего все равно. Компромат он передал, совесть его теперь чиста. Убийцу пусть ищет Мохов. Аджею помощь его не нужна, адвокаты не дадут его в обиду, особенно теперь, когда раскрытия самой старой и грязной тайны можно не бояться. А в том, что Полонскому придется уехать из России, большой беды нет. Что это значит в сравнении с тюремным сроком? За границей тоже есть стены, на которых он сможет писать свои картины.

Сидя в троллейбусе, гулком и почти пустом, Гуров забронировал себе место на самолет на послезавтра. Как раз успеет увидеться с наставницей Маши, благодаря которой и прибыл в Онейск. Созвониться с Витей. В последний раз угостит старшего лейтенанта, узнает о его планах на архив Сифонова, может, подскажет что-то. И домой.

Клуб «Новый день» оказался помещением из двух объединенных квартир. Те же бумажные обои, что и везде, так же покрытые пылью дешевые пластиковые плафоны, какими снабжают лампы застройщики. Гуров ясно представил себе, как к Аджею Полонскому, знаменитому земляку, обратились за помощью в создании официального клуба в родном городе, и он купил эту жилплощадь. Оформил изменение планировки, пробил дверной проем в стене. Уехал, и более за все эти годы здесь не менялось ничего. Стоял стол для пинг-понга, пылились шахматы. И дело было даже не в нищете организаторов или социальных служб. А в старательно выученном раз и навсегда бессилии. Отсутствии желания что-то менять и самим за что-то бороться. Из рассказов Толика Гуров узнал, что благотворитель навещал их пару раз в год, с тех пор, как основал фестиваль. Когда возвращался в город и когда собирался его покинуть. Тогда они усаживали его на самый новый стул за раздвинутым крылатым столом, пили чай и рассказывали ему о своих победах. Читали написанные в его честь стихи. Аджей улыбался и говорил со всеми «по-доброму». Лев здоровался с собравшимися, пожимал руки, улыбался словам Толи, говоря, что не такие они с Аджеем и друзья. Гуров смотрел на собравшихся вокруг стола людей и понимал, что Аджей, находясь здесь, думал только о том, когда неумолимая Оксана постучится в тонкую фанерную дверь и, извиняясь, пропоет «Время, время!». Он обнимет всех и задержит дыхание до тех пор, пока не окажется на улице. А на улице выдохнет и в который раз пообещает себе никогда сюда не возвращаться.