Око небесное

– Ну как, конечно же, Тетраграмматоном.

Хэмилтон был ошарашен.

– Вы хотите сказать, что вы Пророк Бога по имени…

– Его Имя произносить нельзя, – не дал ему договорить Клэмп. – Слишком священное. Он предпочитает, чтоб его называли Тетраграмматон. Я даже несколько удивлен, что ты этого не знаешь. Это широко известный факт.

– Я некоторым образом невежественен, – сказал Хэмилтон.

– Как я понимаю, тебе недавно было видение?

– Если вы имеете в виду, видел ли я недавно Тетраграмматона, то мой ответ – да. – Хэмилтон уже начал испытывать неприязнь к пухлому Пророку.

– И как Он?

– Мне показалось, что в добром здравии. – Хэмилтон не удержался и добавил: – Для Его возраста, конечно.

Клэмп деловито засуетился по кабинету. Его почти лысая голова сияла, как полированный камень. Он представлял собой воплощение теологической гордости и пафоса. И при этом он был – осознал Хэмилтон – практически карикатурой. Все эти напыщенные вечные элементы, что присутствовали тут… Клэмп был слишком величественен, чтоб быть настоящим.

Карикатура. Или чье-то представление о том, как должен выглядеть духовный лидер Единой Истинной Веры.

– Пророк, – рубанул Хэмилтон, – я лучше сразу расскажу все как есть. Я в этом мире часов сорок, не больше. Честно говоря, он до сих пор ставит меня в тупик. С моей точки зрения, ваша Вселенная абсолютно сумасшедшая. Луна размером с горошину – это абсурд! Геоцентризм – Солнце вращается вокруг Земли! Это же просто примитивно! И вся эта архаичная, чуждая Западу концепция Бога; этот старик, сыплющий вниз монеты и саранчу, налагающий проклятие язв…

Клэмп внимательно смотрел на него.

– Но, мой дорогой, так все устроено. Это Его творение.

– Это творение – возможно. Но не мое. Там, откуда я прибыл…

– Возможно, – прервал его Клэмп, – тебе лучше рассказать мне, откуда ты прибыл. Тетраграмматон не ознакомил меня с этим аспектом ситуации. Он лишь проинформировал меня, что сюда движется некая заблудшая душа.

Без особого энтузиазма Хэмилтон кратко обрисовал все то, что с ним произошло.

– Ага, – сказал Клэмп, когда он закончил рассказ. Пророк бродил по комнате, заложив руки за спину, взволнованный, но скептичный. – Нет, – наконец провозгласил он, – я не могу этого принять. И все же так могло произойти – реально могло. Ты утверждаешь – вот стоишь здесь и клянешься, – что до этого четверга ты жил в мире, не тронутом Его присутствием?

– Нет, не совсем так. Не тронутом грубым, пафосным присутствием. Никакого вот этого дикарского поклонения божеству. Этих язв и громов. Но Он вполне может там присутствовать. И более того, я всегда был уверен в том, что Он присутствует. Но неявным образом. За кулисами, а не лягаясь Своим копытом каждый раз, когда кто-то выходит из общего строя.

Пророк был явно глубоко тронут этим откровением.

– Это просто потрясающе… Я даже не догадывался, что где-то есть целые миры, все еще не принявшие веры.

Хэмилтон всерьез обиделся.

– Вы не понимаете, что я вам говорю? Эта второразрядная Вселенная, этот Баб, или как там его…

– Второй Баб, – сказал Клэмп.

– Что такое вообще – «Баб»? И где Первый Баб? Откуда взялась вся эта чушь?

После высокомерной паузы Клэмп сказал:

– Девятого июля 1850 года Первый Баб был обезглавлен в Тебризе. Двадцать тысяч его последователей, Бабии, были мученически умерщвлены. Первый Баб был Истинным Пророком Господа, смерть его была сверхъестественной, так что возрыдали даже его мучители и палачи. В 1909 году останки его были перенесены на гору Кармель. – Клэмп сделал театральную паузу, глаза его горели эмоциями. – В 1915 году, шестьдесят пять лет спустя после своей кончины, Баб вновь появился на Земле. В Чикаго в восемь часов утра четвертого августа его наблюдала группа посетителей, завтракавших в некоем ресторане. И это несмотря на доказанный факт того, что останки его на горе Кармель не тронуты и по сей день!

– Ясно, – сказал Хэмилтон.

Воздев руки, Клэмп возопил:

– Какие еще дополнительные доказательства нужны? Какое чудо превыше этого видел сей мир? Первый Баб был просто Пророком Единого Истинного Бога. – Срывающимся голосом Клэмп закончил: – А Второй Баб – это Он!

