Око небесное

Это, понял он, утренняя воскресная проповедь. И читает ее Сам Тетраграмматон.

Выключив аппарат, он побрел обратно в спальню, чтобы одеться. В постели Марша лежала несчастной грудой плоти, свернувшись, пытаясь укрыться от яркого солнечного света из окна.

– Пора вставать, – сообщил он ей. – Разве ты не слышишь, как Всемогущий разоряется в нашей гостиной?

– И чего Он там говорит? – поинтересовалась Марша сердито.

– Да ничего такого. Покайся, или прими вечное проклятие. Обычное дикарское битье в барабаны.

– Не смотри на меня, – умоляющим тоном попросила Марша. – Отвернись, пока я одеваюсь. Господи Боже, ну я и чудовище.

Телевизор в гостиной сам собою снова включился на полную громкость – никому не было позволено улизнуть от еженедельного обращения. Изо всех сил пытаясь не слушать, Хэмилтон побрел в ванную, где и предался вечному ритуалу умывания и бритья. Он уже вернулся в спальню и одевался, когда прозвенел дверной колокольчик.

– Они пришли, – сказал он Марше.

Марша, уже одетая и пытающаяся хоть что-то сделать с волосами, взвизгнула от ужаса:

– Я не могу показаться в таком виде. Пусть они уйдут.

– Дорогая, – сказал он твердо, завязывая шнурки на обуви. – Если ты надеешься когда-нибудь получить обратно свое прежнее тело…

– Чо, вы дом' там? – донесся голос Лоуса. – Я тут чист' дверь т'лкнул и прям' з'шёл.

Хэмилтон бросился в гостиную. Посреди нее стоял Лоус, выпускник физического факультета. С безвольно болтающимися вдоль тела руками, торчащими из орбит ярко-белыми глазными яблоками, подогнутыми по-обезьяньи коленями. Шаркая по полу и вихляясь во все стороны, эта тощая гротескная карикатура приблизилась к Хэмилтону.

– Не, ты глянь ток c'да! – произнесла она. – Гля, мэн, как м'ня уделало! Прям ч'рт накрыло-засадило плотн'!

– Да ты нарочно, что ли? – Хэмилтон не понимал, смеяться ему или злиться.

– Нааа-рооо-шнооо? – непонимающе взглянул на него негр. – О чём эт', масса Хэмилтон?

– Или ты полностью в руках Сильвестера, или ты циник, каких свет не видывал!

Вдруг глаза Лоуса блеснули.

– В руках Сильвестера? Что ты имеешь в виду? – Его акцент исчез, он весь словно подобрался, прислушался. – Я-то думал, это работа Его Вечноживущего Величества.

– То есть ты все-таки притворялся с этим акцентом?

Сейчас глаза Лоуса уже откровенно сияли.

– Я побеждаю его, Хэмилтон. Тяга никуда не делась – я чувствую, как акцент пытается проскользнуть. Но я сильнее. – В этот момент он заметил Маршу. – Кто это?

– Моя жена, – неловко объяснил Хэмилтон. – Эта штука достала ее.

– Иисусе, – тихо сказал Лоус. – Что же нам теперь делать?

Дверные колокольчики прозвенели снова. Марша с воплем исчезла в спальне. На сей раз это была мисс Рейсс. Бодрая и строгая, она решительно вошла в гостиную – скромный серый деловой костюм, невысокие каблучки, очки в роговой оправе.

– Доброе утро, – произнесла она резким высоким голосом. – Мистер Лоус сказал мне, что… – Мисс Рейсс остановилась в изумлении. – Этот балаган, – указала она на грохот и вспышки из телевизора. – У вас то же самое, выходит?

– Само собой. Он всем раздает.

Мисс Рейсс на глазах повеселела.

– Я думала, что Он выбрал лично меня.

Через полуоткрытую входную дверь в дом втянулась сгорбленная болью фигура Чарли Макфайфа.

– Привет всем, – невнятно пробормотал он. Его страшно раздутая челюсть была сейчас подвязана бинтом; бинт же обматывал его шею, уходя за воротник. Осторожно ступая, он подошел поближе к Хэмилтону.

– Не получается справиться? – сочувственно спросил тот.

Макфайф хмуро покачал головой.

– Никак.

– Так, ну и в чем же тут все дело? – пожелала узнать мисс Рейсс. – Мистер Лоус сказал, что вы хотите нам что-то рассказать. Что-то насчет этого необыкновенного заговора, который окружает нас.

– Заговора? – предчувствуя неприятности, глянул на нее Хэмилтон. – Я бы это так не назвал.

– Совершенно согласна! – пылко отозвалась мисс Рейсс. К сожалению, понявшая его неправильно. – Это уже далеко вышло за рамки обычного заговора.

Хэмилтон сдался. Он подошел к закрытой двери в спальню и настойчиво постучал.

– Выходи, дорогая моя. Пора ехать в госпиталь.

