Паткуль. Неистовый лифляндец

Защищался один Паткуль, остальные обвиняемые ограничились признаниями своей вины и подачей на имя короля «нижайших просьб о помиловании». Первым оправдался Антон Волльмар Шлиппенбах, «чистосердечно раскаявшийся в своих поступках» и дав «под шпагой» торжественную клятву в верности королю[18]. Потом последовало помилование Круншерне и бывшему ландмаршаллу Штрайфу фон Лауэнштайну.

Аргументация сторон на процессе самого Паткуля особой оригинальностью не отличалась, и приводить её здесь вряд ли целесообразно. Прокурор, естественно, нападал, а Паткуль отчаянно защищал себя и лифляндское дело. Ни тот, ни другой не уступали в жёсткости и остроте аргументов. Прежде чем начать процедуру обвинения, государственный обвинитель Юхан Бергенхъельм потребовал от Паткуля выдачи его отчёта о депутатской поездке в Стокгольм и некоторых других документов. Паткуль пояснил, что документов у него нет, поскольку он все их сжёг. Суд, естественно, ему не поверил, но и доказать противное был не в состоянии. Впрочем, в распоряжении комиссии имелись копии всех необходимых документов венденского конвента, включая реляцию и делиберанду Паткуля, и она приступила к рассмотрению дела. Вице-губернатору Соопу было дано указание сделать обыски по всем местам проживания Паткуля.

Сооп был обречён на то, чтобы исполнение им своих должностных обязанностей сопровождалось негативными результатами. Он кинулся со своими приставами в дом к Линденштерну, но наткнулся там лишь на несколько книг и личных документов Паткуля. Бумаг венденского конвента и его отчёта о встречах с королём на месте не оказалось. Бухгалтера Реберга, который якобы видел в загородном доме Линденштерна ящик с документами конвента, отправили на его поиски в Курляндию.

Не успел бухгалтер вернуться из Курляндии с пустыми руками, как к Соопу пришёл Карл Паткуль и сделал важное заявление. Младший брат слишком долго терпел и ждал своего часа, чтобы отмстить Йоханну Рейнхольду, и, наконец, дождался. Согласно его показаниям, в конце 1693—в начале 1694 г.г. папендорфский пастор Людекус, состоявший с бежавшим в Курляндию братом в переписке, получил от последнего указание изъять из кладовки в Вайдау и передать Линденштерну часть его рукописей, книг и одежды. Из Швеции Паткуль написал Людекусу, чтобы тот сжёг какую-то перевязанную бечёвкой бумажную стопку, хранившуюся в шкатулке у свояка Паткуля, полкового квартирмейстера фон Данненфельда, в имении Бринкенхоф. Эту просьбу Людекус якобы также исполнил. Оставшееся целым содержимое шкатулки пастор опечатал сургучной печатью, взял с собой домой и передал на хранение рижскому другу Паткуля некоему Руссу. Русс же потом переправил пакет в Эрвален на хранение майору фон Фитингхофу. Согласно Карлу Паткулю, реляция брата о переговорах и слушаниях в Стокгольме хранилась теперь в Эрвалене, завёрнутая в пергамент с золотым обрезом. В августе пастор Людекус, якобы, снова появился в Вайдау, предъявил Карлу письмо от брата и попросил дать ему возможность осмотреть некоторые шкапы и ящики, чтобы кое-что забрать с собой. Карл отказался удовлетворить просьбу пастора и опечатал кладовку. Но Людекус остался у Карла в гостях, споил его вином, а потом пьяный подрался с его племянником Эвертом фон Данненфельдом.

Немедленно арестованный Людекус изложил Соопу иную версию. В Вайдау он приезжал по приглашению Карла Паткуля, где его угостили вином, а потом хозяин вместе с племянником жестоко его избили. Пастор Мюле из Дикельна посетил Людекуса и подтвердил следы тяжёлых побоев на своём собрате. У нас нет сомнения в том, что версия пастора была ближе к правде, но ему это мало помогло. Сооп отдал приказ забрать из Вайдау оставшиеся бумаги Паткуля, но ничего интересного в них не нашёл. Опять опоздал! Людекуса, естественно, на свободу не выпустили и отправили по этапу, сухопутным путём через Финляндию, в Стокгольм.

