День мертвых тел

— Я сказал, мой человек!

«Да, потому мне и нужен Витя, что он не твой человек, шкура ты продажная. Талантливый парень штаны протирает участковым и неба не видит, потому что он не твой человек! — Гуров глубоко вдохнул и, выдыхая, досчитал до десяти, не позволяя словам сорваться с языка. — И пока у таких, как ты, везде свои люди, у толковых ребят никогда даже шанса не будет».

— А я сказал, Виктор Степанович Сизый. Благодарю, его помощи мне вполне хватит. И попрошу, капитан, обращаться ко мне на «вы». Мы с вами на брудершафт пока не пили.

Тишина в спальне особняка сгустилась до твердости мрамора, из которого был изготовлен тот злополучный унитаз. Мохов протянул руку и взял из пальцев Гурова флешку, признавая поражение. Поднял подбородок и бросил отрывисто:

— Сегодня. Вы осматриваете «Баржу» и делаете вид, что вас в Онейске никогда не было. Сегодня, товарищ полковник.

Гуров кивнул и направился к выходу из комнаты:

— Сегодня я произвожу обыск ресторана «Баржа» с помощью старшего лейтенанта Сизого, договорились. Онейск же я покину тогда, когда закончу наслаждаться отпуском. Живописно тут у вас.

В просторном коридоре, на приличествующем отдалении от дверей, стояли лишь двое, хотя Гуров слышал, что особняк заполнился народом. Витя Сизый благоговейно внимал словам экономки Сифонова, которая о чем-то рассказывала ему, указывая на плети вьющихся роз за окном. Вид лейтенант имел искренне заинтересованный. В одной его руке была чашка с какао, в другой надкушенная булочка. Одними губами Гуров произнес «за мной», и тут же Виктор, рассыпавшись в извинениях, влил в себя остатки сладкого напитка, попрощался и, дожевывая сдобу, бодро зарысил за ним вслед.

— Клара Михайловна поразительная женщина. Скала, Смольный институт. О хозяине из нее если и можно что-то вытянуть, то только под пытками. Зато розы любит всей душой. Как наши дела?

Гуров стянул перчатки, остановился у перил той самой лестницы, по которой они так долго поднимались совсем недавно. По виткам ее, как по звуковой шахте, разносились топот, стук, шелест страниц и хруст ни в чем не повинной мебели.

— Наше с тобой сотрудничество, Вить, выходит на новый, официальный уровень. Знаешь, где находится ресторан «Баржа»?

— Знаю.

— Едем. Нужно торопиться, завтра находиться там мы с тобой уже не сможем. Остальное расскажу по дороге.

«Баржа» же действительно оказалась судном. Длинный, двухэтажный паром, со скамьями вдоль бортов и ажурными столиками за стеклами окон. Речной ветер трепал побледневшие от солнца тенты, анютины глазки на клумбах у покрытого пятнами ржавчины трапа давно увяли. Два пьяных сторожа предприняли попытку дозвониться до хозяина и, не вглядываясь особо в документы, пропустили двоих блюстителей закона внутрь, отдав честь тому из них, кто был в форме.

Гуров, поднявшись на верхнюю палубу, разочарованно оглядывал залитые маревом дрожащего воздуха берега. Тихо, томно от жары, лишь ветерок трогает заполонивший теплое мелководье рогоз, да стрекочут в высокой траве цикады. Что он хотел здесь найти? Что утратил, отдав флешку? Сплошные вопросы без ответов. Сизый, почуяв изменившееся настроение полковника, несколько минут почтительно постоял в стороне, поговорил со сторожами. Не получив инструкций, поднялся к Гурову и тенью встал за спиной.

— К поискам приступаем, товарищ полковник? Или мы порыбачить приехали?

Гуров вздохнул. Неподалеку, по поверхности медленной, похожей на длинное, узкое озеро, Онейки серебристо плеснула хвостом мелкая рыбешка.

— Да есть ли смысл. «Баржа» и правда просто развалина. Может, в двухтысячных это и было бойкое место, но это было давно. Посмотрим, конечно. Но едва ли Сифон хранил здесь что-то значимое.