После мучительной паузы Марша вышла. Она накинула тяжелый длинный плащ, а голову – в попытке скрыть отвратительные волосы – повязала красным платком. Косметики на ней не было: краситься стало совершенно бессмысленно.

– Ну хорошо, – сказала она слабым голосом, – я готова.

Хэмилтон запарковал «Плимут» Макфайфа на стоянке больницы. Пока они впятером шли по гравию к больничным зданиям, Лоус переспросил еще раз:

– Так Сильвестер – ключ ко всему этому?

– Сильвестер и есть всё это, – ответил Хэмилтон. – А ключом был тот сон, который был у вас с Маршей. И другие факты – твой акцент, ее изменившаяся внешность. Статус этого культа Второго Баба. Вся эта геоцентрическая Вселенная. Мне сейчас кажется, что я знаю Артура Сильвестера вдоль и поперек, снаружи и изнутри. По большей части изнутри.

– Ты уверен? – с сомнением спросил Лоус.

– Мы все восьмером попали в протонный луч Беватрона. И в какой-то момент на всех нас оставалось всего одно сознание, одна точка отсчета. Сильвестер не терял сознания.

– Тогда, – сказал Лоус практично, – на самом деле мы не здесь.

– Физически мы все еще лежим на полу здания Беватрона. Но ментально мы тут. Гигантская свободная энергия луча превратила личный внутренний мир Сильвестера в нашу общую вселенную. Мы подчинены логике религиозного придурка, старика, что подцепил шарлатанский культ в Чикаго тридцатых. Мы в его вселенной, где действуют все его безмозглые религиозные предрассудки. Мы в его голове. – Он махнул рукой. – Этот пейзаж, этот вид. Все это просто складки мозга; холмы и долины разума Сильвестера.

– О боже, – прошептала мисс Рейсс. – Мы в его власти. Он пытается уничтожить нас.

– Сомневаюсь, что он в курсе произошедшего, в этом-то вся и ирония. Сам Сильвестер, вероятнее всего, не видит ничего странного в этом мире. Да и с чего бы ему видеть? Это мир его личной фантазии, в котором он и жил всю свою жизнь.

Они вошли в здание больницы. Никого не было видно; изо всех комнат грохотал агрессивный рев воскресной утренней проповеди Тетраграмматона.

– Да, действительно. Об этом я забыл, – признался Хэмилтон. – Нам надо быть осторожнее.

За стойкой информации никого не было. Судя по всему, весь персонал слушал проповедь. Перелистав журнал, Хэмилтон нашел номер палаты Сильвестера. Через минуту они уже поднимались на бесшумном гидравлическом лифте.

Дверь в палату Артура Сильвестера была открыта настежь. Внутри они увидели худого и прямого старика, не отрывающего взгляд от телеэкрана. Там же, в палате, находилась и миссис Эдит Притчет со своим сыном Дэвидом. Они беспокойно ерзали и входящую группу встретили с некоторым облегчением. Сам Сильвестер, однако же, даже не шевельнулся. Без устали, с фанатичным упорством, он сидел лицом к лицу со своим Богом, погруженный в гневный вихрь воинственных, бьющих в сердце эмоций, что выплескивались в палату.

Очевидно, Артур Сильвестер не видел ничего странного в том, что его Создатель обращался лично к нему. Это, судя по всему, было частью его воскресной рутины. Воскресным утром он потреблял недельный запас духовной пищи.

Дэвид Притчет подошел к Хэмилтону с раздраженным выражением лица.

– Что это за фигня вообще? – потребовал он ответа, тыча пальцем в экран. – Мне совсем не нравится.

Его мать, пухленькая женщина средних лет, сидела, грациозно обгрызая очищенное яблоко; на ее мягком лице не отражалось ни единой мысли. Кроме смутной неприязни к громоподобному реву, она была абсолютно равнодушна к происходящему на экране.

– Сложно объяснить, – сказал Хэмилтон мальчику. – Ты, вероятно, еще не сталкивался с Ним до сих пор.

Старый костлявый череп Артура Сильвестера чуть повернулся, жесткий и бескомпромиссный взгляд серых глаз упал на Хэмилтона.

– Замолчите, – бросил ветеран голосом, который заставил Хэмилтона вздрогнуть. Не тратя больше слов, он снова повернулся к экрану.

Это и был человек, в чей мир им довелось попасть. В первый раз после аварии Хэмилтон испытал настоящий, непритворный страх.

– П'хож, – уголком рта пробормотал Лоус, – нам тута всем придёцц' заслуш'ть весь эт' спич.

По всему выходило, что Лоус был прав. Интересно, сколько времени Он обычно вещает, когда дорвется до микрофона?..

Спустя десять минут не выдержала миссис Притчет. С усталым стоном она встала со своего места и прошла ко входу в палату, где стояли остальные.

– Святые небеса, – пожаловалась она, – я никогда терпеть не могла всех этих бубнящих телепроповедников. А этот в придачу еще и громче всех остальных, что я слыхала в жизни.