– Но почему Шайенн, штат Вайоминг? – поинтересовался Хэмилтон.

– Второй Баб окончил Свои дни на Земле в этой самой точке. Двадцать первого мая 1939 года Он вознесся в Рай, уносимый пятью ангелами, на глазах у Верных. Это был невероятно волнующий момент. Я сам… – У Клэмпа перехватило горло. – Я лично получил от Второго Баба – в Его последний час на Земле – Его… – Он указал на нишу в стене кабинета. – В этом михрабе хранятся часы Второго Баба, Его авторучка, Его бумажник и единственный вставной зуб – остальные были собственными и вместе с Ним отправились в Рай. Я все время жизни Второго Баба был Его летописцем. Я записал многие разделы его «Речений» при помощи вот этой пишущей машинки. – Он коснулся стеклянного ящика, в котором стоял древний «Ундервуд» пятой модели, потрепанный и устаревший.

– А теперь, – продолжал Пророк Клэмп, – давай рассмотрим мир, который ты описываешь. Очевидно, что ты был послан сюда, дабы ознакомить меня с этой экстраординарной ситуацией. Целый мир, миллиарды людей, что проживают свои жизни отрезанными от образа Единого Истинного Бога. – В глазах Пророка загорелся фанатичный огонь, ослепительно вспыхнувший, когда из уст его прозвучало одно слово: – Джихад.

– Послушайте… – начал было Хэмилтон с опаской. Но Клэмп бесцеремонно прервал его.

– Да, джихад, – взволнованно произнес он. – Сразу свяжемся с полковником Эдвардсом из «Калифорния Мэйнтенанс»… пусть немедленно переходит на выпуск дальнобойных ракет. Первым делом отбомбимся по этому отравленному региону информационной литературой духовной природы. Потом, когда в этой глуши уже загорится некий род духовного огня, отправим команды инструкторов. И уже после этого – общее наступление миссионеров, что будут представлять Истинную Веру через различные СМИ. Телевидение, фильмы, книги, заверенные показания свидетелей. Полагаю, Тетраграмматона удастся убедить на пятнадцатиминутный ролик. Ну и какие-то полномасштабные выступления специально для неверующих.

И вот ради этого, спросил себя Хэмилтон, его и забросило в Шайенн, штат Вайоминг? Уверенный настрой Пророка Клэмпа привел его буквально в предобморочное состояние. Может быть, он и впрямь был знаком, посланным для Реализации Подчинения; может быть, это и впрямь был реальный мир за пазухой у Тетраграмматона?..

– Могу ли я осмотреть гробницу? – попытался он сменить тему. – Хотелось бы увидеть, как выглядит духовный центр Второго Бабиизма.

Клэмп с трудом оторвался от своих наполеоновских планов и глянул на него.

– Что? А, да. Конечно. – Он уже нажимал кнопки на своем интеркоме. – Я немедленно свяжусь с Тетраграмматоном. – На секунду прервавшись, он наклонился к Хэмилтону, поднял руку и задал вопрос: – Как ты считаешь, почему Он не сообщил нам об этом погруженном во тьму мире? – На его лице, холеном и самодовольном лице Пророка Второго Баба, вдруг появилось странное выражение неуверенности. – Можно даже подумать… – Но он покачал головой, оборвав сам себя, и пробормотал: – Впрочем, пути Господни бывают удивительными.

– Чертовски удивительными, – сказал Хэмилтон. Он вышел из кабинета в отдающийся эхом мраморный коридор.

Даже в этот ранний час тут и там бродили истовые верующие, трогая священные экспонаты и просто глазея вокруг. Вид их еще больше расстроил Хэмилтона. В одном из более крупных помещений группа хорошо одетых мужчин и женщин, в основном среднего возраста, распевала гимны. Хэмилтон уже совсем прошел было мимо, но затем передумал.

Над этой группой Верных висело слабо светящееся – и слабо ревностное – Божественное Присутствие. Возможно, подумал он, стоит последовать их примеру.

Остановившись, он присоединился к группе и неохотно запел вместе с ней. Гимны были ему незнакомы, но он быстро ухватил общую идею. Она отличалась исключительной простотой – вновь и вновь возникали одни и те же фразы и мелодии. Одни и те же идеи монотонно повторялись без конца. Аппетиты у Тетраграмматона были вполне ненасытными, заключил он. Инфантильная облачная личность, что нуждается в постоянной похвале – и вдобавок в самых доступных ее выражениях. Скорый на гнев, Тетраграмматон был, очевидно, столь же скор и на эйфорию, с жадностью и готовностью сгребая к себе банальную грубую лесть.