Преследованию подвергся также товарищ Паткуля по службе в эстонском полку майор Лёвенвольде, находившийся с изгнанником в постоянной переписке и вместе с пастором Людекусом и купцом Руссом содействоваший сохранению его личного архива от шведских властей. Молодой Герхард Йоханн фон Лёвенвольде, происходивший из ещё более старого рода, нежели Паткуль, был аристократом и по рождению, и по духу. Он крепко держался отцовских традиций и всей душой ненавидел редукцию и шведское государство, воплощённое для него в Хастфере и Карле ХI. Когда власти стали искать архив Паткуля, майор в марте 1695 года «с большим обозом», как доносил его командир Хельмерсен, отправился в Курляндию, чтобы навестить там «некоего друга». После возвращения из Курляндии Лёвенвольде узнал, что по распоряжению Хастфера его перевели в финский полк в Обу, где спустя короткое время он был арестован и в сопровождении охраны был доставлен на расправу в Стокгольм.[19]

…Незадолго до прибытия бедного Людекуса к месту назначения, 12 декабря 1694 года чрезвычайная комиссия (ЧК!) вынесла Фитингхофу, Будбергу и Менгдену смертные приговоры[20]. Аналогичный приговор, «приукрашенный» некоторыми казуистическими добавлениями, был 17 декабря вынесен и Паткулю. Тело Паткуля комиссия сочла целесообразным «облегчить» перед казнью путём отделения от него топором правой руки, а чтобы душа казнённого не слишком долго задерживалась на сей грешной земной юдоли, а прямиком попадала в рай, решено было после казни облегчить и душу – путём публичного сжигания его «зловредных бумаг».

Исполнить приговор в полной мере шведские власти не успели, потому что 31 октября обвиненный, переодевшись в одежду охотника, исчез из Стокгольма и через некоторое время опять появился в любимом Эрвалене. «Зловредные бумаги» палач незамедлительно сжёг, недвижимость беглеца была конфискована в пользу короны, движимое имущество поступило в распоряжение наследников, среди которых находился и братец Карл. С церковных папертей было прочитано строгое предостережение всем, кто собирался давать Паткулю убежище и кров. О преступнике Йохане Рейнхольде Паткуле шведские послы сообщили всем дворам Европы.

«Конечно, обвинения, выдвинутые прокурором против лифляндских баронов в соответствии с господствовашим тогда государственным правом и одобренные комиссией, были тяжёлыми», — вздыхает самый последовательный противник Й.Р.Паткуля О. Шёгрен и признаёт: «Для чиновничьей иерархии, действовавшей от имени самодержавного права, закон о монархе оказался ужасным орудием, применяемым и в последующие времена, чтобы устрашать и унижать».

Между тем исчезновение Паткуля из Стокгольма для шведских властей вряд ли должно было казаться неожиданным. Ещё в августе Паткуль посетил графа Б. Оксеншерну и заявил ему, что уже исчерпал все аргументы в свою защиту и напомнил о существовании охранной грамоты короля, а также о планах убытия из Стокгольма ближайшим рейсом судна в Ригу. Отплытие судна было по техническим причинам отложено, а 22 сентября Паткуль получил отказ на своё прошение о помиловании. 2 октября он снова напомнил властям о своём намерении воспользоваться для убытия из Швеции охранной грамотой, но по каким-то непредвиденным причинам задержался в столице до конца месяца. Вероятно, ему нужно было переходить на нелегальное положение, чтобы избежать ареста. Но, кажется, он и этого не сделал.

О. Шёгрен сообщает, что на столе у Паткуля (похоже, властям было известно, где и в каком месте стоял этот стол) нашли две записки: одна была адресована комиссии, другая – королю. В первой записке он сообщал о своём разочаровании шведским правосудием, называет его спектаклем и добавляет, что возвращение в безопасное убежище он связывает с необходимостью «иметь свободными руки для спасения моей чести перед Его Королевским Величеством и, если понадобится, перед целым миром и не дать шанса для торжества моим преследователям». В обращении к Карлу ХI Паткуль просит пощадить его от судебного преследования и заверяет короля, что, несмотря на все невзгоды и несправедливости, выпавшие на его долю, он до смерти будет хранить ему верность своего «незапятнанного сердца». Таковы были законы жанра и этикета того времени: даже злейшие враги сохраняли видимость куртуазности и необходимой вежливости.

