Око небесное

– Я знаю, – ответил Хэмилтон.

Макфайф вернулся.

– Ничего не выйдет. Это безнадежно.

Он стоял, вцепившись в свой огромный черный зонт. Отец О'Фаррел беспокойно переминался с ноги на ногу, пораженный происходящим.

– Я хочу знать, как начался весь этот балаган, – сказал Хэмилтон. – Второй Баб этот, вся эта фигня. И если я там этого не узнаю… – Он выхватил у Макфайфа его черный зонт, а затем, глубоко вдохнув, раскрыл его. Как крылья гигантского кожистого стервятника, ткань и спицы зонта развернулись над ним, вниз упали несколько капель влаги.

– Что это? – потребовал объяснений Макфайф, вступив в круг мощей, чтобы схватиться за свой зонт.

– Держись за него. – Крепко ухватившись за ручку зонта, Хэмилтон спросил священника: – В этом сосуде вода есть?

– Д-да, – ответил отец О'Фаррел, заглянув в глиняный сосуд. – Немного, на самом дне.

– Когда вы будете разбрызгивать воду, – сказал Хэмилтон, – читайте тот возносящий отрывок.

– Возносящий? – В недоумении отец О'Фаррел попятился. – Я…

– Et resurrexit. Вы его помните.

– О, – сказал отец О'Фаррел. – Да. Конечно. – Кивнув, он с сомнением погрузил ладонь в сосуд со святой водой и начал кропить ею зонт. – Но я, честно, сомневаюсь, что это сработает.

– Читайте! – приказал Хэмилтон.

Отец О'Фаррел неуверенно забормотал:

– Et resurrexit tertia die secundum scripturas, et ascendit in coelum, sedet ad dexteram partis, et iterum venurus est cum gloria judicare vivos et mortuos, cujas regni non erit finis…

Зонт в руках Хэмилтона задрожал. Медленно, с трудом он начал подниматься. Макфайф издал перепуганный всхлип и вцепился в рукоять изо всех сил. Через мгновение кончик зонта уже стучался в низкий потолок помещения; Хэмилтон и Макфайф по-дурацки висели под ним, а ноги их болтались в пыльных тенях.

– Световой люк, – выдохнул Хэмилтон. – Открывайте его.

Бросившись за шестом, отец О'Фаррел засуетился, словно вспугнутая мышь. Световой люк был наконец откинут; внутрь ворвался влажный ночной воздух, вытесняя многолетнюю затхлость. Получив свободу, зонт рванулся вверх; полуразвалившийся деревянный домик исчез внизу. Хэмилтона и Макфайфа обдало холодным туманом, они поднимались все выше и выше. Вот они уже были вровень с Твин-Пикс, вот они уже были над огромным городом Сан-Франциско, висящие на ручке зонта над россыпью мерцающих желтых огней.

– Что, – прокричал Макфайф, – если мы не удержимся?

– Молись о силе! – выкрикнул в ответ Хэмилтон, закрывая глаза и бешено цепляясь за стержень зонта. А тот мчался выше и выше, набирая скорость с каждым мгновением. На краткий миг Хэмилтон осмелился открыть глаза и взглянуть вверх.

Над ними развернулась безграничная равнина зловещих темных облаков. Что скрывалось за ней? Ждал ли их Он?

Зонт поднимался выше и выше, в темную ночь. И уже было не повернуть назад.

7

Чем выше они поднимались, тем больше рассеивалась хаотичная темнота. Слой туч влажно проскользнул мимо них; зонт прорвал его с мокрым шелестом. Вместо леденящей ночной тьмы они поднимались теперь в среде однородной отчетливой серости, неопределенном пространстве бесцветного и бесформенного ничто.

Внизу лежала Земля.

Хэмилтону никогда не приходилось настолько хорошо видеть Землю. Во многих отношениях она соответствовала его ожиданиям. Она была круглой и явно представляла собой шар. Недвижимый в окружающей его среде, шар этот спокойно висел, представляя собой мрачный, но впечатляющий объект.