– Рано или поздно Он сдастся, – сказал с усмешкой Хэмилтон. – Уставать уже начал.

– Все в этой больнице смотрят – до единого, – поделилась миссис Притчет, недовольно скривив губы. – Это вредно для Дэвида… Я пытаюсь научить его воспринимать мир рационально. Нехорошее тут для него место.

– Однозначно, – согласился Хэмилтон.

– Хочу, чтобы мой сын получил достойное образование, – продолжала она пылко; изящная ее шляпка покачивалась в такт словам. – Хочу, чтобы он изучил великих классиков, познал прекрасные стороны жизни. Его отец, Альфред Б. Притчет, создал тот великолепный стихотворный перевод «Илиады». И я считаю, что большое искусство должно играть свою роль в жизни обычного человека, как вы полагаете? Оно может сделать его существование настолько богаче, настолько полнее…

Миссис Притчет оказалась почти такой же занудой, как и Тетраграмматон.

Мисс Джоан Рейсс, стоя спиной к экрану, объявила:

– Я больше ни одной минуты не выдержу. Этот ужасный старик еще, что сидит и глотает всю эту чушь с экрана! – Ее лицо скривила гримаса отвращения. – Взять бы что-нибудь – что угодно – да дать бы ему по башке!

– Мэм, – сказал ей Лоус, – эт' тута старик, мэм, он вас уделает так, как вам не снилось, мэм, еж'ли вы спробуете.

Миссис Притчет прислушивалась к акценту Лоуса с заметным интересом.

– Эти региональные акценты так украшают речь, – с дурацкой радостью сообщила она ему. – Откуда вы, мистер Лоус?

– Клинтон, штат Огайо, – ответил Лоус уже без акцента. Он пронзил ее гневным взглядом; подобной реакции он вовсе не ожидал.

– Клинтон, штат Огайо, – повторила эхом миссис Притчет все с той же мягкой улыбкой на лице. – Я проезжала как-то раз. Там ведь, кажется, отличная оперная труппа?

Хэмилтон обернулся к жене, пока миссис Притчет все еще перечисляла свои любимые оперы.

– Вот женщина, которая не заметит, даже если мир исчезнет полностью, – сказал он Марше.

Он говорил тихо, но именно в этот момент ревущая проповедь наконец закончилась. Безумная пляска красок пропала с экрана; на мгновение в палате воцарилась тишина. Хэмилтон покраснел, поняв, что его слова в этой внезапно наступившей тишине услышали все.

Медленно и неумолимо голова Сильвестера повернулась на тонкой шее.

– Я прошу прощения, – прозвучал его спокойный ледяной голос. – Вы хотели что-то сказать?

– Да, хотел, – ответил Хэмилтон; сейчас он уже не мог отступить. – Я хочу поговорить с вами, Сильвестер. У нас, у всех семерых, есть что обсудить, есть претензии. И они к вам.

Телевизор в углу показывал группу ангелов, радостно распевающих старинные версии популярных гимнов. С ничего не выражающими лицами ангелы плавно раскачивались вперед и назад, что придавало мрачным и печальным ритмам некоторый джазовый оттенок.

– У нас есть проблема, – сказал Хэмилтон, не сводя глаз со старика. Скорее всего, Сильвестер имел полную возможность зашвырнуть всех семерых в Ад. В конце концов, это был его мир; если кто и имел влияние на Тетраграмматона, то это был именно Артур Сильвестер.

– В чем проблема? – спросил Сильвестер. – Почему вы все не на молитве?

Пропустив мимо ушей этот вопрос, Хэмилтон продолжал:

– Мы совершили некоторое открытие относительно произошедшего с нами несчастного случая. Как заживают ваши раны, кстати говоря?

На высохшем лице появилась ухмылка спокойной гордости.

– Мои раны, – сообщил Сильвестер, – полностью исчезли. Благодаря вере, а не этим докторам, что лишь мешают. Вера и молитва проведут человека через любое испытание. – После небольшой паузы он добавил: – То, что вы называете несчастным случаем, было на самом деле способом, которым Божественное Провидение испытывало нас. Так Господь исследовал, из чего мы сотканы.

– Но, дорогой мой, – запротестовала миссис Притчет, участливо улыбаясь. – Я уверена, что Провидение не подвергло бы людей такому испытанию.

Старик смерил ее безжалостным взглядом.

– Единый Истинный Бог, – сказал он безапелляционно, – это суровый Бог. Он раздает награды и наказания так, как сочтет нужным. Наша доля – подчиняться. Человечество было помещено на эту Землю для исполнения Воли Космической Власти.

– Из нас восьмерых, – сказал Хэмилтон, – семеро потеряли сознание от удара после падения. Лишь один человек сохранил сознание. Это были вы.

Сильвестер кивнул, выражая благодушное согласие.

– Когда я падал, – объяснил он, – я молился Единому Истинному Богу, чтобы Он защитил меня.

– От чего? – не удержалась мисс Рейсс. – От своего собственного испытания?