Известно, что путь из Стокгольма до Риги Паткуль проделал по морю – скорее всего, на какой-нибудь частной купеческой яхте или шаланде. Отплытие крупных парусных судов в Ригу строго контролировалось властями шведской столицы, и если бы Паткуль воспользовался официальным каналом сообщения с Лифляндией, то приговор чрезвычайной комиссии в отношении него стал бы реальностью, а наше повествование прервалось бы на этом самом месте.

Лифляндский период жизни Паткуля закончился. Оппозиция лифляндского рыцарства была подавлена и разгромлена. Уже в декабре 1694 года указом Карла ХI конституция Лифляндии была упразднена, роль шведских властей в провинции усилена, должности ландратов отменены, а чрезвычайная комиссия продолжала свою работу и выносить смертные приговоры. В стране воцарилось молчание. В октябре 1695 года в Риге состоялся очередной ландтаг рыцарства, о котором генерал-губернатор с триумфом отчитывался перед королём: «В рыцарской комнате царит гробовое молчание… Рыцарство целиком и полностью отдалось на милостивую волю Вашего Величества». Но главный исполнитель указов и проводник политики короля в Лифляндии граф Хастфер не долго радовался победе: в декабре 1695 году в возрасте 38 лет он неожиданно «почил в бозе».

По прибытии в Курляндию Паткуль написал письмо матери, в котором он выразил удовлетворение тем, что имение Линден не попало под редукцию и обещал не оставить её своими сыновними заботами. Он жаловался на своего брата Карла («Бог найдёт его»)[21] и заверял мать в том, что в изгнании он не будет испытывать нужду и что скоро найдёт себе источники пропитания.[22]

Гертруда Мёллер не могла безучастно смотреть на то, как недвижимость сына раздиралась между кредиторами и государственной казной, и, как это у неё уже было заведено, совершила партизанский набег на имение Вайдау, чтобы явочным порядком занять его. Естественно, никаких юридических прав на имение она не имела – главное, надо было продемонстрировать свой характер. Кредиторы Вайдау подали на неё жалобу. Тем не менее, мать Паткуля почти год держала оборону в Вайдау, пока суд насильно не выдворил её из дома. Последние годы она доживала с невесткой – вдовой умершего Карла – и, как свидетельствуют источники, натерпелась от неё достаточно. Родственники умершего мужа предложили ей переехать к ним, однако упрямая баронесса предпочла оставаться с ненавистной невесткой, но в стенах своего дома.

Паткуль вступил снова в тайную переписку с Лёвенвольде, который снабжал его в Курляндии информацией и деньгами, пока сам не присоединился к нему в Эрвалене. Первые дни пребывания у Фитингхофа Паткуль находился в состоянии прострации. Он потерял всё: родину, мать, друзей, имущество; разрушилась последняя вера в справедливость короля; будущее представлялось туманным: для всякого он был человеком без рода и без племени и без средств существования. Но в одном он был уверен: дело, из-за которого он пострадал, не будет брошено. У него сохранились документы, а значит и доказательства своей правоты, он будет везде и всем о ней рассказывать. Он обратится к известным юристам, и они вынесут ему оправдательный приговор!

Так он и поступит.

От Карла ХI к Августу II

Чем же занимался Паткуль первое время в Курляндии? Один из его современников писал, что он порхал от одного хутора к другому и ни о чём не думал, кроме мести Швеции. Значит, период растерянности и внутренней опустошённости уже прошёл и начался период активной деятельности. Скоро, очень скоро слетят с него последние следы романтического флёра, а суровая повседневность избавит его от юношеского идеализма и максимализма – перед нами предстанет человек целеустремлённый, деловитый и сухой – человек, одержимый одной лишь идеей и живущей ради неё.

Судя по всему, Паткуль пытался зажечь своей ненавистью к Швеции и курляндского герцога, но тот, будучи вассалом Польши, вряд ли бы решился на какие бы то ни было самостоятельные рискованные шаги. Поэтому Паткуль должен был скоро оставить Курляндию и уехать в Германию.

Первые годы эмиграции Паткуля, вплоть до 1698 года, документированы плохо. История располагает на этот счёт весьма скудными и противоречивыми сведениями. Частично это объясняется тем, что Паткуль ещё не приобрёл в Европе такой известности, какой он пользовался в последующие годы. С другой стороны, он должен был опасаться «длинной руки» Стокгольма, имеющих своих тайных агентов во всех европейских столицах, а потому соблюдать в своих передвижениях сугубую конспирацию и выступать под вымышленными именами.