Особенно же впечатляла его уникальность. Хэмилтон в шоке осознал, что в поле зрения нет ни единой другой планеты. Он то с опаской глядел вверх, то оглядывался вокруг – и постепенно, неохотно разум его принимал то, что различали глаза.

Земля была единственной на небосводе. Вокруг нее катился пылающий шар, намного меньше размером, словно жужжащий и бьющийся комар, облетающий гигантское и неповоротливое скопление материи. Это, осознал Хэмилтон с дрожью ужаса, было Солнце. Оно было крохотным. И – оно двигалось!

Si muove, и все-таки вертится. Но не Терра, не Земля. Si muove – Солнце!

К счастью, светящийся, обжигающий кусочек излучения находился на дальней стороне могучей Терры. Он двигался медленно, обращаясь с периодом в 24 часа. А на этой стороне находилась маленькая, почти незаметная глазу крапинка. Проржавевший комок отходов, что трудолюбиво пер вперед по орбите, обыденный и легко заменимый.

Луна.

Она как раз была недалеко; зонт должен был пронести их мимо практически на расстоянии руки. Он смотрел на Луну, не веря своим глазам, пока та не исчезла в серой среде. Так что же, наука ошибалась? И вся схема Вселенной была ошибочной? Гигантская проработанная структура гелиоцентрической системы Коперника – неправда?

Перед ним простиралась архаичная и давно отвергнутая геоцентрическая Вселенная, где гигантская неподвижная Земля являлась единственной планетой. Сейчас он уже различал Марс и Венеру, крохотные кусочки материи, почти несуществующие. И звезды. Они тоже были невероятно маленькими… частички не имеющего большого значения для покрова небес. В одно мгновение вся ткань его космологии треснула, обратилась в уродливые развалины.

Но так было лишь здесь. Именно тут реальностью была античная птолемеева Вселенная – не в его мире. Крошечное солнце, совсем крохотные звезды, гигантский распухший пузырь Земли, торчащий в центре всего. Здесь оно являлось правдой – именно так была устроена эта Вселенная.

Но все это не имело никакого отношения к его собственной Вселенной… слава Богу.

Осознав это и приняв, он уже не особенно удивился, заметив глубоко за серостью некий внутренний слой, красноватую пленку под поверхностью Земли. Казалось, что на самом дне этой Вселенной ведутся какие-то примитивные горные работы. Печи, плавильные тигли, а чуть подальше еще и нечто вроде грубого вулканического кипения, посылавшего еле видимые вспышки недоброго алого цвета, чтоб окрасить ими бесцветную серую среду.

Это был Ад.

А над ним… он задрал голову. Сейчас было уже отлично видно. Небеса. Конечная точка телефонной связи: именно здесь была та телефонная станция, к которой электронщики, специалисты по семантике и коммуникациям и психологи подключили Землю. Это была исходная точка гигантской космической сети связи.

Серость над зонтом наконец понемногу истаяла. Какое-то время не было вообще ничего, даже холодного ночного ветра, промораживающего до костей. Макфайф, судорожно стискивая ручку зонта, с растущим благоговейным ужасом разглядывал приближающуюся обитель Господа. Лишь небольшая часть ее была видна. Некая плотная субстанция формировала стену вокруг нее, защитный слой, что не давал возможности рассмотреть детали.

Над стеной реяло несколько светящихся точек. Они пикировали и взмывали вновь, словно заряженные ионы. Как живые.

Судя по всему, это были ангелы. Точней сказать было трудно – они были еще далековато.

Зонт поднимался, и любопытство Хэмилтона все разгоралось. Как ни удивительно, он сохранял полное спокойствие. В сложившейся ситуации просто испытывать эмоции было бы невозможно; можно было либо контролировать себя полностью, либо столь же полностью поддаться невероятным впечатлениям. Одно или другое, третьего было не дано. Скоро, буквально через пять минут, он поднимется над стеной. И они с Макфайфом узрят Небеса.