— Ты не хандри, Лев, — негромко сказал Витя. — В двухтысячных годах «Баржа» действительно стояла ближе к городу. Попасть на нее простым смертным было не суждено, разве что издали посмотреть, но, по слухам, отдыхали здесь люди, способные заплатить за конфиденциальность. Ты подумай, папарацци ведь с аквалангом не подплывет, мы не загнивающий Запад. Мы попроще. Отчалили от берега — и гуляй, малина. Сторожа говорят, что трубку Сифон до сих пор не берет, а заместитель его мечется, как петух с отрубленной головой. Но это сегодня. А обычно начальник раз в неделю или две заглядывает лично. Что он тут делает — они не знают, но заведение закрыто, и пускать никого не велено. Это для нас с тобой исключение. Ибо о том, что Мохов обыскивает его особняк, слух уже пошел, крысы еще не бегут с корабля, но уже суетятся. Этим же ребятам просто все равно, где пить. Как тайник место совсем не плохое. Пойдем, Лев. Время идет. Это ты в отпуске, а у меня рабочий день, и он скоро закончится.

Гуров прислушался к грустному урчанию в животе и вспомнил, что поесть ему сегодня не довелось. В кафе он только смотрел на то, как Сизый уплетал круассаны, потом было некогда, да и негде. Голод оттеснил хандру, ибо гулять смело можно только после сделанного дела. Для того же, чтобы завершить его, было бы неплохо начать.

На просматривающиеся насквозь палубы решили силы не тратить, спустились сразу в сумрачные глубины машинного отделения. Странно было идти по узким переходам, слышать, как изредка плещет о гулкий борт вода, как царапают стареющее железо упрямые стебли рогоза и гибкие веточки вездесущего тальника. Разделившись, они простукивали стены, вслушивались в эхо шагов, надеясь определить на звук, есть ли что-нибудь между полом и обшивкой. Гуров нашел мешки с тряпьем, полусгнившими шторами и частично утратившими кружева передниками официанток. Сизый чем-то гремел в отдалении, но на вопрос ответил, что помощь ему не нужна. Пройдя свою сторону от носа до кормы, Гуров вернулся к выходу и принялся ждать, наблюдая за тем, как падает к закату оранжевый апельсин солнца, как засновали над водой проворные стрижи.

Из недр «Баржи» донеслись невнятные слова, и Гуров их не расслышал.

— Чего, Вить?

— Я говорю… Вряд ли ты в лицо сына нашего мирового судьи знаешь. И спросить-то больше не у кого, жалко. Но вот я смотрю на фотографию — и похож, только в юности.

Он не сразу понял, чего Сизый от него хочет. Но когда слова «смотрю на фотографии» дошли до сознания, усыпляющую тишину «Баржи» как ветром сдуло. Гуров бросился обратно. Пробежал по переходу и наткнулся на нечто вроде старой трансформаторной будки, перегородившей путь.

— Витя! Ты нашел там что-то? Там много, тебе помощь нужна? Тащи сюда скорее.

Из потемок донеслось:

— Немного, две коробки. Ты только помоги мне чудище это набок положить. Сам я в щель пролез, а с коробками не выйти.

Около часа они провозились, освобождая проход. Но даже мысли сходить в машину за инструментами не возникло — Гурову казалось, что, если он выпустит видневшийся за преградой угол картонной коробки, она растворится без следа. Когда на редкость неуступчивый жестяной шкаф со скрежетом и грохотом все же лег набок, он принял из рук Виктора ценный груз, а после помог перебраться ему самому. На шум пришли сторожа, но их со всей ответственностью уверили, что все в порядке.