В 1696 году шведский посол в Варшаве Нильс Бъельке писал в Стокгольм, что Паткуль часто посещал Польшу, где сблизился с великим гетманом Станиславом Яблонским, героем польско-шведской и польско-турецкой войн. Позже сам Паткуль подтвердит, что престарелый польский король Ян Собесский предлагал ему политическое убежище в своей стране. Н. Бъельке спрашивал, может ли он схватить Паткуля, на что получил утвердительный ответ и указание доставить арестованного бунтовщика в Стокгольм. Однако поймать и схватить Паткуля шведскому послу не удалось, потому что сразу после смерти Собесского в июне 1696 года Паткуль уехал из Варшавы в Берлин.

В Берлине Паткуль встретился со своим земляком Отто Арнольдом Пайкулем, которого из-за созвучности фамилий часто путали с нашим героем. О.А.Пайкуль, замечательная сама по себе личность, с этого момента и до конца своих дней, пройдёт рядом с Паткулем, в полной мере разделив его мысли, деяния и даже трагическую смерть. Он был на 2 года моложе Паткуля, родился в Лифляндии, но уже в 1677 году поступил на службу в армию к саксонскому курфюрсту Йохану Георгу II, отцу Августа Сильного. Потом он служил в армии французов, снова вернулся в Саксонию, и к моменту знакомства с Паткулем командовал саксонской гвардией. Он женился на богатой наследнице и в 1692 году окончательно порвал связи с Лифляндией, продав там своё родовое поместье[23]. Некоторое время спустя Пайкуль уволился из саксонской армии и купил себе полковничий патент в армии бранденбургского курфюрста. Но не военная стезя была главным увлечением полковника Пайкуля – его страстью была алхимия, которой он отдавал всё своё свободное время.

О.А.Пайкуль скоро познакомил Паткуля с губернатором Берлина фельдмаршалом Хейнрихом Хейно Флемингом. Благодаря дружбе с Х.Х.Флеммингом за Паткуля попытался заступиться бранденбургский двор. Бранденбуржцы обратились к шведскому послу в Берлине с целью добиться его помилования, но Карл ХI недовольно заметил курфюрсту Фридриху III, чтобы тот не приближал к себе такого недостойного человека. Однако курфюрст был человеком самостоятельным, на замечание шведского короля внимания не обратил и пожаловал Паткулю пенсию.

Опасения за свою жизнь заставили Паткуля срочно уехать из Берлина и перебраться в Халле. Здесь он познакомился с известным философом права Кристьяном Томазиусом, боровшимся с преследователями «ведьм» и пытками при отправлении правосудия, и не менее знаменитым теологом и педагогом Августом Германом Франке, открывавшим в Германии дома для беспризорных и бедных. Паткуль посетил Лейпциг, первым делом сдал имеющиеся в его распоряжении документы[24] о своём конфликте со шведскими королевскими властями юридическим экспертам и в ожидании результатов отзыва стал посещать лекции Томазиуса и Франке.

Томазиус читал свои лекции не на латинском, а на немецком языке, что привлекало на них большое количество слушателей. Связь Паткуля с ним продолжилась и в последующие годы и играла в его жизни значительную роль. Томазиус досконально изучил «дело Паткуля» с юридической точки зрения и оправдал его по всем пунктам. Его вердикт был издан отдельной брошюрой и имел хождение по Германии и другим странам.

Христиан Томазиус (1655—1728)

Общение с Франке неожиданно привело Паткуля в область человеческой деятельности, которую меньше всего можно было ожидать от него: он начинает интересоваться вопросами религии. Интерес этот вылился в написание псалма для церковного пения и теологического труда, изданного в Дрездене. Здесь же, в Дрездене, эмигрант приступил к изучению греческого языка, чтобы иметь возможность читать в оригинале Новый Завет. Таков был Паткуль, таково было время, когда энциклопедические знания считались высшим достижением в развитии человеческой личности.

Земля под ногами Паткуля загорелась и в Халле – агенты шведского короля искали его повсюду, и по совету Флемминга Паткуль весной 1697 года переехал в Швейцарию, где поселился в замке Прангин у Женевского озера. Е. Эрдман утверждает, что Паткуль успел послужить в армии ландграфства Гессен-Кассель, в составе которой на стороне Аугсбургской лиги он принимал участие в последней фазе военных действий против французских войск короля Людовика ХIV[25].