Долгий путь, подумал он. Долгий путь с того момента, как они стояли лицом к лицу в холле здания Беватрона, сцепившись из-за какого-то неважного пустяка…

Постепенно, почти незаметно скорость подъема зонта стала снижаться. Сейчас они уже поднимались совсем медленно. Это был предел. Дальше просто уже не было никакого вверх. Хэмилтон от нечего делать задумался, что же случится дальше. Начнет ли зонт опускаться столь же старательно, как поднимался? Или просто сложится и оставит их посредине Небес?

Что-то вплыло в поле зрения. Они двигались параллельно поверхности защитного материала. В голову закралась глупая мысль – а что, если защита стоит здесь не для того, чтоб помешать прохожим заглядывать, а чтоб помешать обитателям выпасть наружу? Удержать их от падения обратно в мир, из которого они вот уже столетия появлялись тут?

– Мы… – Макфайф чихнул. – Мы почти на месте.

– Угу, – подтвердил Хэмилтон.

– Надо… сказать, оказывает… влияние… на мировоззрение.

– Без сомнения, – снова согласился он. Он уже почти видел что-то. Еще секунда… полсекунды… неясный пейзаж представал перед глазами. Странное зрелище, нечто вроде замкнутого кругового пространства, окутанного туманом. Пруд? Океан? Огромное озеро, бурлящие воды. Горы в дальнем конце, бескрайние заросли кустарника.

Внезапно космическое озеро исчезло, некий занавес скрыл его. Но очень быстро занавес поднялся вновь, и озеро было на месте – безбрежный простор жидкости.

Это было самое большое озеро, что он когда-либо видел. Достаточно большое, чтоб вместить в себя целый мир. Он сомневался, что когда-либо в жизни увидит озеро бо́льших размеров, чем это. Попробовал прикинуть его объем.

В центре находилась более плотная матовая субстанция. Нечто вроде озера в озере. Неужели все Небеса и представляли собой это невероятное озеро? Куда бы он ни бросил взгляд, ничего больше видно не было.

Это было не озеро. Это был глаз. И глаз смотрел на них с Макфайфом!

Ему не нужно было объяснять, Чей это был глаз.

Макфайф захрипел. Лицо его почернело, дыхание стало судорожным кашлем. Дыхание абсолютного страха коснулось его; на мгновение он беспомощно забился на конце зонта, тщетно пытаясь отцепиться, скрыться из поля зрения. Пытаясь бешено и безуспешно отползти куда-нибудь из-под этого глаза.

Глаз сфокусировался на зонте. Со звучным хлопком тот вспыхнул. В то же мгновение горящие фрагменты, стержень с ручкой и два визжащих человека полетели вниз, будто камни.

Опускались они вовсе не так, как поднимались. Они летели со скоростью метеоров. Оба были без сознания. В какой-то момент Хэмилтон смутно ощутил, что поверхность уже недалеко от них, внизу. А затем последовал ошеломляющий удар; его вновь подбросило вверх, почти на ту же высоту. В этом гигантском первом отскоке он почти долетел до Небес вновь.

Но не совсем. Он снова падал. И снова удар. После неопределенного количества отскоков его физическая оболочка лежала без движения, тяжело дыша, цепляясь за поверхность Земли, отчаянно держась за пучок высохшей травы, что рос из сухой красной глины. Осторожно, с болью он открыл глаза и огляделся.

Он лежал ничком на огромной равнине – пыльной и выжженной. Было раннее утро следующего дня, и оно было довольно холодным. Скудные домишки виднелись вдалеке. Поблизости лежало недвижное тело Чарли Макфайфа.

Шайенн, штат Вайоминг.

– Думаю, – смог выдавить из себя после долгой паузы Хэмилтон, – что сперва мне надо было посетить это место.

Макфайф не отвечал; он был глубоко без сознания. Единственным звуком в округе было пронзительное чириканье птиц, облепивших чуть живое дерево в сотне метров от них.

Со стоном поднявшись на ноги, Хэмилтон склонился и обследовал своего товарища. Макфайф был жив и даже не имел очевидных травм, но дыхание его было неглубоким и жестким. Из полуоткрытого рта по подбородку стекал тонкий ручеек слюны. На лице его застыло все то же выражение страха и изумления – и всепоглощающего ужаса.