Едва уселись в машину, не закрыв двери и забыв о голоде, принялись разбирать содержимое обретенного такими усилиями клада. Архив был старым, действительно девяностых и двухтысячных годов. В основном в коробках лежали папки с документами и письмами, написанными от руки, фотографии разной степени четкости. Что-то было безвозвратно повреждено влагой, тому, что хранилось в пластиковых пакетах на клипсе-застежке, повезло больше. Сизый увлеченно шелестел пожелтевшими страницами и иногда поворачивался к Гурову, встречая знакомое лицо или имя. Лиц и имен было много. И развлекаться в Онейске действительно умели и любили. Здесь были долговые расписки и копии бухгалтерских отчетов, пометки об экзотических сексуальных пристрастиях и изъятые из дел заявления пострадавших. На дне коробки Гурова лежали два завернутых в полиэтилен и тщательно упакованных скотчем жестких диска и квадратная черная дискета. Может, информация на них выжила вопреки условиям хранения. Может, нет. Гуров забыл обо всем, когда пальцы нащупали чистый, почти новый пластик папки, помещенной в тайник сравнительно недавно. Поспешно он выдернул ее со дна и открыл, впившись глазами в содержимое.

Это были фотографии. Формата А4, снятые пьяной рукой на устаревшую камеру, но напечатанные на отличной глянцевой бумаге, со всей максимальной четкостью. На снимках действительно была «Баржа», ресторан еще новый, приносящий хозяину деньги, а гостям незабываемые удовольствия. Ни одно из лиц не показалось Гурову знакомым, кроме одного. Аджей Полонский не всегда был блондином. Но и в обрамлении русых волос глаза его были прозрачны, а улыбка сумасшедшей. Не глядя, Гуров добыл снимок из середины пачки и отметил, что губной помады на теле парня существенно прибавилось, а вот одежды убыло. Посмотрев два последних снимка, он закрыл коробку. А потом закрыл глаза.

Когда открыл их, оказалось, что Витя рядом забыл сыпать именами и фамилиями и выжидательно смотрит на него.

— Нашел, чего искал?

— Нашел.

— Покажешь?

— Нет.

— Лев, мы, кажется, договаривались доверять…

Гуров помолчал, подбирая слова.

— …А чего на мерзость смотреть. Ты мерзости не видел? Дело не в том, что я тебе не доверяю, Витя. А в том, что… Нельзя допускать, чтобы всякие твари человека, который всего себя отдал ради того, чтобы выбраться из грязи, силой и шантажом заставляли вернуться в грязь. Я тебе обе эти коробки отдам. Что захочешь с ними, то и сделаешь. Я правда приехал в Онейск не для того, чтобы прикрывать чьи-то грехи или контролировать моральный облик вашей верхушки, какую бы околесицу об этом ваш капитан ни нес. Ты знаешь, что власть — дело грязное. Я знаю, что еще и тонкое, неоднозначное. Рубить сплеча в таких вещах и глупо и опасно. Ты, пока смотрел, назвал почти всю вашу мэрию, так?

— Не всю. Но там не только мэрия.

— Возможно, согласен. Я не буду в это вмешиваться. Что посчитаешь нужным, то и сделай. Ты, если правильно разыграешь эту карту, генерал-майора раньше меня получишь, и Мохов станет тебе тапочки приносить. Я не хочу иметь к этим разборкам отношения, Виктор. Но прошу, чтобы ты пообещал мне, что о снимках с Полонским никто не узнает.

— Все так плохо?

— Да, плохо. Ты в такой ситуации никогда не окажешься и, когда детей заведешь, всю жизнь пахать будешь, чтобы они не оказались.

Солнце заливало салон авто растворенным в воздухе огнем. К хору цикад присоединились сверчки. Сизый вздохнул, изогнувшись, переставил обе коробки на заднее сиденье и сказал:

— Странный ты человек, Лев. Но тебе решать, как скажешь.

— Спасибо. Давай сейчас ко мне поедем. Закажем ужин и проверим информацию на дисках, чтобы нигде картинок этих не осталось.

— Хорошо. — Сизый завел машину и повернулся, чтобы сдать назад. — Только поедем за этим делом не к тебе, а ко мне на службу. Я весь день провел не на месте, дела есть. А ты в кабинете моем посидишь, компьютер и там есть. Поработаешь, можешь поесть там же. Это безопасно, кому я нужен. Туда, кроме уборщицы, и не зайдет никто.