Прангин принадлежал всемогущему бранденбургскому премьер-министру Э. фон Данкельманну, который некоторое время спустя выхлопотал у бранденбургского курфюрста для своего лифляндского друга пенсию. Паткуль скрывался в Прангине под фамилией «Фишеринг», убивая время на литературные занятия и ухаживания за некоей мадмуазель М. В частности, в женевский период он перевёл на французский язык труд саксонского юриста и философа Пуффендорфа.

В это же время в Прангине появляется высокопоставленное лицо, вошедшее в литературу о Паткуле под инициалами F. v. B. Это лицо планировало выехать по своим делам в Швецию, и Паткуль не мог не поручить ему разузнать, каковы были настроения при шведском дворе относительно его личности и сохранились ли у него хоть какие-нибудь перспективы на помилование. Вопрос о помиловании будет мучить его ещё довольно долго, пока однажды он не поймёт, что слишком далеко зашёл в своих антишведских действиях, и надеяться на это уже не было никакого смысла.

Именно в этот момент супруги его соотечественников и коллег по лифляндскому ландтагу Будберга, Фитингхофа и Менгдена обратились к шведским властям с ходатайством о помиловании своих мужей, и есть данные о том, что к ходатайству о помиловании сына присоединилась и Гертруда Мёллер. Мы уже знаем о результатах этого ходатайства: трое бывших товарищей Паткуля были выпущены на свободу, а просьба матери Паткуля была отклонена.

В конце 1697 года Паткуль через Северную Италию и Савойю выехал во Францию, где снова встретился с вернувшимся из Швеции F. v. B. «Мистическое лицо» сообщило Паткулю странную информацию: якобы, король считает его умершим и никакого интереса к его личности не проявляет. На наш взгляд, что-то здесь не сходится: либо Карл XI снова лицемерил, либо этот таинственный F. v. B., чтобы успокоить своего лифляндского друга, выдал желаемое за действительное. Ведь нельзя было забывать, что никто не отменял указание шведским послам арестовать Паткуля, если представится возможность, и тайно доставить в Стокгольм. Возможно, что временами Паткуль и преувеличивал грозящую ему опасность (на первых порах ему всюду мерещились агенты Карла XI), но совершенно достоверно и то, что о Паткуле в Стокгольме никогда не забывали и ревниво отслеживали все его действия.

На этой встрече Паткуль якобы сказал своему собеседнику буквально следующее: «Скоро вы должны будете узнать, что король Швеции и Паткуль – хорошие друзья». Вероятно, Паткуль надеялся на то, что ходатайство матери о помиловании после смерти Карла XI будет услышано его наследником Карлом XII, но опять жестоко просчитался: молодой король чтил память своего отца и не пошёл на изменение приговора.

К моменту заключения Рисвикского мира мы находим Паткуля уже в Голландии, куда в это время прибывает Великое Посольство из России. Согласно шведским источникам, Паткуль устанавливает здесь новое полезное знакомство с саксонским послом Карлом Готфридом фон Бозе – тем самым, который в это время обхаживал царя Петра, умоляя его оказать помощь войсками при восхождении Августа Сильного на польский трон. Саксонцы участвовали в войне против французов, и теперь Бозе приехал в Голландию на мирные переговоры, чтобы собрать «крохи с барского стола» в Рисвике.

Кстати, есть уверенное предположение, что под аббревиатурой F. v. B. скрывался никто другой, как посол Августа II фон Бозе[26]. В июне 1697 года фон Бозе действительно посещал Стокгольм, чтобы проинформировать шведский двор об избрании на польский трон саксонского курфюрста Августа. Так что во время Рисвикской мирной конференции Паткуль и фон Бозе могли встречаться уже как старые знакомые.

После Голландии Паткуль вероятно вернулся в Швейцарию, где в Прангине в это время появляется ещё одно историческое лицо – Хейнрих Хюйссен. Между ними установится долговременная и прочная дружба, временами омрачаемая взаимными недоразумениями и разногласиями. Хюйссен, родом из Эссена, человек без постоянных занятий, разносторонне развитый, вошёл в русскую историю как воспитатель царевича Алексея, наследника царя Петра. О своём пребывании в России Хюйссен напишет воспоминания. Ко времени знакомства с Паткулем он только что оставил место воспитателя одного из сыновей Данкельманна, а до этого служил в Австрии, Дании и Франции, был канцлером княгини Вальдек в Голландии, а позже будет состоять кригсратом и генерал-аудитором в саксонской армии и доверенным лицом при Паткуле. Когда всесильный премьер-министр Данкельманн пал жертвой придворных интриг, то и Хюйссен лишился у него работы и приехал в Прангин.