Но откуда ужас? Неужели Макфайф был не рад увидеть своего Бога?

Еще один непонятный факт в копилку. Еще один фрагмент сумасшедших данных в этом сумасшедшем мире. Ну что ж, он находился сейчас в духовном центре бабиистского культа, в Шайенне, штат Вайоминг. Господь направил его на верный путь в его паломничестве. Макфайф сбил его с пути, но сейчас он совершенно точно и уверенно вернулся на него. Тиллингфорд сказал правду – Провидение желало, чтобы он посетил именно Пророка Хорэса Клэмпа.

Он с любопытством осмотрел холодный серый абрис недалекого городка. В центре, посреди каких-то неказистых сооружений, возвышался один колоссальный шпиль. Шпиль яростно сиял, отражая утреннее солнце. Небоскреб? Монумент?

Ничего подобного. Это был храм Единой Истинной Веры. С расстояния в несколько миль он видел Гробницу Второго Баба. Вся мощь и сила бабиизма, которые он успел испытать до сего момента, выглядели ничтожными в сравнении с тем, что лежало впереди.

– Вставай, – сказал он Макфайфу, заметив, что тот пошевелился.

– Без меня, – ответил Макфайф. – Иди один. Я остаюсь здесь. – Он положил голову на руки и закрыл глаза.

– Я подожду. – За время ожидания Хэмилтон оценил свое положение. Он торчал здесь, посреди Вайоминга, холодным утром осеннего дня, имея в кармане всего тридцать центов. Но что сказал Тиллингфорд? Он поежился. Что же, стоило попробовать. Да и выбора особого у него не было.

– Господи, – начал он, приняв традиционную позу – на одном колене, ладони сложены вместе, глаза благочестиво обращены к Небесам. – Вознагради Твоего скромного слугу в соответствии с обычной тарифной ставкой электронщиков класса 4-А. Тиллингфорд упоминал четыреста долларов.

Какое-то время ничего не происходило. Холодный пронзительный ветер свистел над пустошью из красной глины, шелестя сухими стеблями и ржавыми пивными банками. Затем воздух над ним задрожал.

– Голову прикрой, – крикнул Хэмилтон Макфайфу.

Хлынул дождь монет, блестящий поток никелей, даймов, четвертаков и полудолларовиков. Со звуком угля, сыплющегося по жестяному желобу, монеты прогремели вниз, ослепили и оглушили его. Когда поток прекратился, он начал собирать их. Но следующей его эмоцией – когда восторг выветрился – стало горькое разочарование. Четырехсот долларов тут не было; он получил мелочь из кармана, брошенную попрошайке.

Ну что ж, большего он не заслужил.

Общая сумма после подсчета оказалась равной сорока долларам и семидесяти пяти центам. Что ж, намного лучше, чем ничего; по крайней мере, на еду хватит. Ну а когда они кончатся…

– Не забудь, – слабым голосом пробурчал Макфайф, кое-как поднимаясь на ноги. – Ты должен мне десять баксов.

Макфайф выглядел на редкость паршиво. Его крупное лицо покрывали нездоровые пятна, кожа свисала толстыми складками вокруг воротничка. Пальцы нервно поглаживали щеку, сведенную судорогой. Превращение было невероятным. Макфайф был раздавлен видом своего Бога. Встреча лицом к лицу полностью деморализовала его.

– Не ждал, что Он такой? – не удержался от вопроса Хэмилтон, когда они мрачно побрели в сторону шоссе.

Невнятно захрипев, Макфайф откашлялся красноглиняной пылью и сплюнул в куст каких-то сорняков. Глубоко засунув руки в карманы, он буквально влачился рядом, сгорбившись, как сломленный человек. Глаза его были пусты.

– Ну впрочем, – смилостивился Хэмилтон, – это не мое дело.

– Я бы сейчас выпил, – вот и все, что смог сообщить ему спутник. Когда они вышли на обочину трассы, Макфайф полез в свой бумажник. – Увидимся в Белмонте. Давай сюда эту десятку, мне еще авиабилет покупать.