Обратно ехали молча. Сизый думал о том, куда спрятать архив Сифонова до тех времен, пока не придет пора его использовать. Гуров старался не думать ни о чем и лишь провожал глазами пробегавший мимо пейзаж. Сперва не было ничего, кроме полей, разлинованных шеренгами тополей ветроломов. Потом потянулся частный сектор. Постепенно одно- и двухэтажные домики сменились складскими помещениями. Станциями технического обслуживания и оптовыми базами. И как только среди магазинов и заправок показался первый рекламный щит, Гуров издалека понял, чье увидит на нем лицо. Аджей. Белокурый, с отбеленными зубами и в белоснежной же футболке стоял, скрестив руки на груди, перед красной стеной. За его спиной на кирпичной кладке неизвестный художник нарисовал крылья. Мазки были размашистыми и уверенными, а крылья, будто растущие из плеч Полонского, казались белыми лишь на первый взгляд. Крупная надпись кричала «Ангел идет домой», та, что помельче, приветствовала жителей и гостей города на всероссийском фестивале граффити.

Въехав в город на электричке, Гуров этого старания администрации оценить не смог.

Наверное, Сизый тоже подумал об Аджее, увидев щит. Потому что впервые за всю дорогу спросил:

— Лев, и ты уверен, что Полонский не причастен к той мумии?

— Я уверен в том, что он имеет к этому делу отношение. Но он не убивал.

— Почему ты так думаешь?

Гуров постучал пальцами по папке с фото, лежащей у него на коленях.

— Я думаю, что он способен убить. Защищая и защищаясь. Но неспособен на утонченное, продуманное зверство. Если бы он был склонен к таким вещам — это проявилось бы раньше. Он бы не терпел столько лет. Да и в искусство ушел едва ли.

Чем дальше, тем портреты Аджея встречались чаще, но Лев уже знал человека, которого поклонники творчества считали ангелом, и теперь это лицо вызывало совсем иные эмоции. Не ангел вернулся домой. Аджей вернулся в Онейск. Город, который своим безразличием к судьбе одинокого молодого парня когда-то заставил его написать на стене картину, где в душной ночи тонула мертвая улица с безучастными окнами, горели красные фонари и в луже лежала узкая черная туфля с красной стелькой.

Но перед тем кто-то, тоже имевший к тихому Онейску свой счет, заживо замуровал в этой стене человека.

Гуров купил четыре гамбургера и большую бутылку колы. Одному было столько не съесть, но о вечно голодном Викторе тоже стоило помнить. Лейтенант устроил его в своем кабинете и исчез по служебным делам, попросив Гурова не налегать на гамбургеры. Полковник подкрепился, включил компьютер. Сразу же, на той самой дискете, обнаружил файл с фотографиями под скромным названием «Баржа». Подумав, решил не удалять, а отдать Аджею — и дискету, и фото. Пусть уничтожит сам и разорвет еще одну цепь, связывающую его с Онейском. Повозившись с установкой, ознакомился с информацией на дисках, и стало еще гаже. Нет, пусть со своими земляками Виктор Степанович разбирается сам.

Сизый застал его за игрой в сапера. Присел напротив. Щедро отхлебнул из бутылки, посетовал на то, что Гурову два гамбургера вредно, а ему, молодому и растущему, было бы полезно. Но к еде не притронулся.

Гуров выключил компьютер, вгляделся в кои-то веки озадаченное неизвестной тревогой лицо лейтенанта.

— Не томи, Витя. Что за новости?

— Новости пикантные. — Сизый хотел откинуться на спинку, но вовремя вспомнил, что спинки в его кабинете у стула для посетителей нет. Ссутулился, оперевшись локтями на колени. Взял гамбургер, покрутил перед глазами. Положил на место и только тогда посмотрел на Гурова. — Нашли тело Сифона. Его задушили, набросив на шею обычный кожаный ремень, орудие убийства прилагается. А потом неумело закопали в канаве на окраине палаточного городка «Обетованный».

Глава 12

Начало нового дня у человека, одержимого идеей, можно описать по-разному. Настроение его может быть боевым и бодрым, целеустремленным и решительным. Утро может застать такого за раздумьями или в работе. О таких часто говорят, что человек вдохновлен, охвачен страстью, с головой погружен в свое дело.