Швейцарская идиллия Паткуля прервалась из-за ареста и заключения хозяина замка в тюрьму. Он выехал сначала в Берлин, а потом, вероятно, поселился в загородном доме О.А.Пайкуля. Неподалёку от Пайкуля проживал престарелый фельдмаршал Х. Х. Флемминг, в доме которого Паткуль был представлен его племяннику Якобу Хейнриху фон Флеммингу, доверенному лицу и приближённому Августа Сильного[27]. Годом раньше Я.Х.Флемминг, используя и дипломатию, и подкупы, много поработал над тем, чтобы помочь Августу взобраться на польский трон. Он был типичным для своего времени, времени барокко, дворянином с разносторонними интересами и способностями. Получив прекрасное образование, он с одинаковым успехом занимался математикой, военными науками, дипломатией и философией, был опытным и ловким царедворцем и часто выезжал в другие столицы Европы с самыми щекотливыми поручениями Августа. Младший Флемминг, как и его суверен, любил роскошь и развлечения, сопровождал Августа во всех его легкомысленных предприятиях, брал и давал взятки, сорил деньгами налево и направо, при этом не забывая о собственном кармане. Курфюрст, зная о слабостях своего друга, часто спрашивал, сколько мзды тот получил от того или иного посланника при саксонском дворе, и шутливо предупреждал: «Флемминг, это слишком много. Давай поделим».

Эта встреча оказалась судьбоносной для Паткуля, и полезной для молодого Флемминга. Придворный Августа с сочувствием отнёсся к выпавшим на долю Паткуля трудностям и принял в его дальнейшей судьбе самое непосредственное участие. Вероятно, он увидел в лифляндском эмигранте именно то лицо, которое могло сыграть положительную роль в его собственных планах – планах ещё не совсем определённых, но уже вынашивавшихся в окружении саксонско-польского короля. Не исключено также, что толчком для возникновения этих планов послужили беседы с лифляндским беженцем Паткулем, то и дело упоминавшим о страданиях своей родины и необходимости оказания ей помощи. И никого в то время не смущало – а уж меньше всего Я. Флемминга, – что понятие «бедного отечества» у Паткуля ограничивались интересами одного лишь лифляндского «рыцарства».

В ходе беседы Паткуль спросил, не мог ли бы Флемминг создать ему протекцию при дворе короля Августа и испросить у него для себя пенсию. Саксонец любезно, но осторожно ответил, что судьба Паткуля, равно как и его родины, глубоко затронула его чувства и что он попытается переговорить обо всём со своим патроном, а пока Паткуль может рассчитывать на его дружбу и кошелёк.

На первое время этого было вполне достаточно для бедного и беззащитного эмигранта, каковым являлся в это время Паткуль. Знал бы он, какие честолюбивые замыслы вынашивал саксонско-польский потентат, и каким полезным человеком для удовлетворения этого честолюбия окажется он, беглый барон из Лифляндии! На встрече с Флеммингом Паткуль вытащил билет, который надолго определит направление и содержание всей его последующей деятельности. Он попадёт в орбиту большой политики, хитроумных заговоров, рискованных дипломатических миссий и станет одним из тех, кто будет создавать сценарии для этих игр и из-за кулис руководить непосредственными исполнителями. О том, что билет оказался счастливым или, наоборот, несчастливым, пусть судит читатель.

Итак, в конце 1697 – начале 1698 г. г. Паткуль входит в близкое окружение Августа II. История о том, когда точно и каким образом Я.Х.Флемминг выполнил своё обещание, покрыто мраком. Что делал Паткуль первое полугодие 1698 года, тоже не известно. Косвенные данные указывают на то, что он не переставал навещать своего земляка Пайкуля и часто ездил в Берлин, в котором пересекались нити многих политических интриг в Европе. Сам Паткуль утверждал, что поступил на службу к польско-саксонскому королю летом 1698 года. Вероятно, он исходил при этом из чисто формальных соображений, взяв за точку отсчёта начало выплаты денежного содержания. Но всё говорит за то, что «работать» фактически на Августа он стал раньше.