Хэмилтон неохотно отсчитал десять долларов мелочью; Макфайф молча сгреб их в ладонь.

Они уже входили в пригород Шайенна, когда Хэмилтон заметил нечто настораживающее и зловещее. Сзади на шее Макфайфа образовался ряд отвратительных и опухших красных нарывов. Огненные волдыри росли и ширились прямо на глазах.

– Это язвы, – изумленно заметил Хэмилтон.

Макфайф бросил на него взгляд, исполненный немого страдания. Он коснулся своей левой скулы.

– И еще нарывает зуб мудрости, – добавил он совершенно разбитым голосом. – Язвы и абсцесс. Мое наказание.

– За что?

Ответа вновь не последовало. Макфайф погрузился в свою личную печаль, судя по всему, осмысляя произошедшее. Хэмилтон вдруг понял, что встречу со своим Господом Макфайф может и не пережить. Впрочем, существовал сложный и тонкий механизм искупления грехов; Макфайф мог излечить свой нарывающий зуб и снять проклятие язв с помощью соответствующих ритуалов отпущения. И как прирожденный приспособленец, Макфайф наверняка как-то выкрутится.

На первой же автобусной остановке они устало рухнули на влажную скамейку. Прохожие, едущие в город на субботний шопинг, поглядывали на них с любопытством.

– Пилигримы, – ледяным тоном бросил Хэмилтон в ответ на очередной удивленный взгляд. – Ползли на коленях всю дорогу от Бэттл-Крик, штат Мичиган.

На этот раз наказания свыше не последовало. Хэмилтон вздохнул и почти пожалел об его отсутствии; его бесил этот капризный личностный элемент. Прегрешение и наказание были просто слишком мало связаны между собой; возможно, молния как раз испепелила ни в чем не повинного шайеннца на другом краю города.

– А вот и автобус, – с радостью сообщил Макфайф, поднимаясь. – Доставай свою мелочь.

Когда автобус доехал до аэродрома, Макфайф выбрался наружу и кое-как побрел в сторону здания аэровокзала. Хэмилтон же поехал дальше, к тому огромному и сверкающему, подавляющему сооружению, что было Единой Истинной Гробницей.

Пророк Хорэс Клэмп встретил его у роскошного входа. Со всех сторон поднимались впечатляющие мраморные колонны; Гробница открыто копировала традиционные погребения Античности. Однако при всей грандиозности и пышности тут присутствовал явный оттенок пошлой мещанской вульгарности. Массивная и угрожающая мечеть все же была эстетически чудовищной. Как какое-нибудь правительственное здание в СССР, она была спроектирована людьми без художественного вкуса. В отличие от упомянутых зданий, впрочем, она была густо украшена резьбой, вычурно-пышными архитектурными элементами, бесконечными и бестолковыми орнаментами, от души начищенными латунными деталями фурнитуры и трубами. Отраженный непрямой свет играл на терракотовых полах. В напыщенной гордости выдавались из стен гигантские барельефы: ближневосточные пасторальные сцены в масштабе больше натурального. Изображенные на них персонажи как один выглядели глуповатыми, но благочестивыми. И все – роскошно одетыми.

– Приветствую, – объявил Пророк, подняв для благословения пухлую бледную руку. Хорэс Клэмп выглядел так, словно сошел с какого-то ярко раскрашенного постера в воскресной школе. С благодушной отстраненной улыбкой, в мантии с капюшоном, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, он подхватил Хэмилтона и подтолкнул того вперед, непосредственно внутрь мечети. Выглядел Клэмп как живое воплощение типичного исламского духовного лидера. Когда они вошли в не менее богато украшенный кабинет, Хэмилтон в ужасе попытался понять, что же он, собственно, тут делает? Неужели именно это Господь и имел в виду?

– Я ожидал тебя, – сказал Клэмп деловито. – Я был предупрежден о твоем визите.

– Предупрежден? – Хэмилтон удивился. – Но кем?