Гуров был с головой погружен в простой факт: все улики укажут на Полонского. Отсутствие или присутствие отпечатков на ремне делу уже никак не помешает, все решат показания свидетелей. А также то, что мотивы у Аджея были, еще какие. Для поиска этих мотивов Мохову даже глубоко погружаться в архивы Сифонова не придется. Учитывая то, с какой скоростью капитан прибыл на зачистку особняка на Онейке, тех, кто в те годы мог так же развлекаться на «Барже» и даже видеть там Аджея, Мохов вполне может знать лично. И они потопят парня. Как того, кто знает их поименно, называл на «ты», видел в таком виде, в каком они ни презренным ищейкам папарацци, ни уважаемым избирателям не снились.

Поэтому утро не застало полковника вовсе ни бодрым, ни погруженным в тревожные грезы. Он не спал.

Вчера, внезапно растеряв весь энтузиазм, Сизый рассказал Гурову, что прямо с утра капитан Мохов Илья Гаврилович ожидает Аджея Полонского в Главном управлении уголовного розыска города Онейска, куда тот приглашен в качестве свидетеля. Пока только свидетеля. Но и этого будет довольно для того, чтобы журналисты начали рвать вернувшегося домой ангела на части. Аджей ощетинится, как загнанный в западню зверь, и будет молчать. Потому что защитить себя, хотя бы краем, намеком задеть информацию о том, что его связывает с Сифоновым, значит погубить старательно выстроенный имиджмейкерами образ святого на корню. Из примера для подражания и святого сделаться посмешищем, облитым грязью и несмываемым позором. Обвалять свое достижение, свою, может быть, самую главную победу над судьбой в нечистотах, позволить праздным сплетникам копаться в своем прошлом. И превратиться в итоге в очередной лопнувший мыльный пузырь шоу-бизнеса, коммерческую штамповку, чтобы подробности его личной жизни смаковали между пивом и чипсами те, кто в жизни своей никогда ни за что не боролся. Не ошибался, не был разочарован. Не был готов на все ради того, чтобы не просто выжить, но выиграть.

Сизый написал сообщение, в котором скупо и официально сообщил результаты экспертизы, из которой выходило, что временной промежуток между тем, как Гуров выпустил Полонского из виду, и смертью Сифона стремится к проценту погрешности. Указывать на то, что Полонский имел возможность убить Сифона, а товарищ полковник пытается выгородить убийцу по непонятным причинам, Витя не стал, но похоже, на это ушли последние запасы его выдержки. Спасибо и на том, у Виктора Степановича теперь своих хлопот полон рот.

Когда такси Гурова остановилось у управления, он понял, что опоздал дважды. В восемь утра на парковке уже не было места. Да и вокруг во дворах парковочных мест было немного. На допрос художник прибыл, ни от кого не прячась, на своей шоколадной «Вольво». Автомобиль в окружении бело-синих служебных машин и дворняжек розлива отечественного автопрома выглядел, как покрытая золотом и омытая слезами поклонниц карета принца, взятого в плен варварами. Гуров криво усмехнулся, расписываясь на проходной. Полонский наверняка знал, как раздражает всех здесь своей внешностью, своими манерами и лоском звезды. Мог он вести себя скромнее, прибыть в одной из машин сопровождения? Мог. Не захотел. Потому что знал, что стоит своей славы, и каждый стежок в кожаном салоне, каждый винтик под капотом своего умопомрачительного транспортного средства — заработал. Фотографы и репортеры расселись в тени под деревьями, заняли все скамьи вокруг здания управления. В том, что проход Аджея от машины до полированных деревянных дверей с полустертыми буквами был запечатлен на цифровые камеры пошагово, сомневаться не приходилось. А ведь после допроса ему отсюда еще и выходить…

Даже после того, как Гуров несколько часов проторчал у допросной, не имея возможности ни присутствовать, ни влиять на происходящее, он не вспомнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько не у дел. Это раздражало и злило. Как и то, что Мохов не отвечал на звонки и сам никаких попыток связаться не делал. Свои же права на информированность Гуров утратил вчера. Обменял их на возможность обыскать «Баржу». Результатом был доволен, но для контроля над ситуацией этого было мало. Незнакомая девушка в гражданском предложила ему кофе, пока он ждет. Гуров успел сделать пару глотков, когда скрипнула дверь, и в гулком коридоре появился Мохов. Увидев Гурова, капитан стиснул челюсти и, решив, что заключенной вчера сделки вполне хватит для того, чтобы назойливого заезжего полковника игнорировать, попытался пройти мимо. Гуров окликнул его, догнав и тактично тронув за рукав. В единственном на весь коридор окне, к которому можно подобраться только с пожарной лестницы, вспыхнула белым вспышка камеры.