Уже 26 мая 1698 года Август II имел встречу с бранденбургским курфюрстом Фридрихом III, на которой была достигнута тайная договорённость о передаче Бранденбургу польского города Эльбинг. Бранденбург не преминул воспользоваться этими договорённостями и при первой же представившейся возможности напал на Эльбинг. Август искусно разыгрывал возмущение «разбойничьим нападением» пруссаков на польский город, и никто не догадывался, что польский король сам отдал город пруссакам. Известно, что просто так города не уступают. Значит, Бранденбург взамен должен был сделать что-то полезное для Польши и его короля. Что? Ничего иного, как содействовать честолюбивым замыслам Августа Сильного в отношении Прибалтики. При этом общеизвестно, что первоначальные планы польского короля до момента появления в его окружении Паткуля были иными. Следовательно, план Паткуля, о котором пойдёт речь дальше, уже существовал и был, несомненно, показан Августу, который к середине 1698 года уже начал претворяться в жизнь.

Первая аудиенция Паткуля у Августа II, согласно Е. Эрдманну, состоялась в Гродно в первый день нового 1699 года, но к этому моменту его имя было уже на слуху у короля. Потому что весь 1698 год Паткуль вместе с Я. Флеммингом и некоторыми другими лицами неустанно трудился над выработкой грандиозной, прямо-таки захватывающей дух стратегической перспективы – сначала только для Августа II, а потом и для всей антишведской коалиции.

Когда Паткуля впустили в зал, он увидел перед собой не скромно одетого, трезвого и неразговорчивого монарха, каким был Карл ХI, а человека-гиганта, подавлявшего не только своим ростом, но и обаянием, энергией и речами. О да, это был настоящий властелин, король времён барокко! Огромную голову Августа Сильного обрамлял подобранный по последней моде парик, а большие живые глаза, мощный нос, слегка припухлые губы, ярко выраженный подбородок производили на любого, кто видел короля в первый раз, по-настоящему сильное впечатление. Мало кто догадывался, что за этим импозантным внешним видом скрывался характер, способный к «симуляции и диссимуляции», т.е. к интригам, обману и лжи, а за весёлой непосредственностью и утончёнными манерами прятались цинизм, вероломство, коварство, ненадёжность и беспринципность.

Мы уже имели возможность останавливаться на личности этого монарха в предыдущей главе. Добавим, что Август II к тому же был чрезвычайно честолюбив, особенно к воинской славе. Ему была предоставлена возможность лично проявить себя в войне с Турцией, но полководческих способностей он там не обнаружил. Он посылал своих бравых саксонцев на войну с французами, но и там они не снискали особых признаний. А славы очень хотелось, хотелось расширить просторы своей территории, сделать Саксонию одной из сильных держав континента и донести свет своего царствования до всех уголков мира! Нужно было только как-то умиротворить недовольных польских шляхтичей, заткнуть рот всем недругам и недоброжелателям в Польше, и тогда Саксония автматически вознесётся на высший пьедестал почёта и уважения. Средство для удовлетворения честолюбивых планов было одно – война.

Первое время внимание этого честолюбца было обращено на юг и на восток – как и у польской шляхты, не перестававшей мечтать о восполнении территориальные потерь за счёт Подолии и правобережной Украины и о восстановлении былого величия Речи Посполитой. В этих целях Август даже завёл шашни с запорожским самостийником, полковником и гетманом Палеем. И вот тут-то в поле зрения короля появился обиженный шведами лифляндец Паткуль и круто изменил эти планы. С этого момента Август, как и царь Пётр, стал всё чаще обращать свои взоры на север, на Прибалтику – ведь совсем недавно Лифляндия принадлежала Польше.

Обстановка благоприятствовала Августу: Швеция, после неудачной прусской кампании в 1675 году, затаилась на скандинавском полуострове на целых двадцать лет и не показывалась в Европе. Воинственный Карл XI умер, а его взбалмошный наследник Карл XII был слишком молод и неопытен, чтобы противостоять умному и хитрому польскому королю. Маленькая, победоносная война против малочисленного шведского войска в Риге – и Лифляндия у ног короля! Ох уж эти маленькие победоносные войны! К ним всегда питали слабость мелкие, но тщеславные правители. Замахиваясь на Прибалтику, Август не испытывал ни малейшего смущения перед тем обстоятельством, что по матери он приходился Карлу XII двоюродным братом – их матери, датские принцессы, были сёстрами[28].