Баланс. Метод убаюкивания Божества. Какой, однако, тонкий механизм. Опасность для любого… легко возбудимое Божественное Присутствие было всегда рядом. Всегда прислушивалось.

Отдав свой религиозный долг, он мрачно потащился дальше. И здание, и люди в нем были пронизаны суровой близостью Тетраграмматона. Он чувствовал Его везде, в виде тяжелого, давящего тумана; исламский Бог покрывал все. С тяжелым чувством Хэмилтон уставился на гигантскую подсвеченную таблицу на стене.

ПЕРЕКЛИЧКА ВЕРНЫХ. НАЙДИ СВОЕ ИМЯ.

Список был алфавитным; он изучил его и обнаружил, что не значится в нем. Аналогичным образом, заметил он ехидно, отсутствовало имя Макфайфа. Бедолага Макфайф. Ничего, справится. Имя Марши отсутствовало тоже. Но список в целом был неожиданно и удивительно коротким; неужели из всего человечества лишь это скромное количество достойно попасть в Рай?

Неясная обида закипела в нем. Он поискал наугад несколько великих имен, своих моральных авторитетов: Эйнштейн, Альберт Швейцер, Ганди, Линкольн, Джон Донн. Не было никого. Он разозлился. Что это означало? Неужели им предстояло попасть в Ад лишь потому, что они не были последователями Второго Баба из Шайенна, штат Вайоминг?

Да, разумеется. Спасены будут лишь Истинно Верующие. Все остальные, бесчисленные миллиарды, обречены погрузиться в грызущий огонь Ада. Эти ровные ряды имен здесь принадлежали простой деревенщине, провинциалам, что и составляли Единую Истинную Веру. Рядовые, банальные личности, жалкие пятна усредненных ничтожеств…

Но одно имя оказалось знакомым. Он долго стоял, не отводя от него взгляда, беспокойно соображая, что это значит, с растущей тревогой раздумывая, откуда оно здесь и что означает его присутствие.

СИЛЬВЕСТЕР, АРТУР

Тот самый старик-ветеран! Суровый старый солдат, лежащий в белмонтском госпитале. Он оказался полноправным членом Единой Истинной Веры.

Все сходилось. Все сходилось до такой степени, что какое-то время он мог лишь стоять, бессмысленно уставившись на выгравированное имя.

Понемногу, очень туманно он начал понимать, как складываются части этой головоломки. Механика ее постепенно становилась понятной. Наконец-то, наконец он обнаружил в этом безумии – систему.

И следующим шагом должно было стать возвращение в Белмонт. Чтобы найти Артура Сильвестера.

В аэропорту Шайенна Хэмилтон высыпал все свои деньги на стойку и сказал:

– Билет в одну сторону до Сан-Франциско. Если не хватает, то можно место в багажном отделении.

Не хватало даже на это. Но быстрая телеграмма Марше позволила закрыть нехватку… и заодно опустошила его сберегательный счет. Вместе с деньгами пришло странное жалобное сообщение: «Возможно, тебе не стоит возвращаться. Со мной происходит нечто ужасное».

Он был не слишком удивлен. Скорей наоборот, отлично представлял себе, что это могло быть.

Он вышел из самолета в аэропорту Сан-Франциско в полдень. Оттуда сел в Грэйхаунд до Белмонта. Входная дверь в дом оказалась закрытой, в панорамном окне виднелась рыжая морда Дурачка Нинни. Кот уныло наблюдал, как он ищет по карманам ключи. Марши нигде не было видно – но он знал, что она здесь.

– Я дома, – громко объявил он, когда смог наконец открыть дверь.

Из темной спальни донесся негромкий всхлип.

– Милый, я умираю. – В темноте Марша беспомощно заметалась по комнате. – Я не могу выйти. Не смотри на меня. Ради всего святого, не смотри на меня.

Хэмилтон снял пальто и взял трубку телефона.

– Двигай сюда, – сказал он, когда Билл Лоус ответил на звонок. – И собери остаток группы, всех, кого сможешь. Джоан Рейсс, эту женщину с сыном, Макфайфа – если сможешь его найти.

– Эдит Притчет с сыном все еще в больнице, – ответил Лоус. – Бог знает, где искать остальных. Это срочно нужно? У меня что-то вроде похмелья.

– Максимум сегодня к вечеру.

– Давай лучше завтра, – сказал Лоус. – Воскресенье не за горами. А что случилось-то?

– Кажется, я разобрался, в чем тут все дело.

– Ну надо же, а мне только начало тут нравиться. – Лоус иронично продолжил: – А завтра в этом тута месте большой день. Божечки-божечки. Ми таки точно будем уже иметь себе бал.