— Наташа, опустите жалюзи, — сквозь зубы процедил Мохов, и приветливая девушка, умевшая растворять в одноразовом стаканчике такой вкусный кофе, забыв о Гурове, бросилась выполнять распоряжение. — Полковник, доброго дня. Вы еще здесь? Я полагал, что вы мирно видите сны в самолете на пути в Москву. Мне некогда.

— Доброго, капитан, здравствуйте. Как видите, нет, рад бы в рай, грехи не пускают.

— Чьи грехи? — В глазах Мохова мелькнул хорошо знакомый Гурову гнев.

«Ах, как не нравится тебе, капитан, ничего толком не знать. Как противно тебе то, что те, кто кормит тебя с руки, не посвящают тебя в свои дела, держа в качестве уборщика, который должен затирать за ними следы и не соваться глубже, чем позволено. — Гуров понимал, что Мохов гипертонию на такой нервной должности заработает вместо вожделенных звездочек на погоны, но ни малейшего сочувствия не испытывал. Брать взятки или не брать, посещать званые вечера в особняках «серьезных людей» или не посещать, служить по совести или продаваться за тридцать сребряников, каждый решает сам. И спит потом, соответственно, спокойно или нет, тоже сам. — Бросил неприятный, дотошный человек случайное словцо, а ты уже и вспотел, думая, что это может означать и чем тебе лично грозить. Не бережешь ты себя совсем, Мохов».

— Фигура речи, — пояснил Гуров, сжалившись. Илья Гаврилович в начале жаркого летнего дня был одет по всей форме, видимо, на случай общения с представителями средств массовой информации, а кондиционер в допросной имелся вряд ли. Не задумано проектировщиками, чтобы в подобных помещениях людям было комфортно. — Могу я с вами побеседовать?

Мохов набрал в грудь воздуха, чтобы отказать, резко и категорично, но покосился на застенчиво стоявшую в конце коридора у закрытого окна Наташу. Коротко кивнул в сторону ближайшей открытой двери.

За ней обнаружился зал для совещаний, старомодный и душный. В нем имелись длинный стол, строй добротных мягких стульев и неплохая коллекция комнатных растений. Они, да еще портрет президента на стене во главе стола оживляли интерьер. Гуров, решив не лишать растения последних крох кислорода, подошел к окну, потянув за ручку, открыл одно. Свежий воздух ворвался в помещение, тронув тяжелые, зеленые листья. И тут же раздались выкрики, призывы выглянуть в окно. А лучше выйти на улицу и ответить «всего на пару вопросов».

Мохов с нескрываемым удовольствием глубоко вдохнул. Расстегнул пару пуговиц на рубашке, уселся на один из стульев, утомленно указав Гурову на место напротив. Тот сел. Помолчали. Гуров отметил, что в сравнении с первой встречей Мохов держится гораздо увереннее.

— Внимаю, товарищ полковник. О чем вы хотели сообщить мне? Попрошу покороче, я еще не закончил, и в допросной меня ждут.

Гуров решил не ходить вокруг да около.

— Полонский не убивал Сифонова. Я был с ним, когда он уезжал из «Обетованного», был свидетелем его разговора с Сифоновым. Могу на месте показать, где стояла машина, где стояли Полонский с Сифоновым, в каком направлении тот пошел после. Живой и здоровый.

Мохов, будто изображая заинтересованность из вежливости, поднял брови. В окно залетела толстая, с зеленым отблеском брюшка, муха и принялась кружить над капитаном.

— И о чем же был их разговор, любопытно узнать?

— Я почти не слышал слов из-за фейерверка. То, что фейерверк имел место, вы можете с легкостью проверить. — Гуров положил руки на прохладную поверхность стола и приказал себе собраться. Разговаривать с Моховым в пренебрежительном тоне было ни в коем случае нельзя, если от этой беседы он рассчитывает иметь хоть какой-то результат. — Было шумно, но света сквозь листву проникало достаточно, чтобы рассмотреть лица. Я не мог перепутать. Беседовали эмоционально, скрывать не стану. Но потом Полонский заметил мое присутствие, разговор прервался, и он пошел к машине. А Сифонов пошел в сторону подсвеченной гирляндой тропинки. Там от него целая просека осталась. А мы сели в машину и уехали. Аджей уснул, шофер не хотел его будить, и мы не спешили, добирались часа два, на часы я не смотрел.

Муха продолжала жужжать. Не обращая на нее внимания, Мохов откинулся на спинку стула, и впервые в его глазах Лев заметил явную заинтересованность.

— Это догадки, — припечатал Илья Гаврилович, однако, видимо, от отдыха и наличия свежего воздуха раздражение его поутихло. — Мы оба понимаем, что движение по ночной трассе может происходить не только медленнее обычной скорости, но и быстрее. Ничто не мешало вашему Полонскому высадить вас, отпустить водителя, вернуться в «Обетованный» и убить.

— За сто метров от места, где стояла его машина?

— Сто пятьдесят. Но это значения не имеет.

— То есть как не имеет? По-вашему, Сифонов стоял там и ждал, пока Полонский избавится от лишних свидетелей и вернется, чтобы убить его? Или сам Полонский настолько глуп, чтобы совершать преступление и прятать тело в двух шагах от места, где их видели?

Мохов помолчал, постучал пальцами по полированной поверхности. Гурову пришла в голову мысль, что не так его собеседник и торопится возвращаться в допросную. Капитан встретился с Гуровым взглядом, заговорил тихо и едко:

— Почему вы его защищаете, Гуров? В чем ваш интерес?

Лев свел брови и не удержался. Посмотрел на портрет президента, висящий на стене и расчерченный от жалюзи темными и светлыми полосами.

— Потому что он невиновен, разве этого не достаточно? Улики указывают на то, что он причастен к преступлению, то есть как и все гипотетически встреченные Сифоновым в «Обетованном» знакомые. Он был там один? Без охраны, секретаря, любовницы? Так же, как и к убийству Быкова Юрия Михайловича семилетней давности, Полонский может быть причастен, но он не убийца. Вам не хуже меня это известно. Откровенность за откровенность, Мохов. Почему вы топите его в этом деле?

Капитан смотрел на него отчужденно и брезгливо. Гуров почти слышал, как в голове Мохова крутятся старые кассеты-«сорокапятки», с раз и навсегда записанными словами: «А ты покрутись тут с мое, полковник. Посмотри на богачей этих, поживи на мою зарплату. В то время как холеные выскочки, торгующие смазливым лицом, берут деньги за одно свое «привет». На мгновение ему показалось, что до ответа Мохов так и не снизойдет. Но тот все же заговорил:

— Откровенно? Извольте. Потому что лучше в этом деле утонет он, чем я. Есть люди уважаемые, делающие для города много больше, чем этот пижон с его фестивалем самолюбования, которым не нравится мысль, что Полонский может открыть свой рот и начать рассказывать про вещи и события, о которых давно пора забыть.

— Так он и пытается забыть!

— Этого мы знать не можем, Лев Иванович. Кто знает, что у них в головах, у бывших наркоманов и алкоголиков, внезапно получивших деньги и власть над умами? Зачем Полонский возвращается в город, где ему не рады, из раза в раз?

— Потому что это город его детства. Здесь он стал собой, ему больше некуда возвращаться.

— Давайте без лирики, Гуров. Я сыт этой «ангельской» патетикой по горло. Тем временем у меня, не у вас, на шее два трупа. Один из которых — мумия. А второй своими архивами может если не отправить на нары, то снести с кресел всю нашу верхушку.

— Так серьезным людям как раз должно быть выгодно, чтобы Сифонов молчал.