– Что с тобой?

– Ничо, сынок. – Лоус невесело хмыкнул. – Ваще ничо.

– Ладно, тогда до воскресенья. – Хэмилтон повесил трубку и обернулся к спальне. – Выходи, – резко сказал он жене.

– Не выйду, – ответила Марша с железной решимостью. – Ты на меня не посмотришь. Я так решила.

Стоя перед дверью в спальню, Хэмилтон попытался найти в карманах свои сигареты. Их не оказалось, они остались у Силки. Он мимолетно задумался, сидит ли она до сих пор в его машине, запаркованной напротив Небабиистской церкви отца О'Фаррела. Возможно, она видела, как они с Макфайфом вознеслись в Рай. Но она девушка продвинутая и вряд ли удивилась. Так что, вероятней всего, ничего плохого не произошло – разве что, возможно, он не очень скоро получит свою машину назад.

– Выходи, малыш, – сказал он жене. – Очень хочется позавтракать. И если это то, о чем я думаю…

– Это кошмарно! – Боль и отвращение задрожали в голосе Марши. – Я хотела покончить с собой. За что? Что я сделала? За что мне это наказание?

– Это не наказание, – сказал он ей мягко. – И это пройдет.

– Правда? – Робкая надежда забрезжила перед ней. – Ты уверен?

– Если мы сумеем выйти из этой ситуации. Я пойду в гостиную к Нинни, мы будем ждать тебя там.

– Он уже видел, – сказала Марша перехваченным, напряженным голосом. – Он в отвращении.

– Коты слишком скоры на эмоции. – Вернувшись в гостиную, Хэмилтон упал на кушетку и стал терпеливо ждать. Какое-то время ничего не происходило. Затем из темной спальни раздались первые звуки грузного движения. Болезненное сочувствие пронзило грудь Хэмилтона. Бедная, бедная… и не понимающая за что.

В дверях возникла фигура. Массивная и приземистая, она стояла, глядя на него. Даже будучи предупрежденным, он испытал тяжелый шок. От Марши почти ничего не осталось, лишь очень отдаленное подобие. Неужели это распухшее чудовище было его женой?

По ее грубым щекам покатились слезы.

– Что… – прошептала она. – Что мне делать?

Он быстро поднялся и подошел к ней.

– Это ненадолго. И ты не единственная. Лоус вон меняется. И говорит на диалекте.

– Да какое дело мне до Лоуса, у меня своя беда…

Перемены коснулись ее повсюду. Мягкие каштановые волосы стали теперь грязными вьющимися кольцами, свисающими на шею и плечи нечистыми зарослями перепутанных прядей. Кожа стала серой и бородавчатой, изломанной прыщами. Тело стало гротескным, бесформенным, словно пудинг. Руки стали гигантскими, ногти – почерневшими и обломанными. Ноги представляли собой две белые волосатые колонны на массивных плоских ступнях. Вместо привычного шикарного платья на ней был грубый шерстяной свитер, грязная твидовая юбка и теннисные туфли. И – господи прости – носки.

Хэмилтон обошел вокруг нее, критически присматриваясь.

– Что ж, все сходится.

– Это Божья…

– Нет, это не имеет к Богу никакого отношения. Это имеет отношение к старому ветерану по имени Артур Сильвестер. Чокнутому старому вояке, что верит в свой религиозный культ и свои штампованные идеи. Для него такие люди, как ты, – это опасные радикалы. И у него есть очень четкое представление о том, как должен выглядеть радикал – а точнее, молодая женщина, разделяющая радикальные идеи.

Грубые черты Марши исказились от внутренней боли.

– Я выгляжу как… как карикатура.

– Ты выглядишь так, как, по мнению Сильвестера, должна выглядеть молодая радикальная выпускница колледжа. А еще он считает, что все негры говорят с акцентом. Нам всем придется нелегко… если мы прям чертовски быстро не выберемся из мира Сильвестера, то нам конец.

8

Утром в воскресенье Хэмилтона ни свет ни заря разбудил яростный бубнеж, заполонивший дом. Он кое-как выбрался из постели и тут вспомнил, что Билл Лоус предсказал какое-то неприятное событие утром Господня Дня.

Скрежещущий невыносимый шум доносился из гостиной. Войдя, Хэмилтон обнаружил, что телевизор чудесным образом включился сам по себе, экран кипел движением. Надутые пятна дрейфовали по экрану, пульсируя; общая картина представляла собой сердитое кружение опасных пурпурных и багровых тонов. Из колонок хай-фай-системы летел оглушительный грохот, беспощадный и страстный, настоящий рев адского огня и вечного проклятия.