…Аудиенция у Августа продолжалась полтора часа. Король не только брал Паткуля на свою службу и присваивал ему звание полковника саксонской армии, но и делал его своим главным военно-политическим советником и координатором всех действий по планированию и ведению предстоящей войны со Швецией. Потому что война с Карлом XII была уже делом почти решённым. Но победить шведов – это совсем не то, чтобы разбить каких-то там османов или диких запорожцев, и для обеспечения успеха в войне Паткуль, Флемминг и Бозе уже начали лихорадочную дипломатическую работу по привлечению союзников в лице России, Бранденбурга и Дании. Датчане считались союзниками естественными, потому что никогда не переставали ненавидеть шведов. Они мечтали отвоевать у шведов Сконскую провинцию и «приструнить» не в меру зарвавшегося голштинского герцога, ставленника и зятя Карла XI. Россия не хотела мириться с потерями своих земель на выходе к Балтийскому миру, о чём в Раве Августу говорил царь Пётр. Бранденбуржцы тоже имели зуб на Стокгольм, к тому же их курфюрст спал и видел себя королём, и Август мог бы поспособствовать Фридриху в этом, если он согласился бы принять участие в походе против шведов.

На следующий день Паткуль, следуя повелению своего нового суверена, подал ему записку под заглавием: «Скромные рассуждения о проекте войны со Швецией»[29]. Записка содержала обстоятельный анализ расклада сил в Европе, указывала на благоприятные для исполнения замысла тенденции и излагала конкретный план действий. Согласно замыслу Паткуля, Россия должна будет удовлетвориться утверждением в районе Ладоги-Карелии и в Ингерманландии. Саксонско-польским войскам нужно было предупредить возможные поползновения царя на Прибалтику и раньше русских прогнать шведов из Лифляндии и Эстонии. Последние на правах автономии должны были войти в состав Речи Посполитой. Вторгшись в Сконе, датчане, имевшие сильный флот, должны были блокировать шведов в Ботническом заливе и прервать их коммуникации с Лифляндией. Бранденбургу, кроме королевского титула для курфюрста, нужно было пообещать уступить город Эльбинг, принадлежавший Польше. Из одного этого краткого изложения явствует, какую большую организаторскую работу нужно было проделать, прежде чем подносить горящий фитиль к бочонку с порохом. И такая работа была проделана Паткулем в течение 1698—99 г.г.

Примечательно, пишет Е. Эрдман, что точно выверенные политические констелляции «скромных» рассуждений Паткуля нисколько не замутили мысль их автора какими-либо соображениями морали или этики. Да, цинизм политиков того времени шокирует современника, но далеко ли ушли от своих предшественников политики двадцатого и двадцать первого века? Шведы, анализируя записку Паткуля, называют его изменником. Паткуль даст ясный и откровенный ответ на это обвинение. Он никогда не считал себя предателем Швеции: он верно служил королю Швеции, но тот несправедливо послал его на смерть, поэтому он поступил на службу к польскому королю, оказавшему ему протекцию и защиту от преследований шведских властей. Потом Паткуль перейдёт на службу к русскому царю и будет лояльным русским подданным, и даже самый пристрастный наблюдатель не сможет упрекнуть его в несоблюдении своего долга перед тем или иным монархом. В те времена война считалась главным средством достижения политических целей, а переход со службы одного монарха на службу другого был таким же заурядным явлением, как переход наёмного работника с одной фирмы на другую в наше время. Быть верным до тех пор, пока служишь – этого было тогда достаточно для удовлетворения самых требовательных моралистов. Конечно, далеко не все соискатели и наёмники оказывались такими же верными и честными, как Паткуль, но это уже другой вопрос.

План Паткуля в отношении «любимой Лифляндии» основывался на предположении, что при первом же появлении саксонских солдат на её территории – а это и рассматривалось как формальное начало войны с Карлом ХII – всё рыцарство присоединится к своим освободителям и будет вместе с ними сражаться со шведами. Эта посылка, как покажут события, окажется ложной. Паткуль не избежал типичной для изгнанников ошибки – принимать желательное за действительное.

В феврале 1699 года Паткуль, замаскировавшись под другое лицо, нанёс краткий визит в Ригу, чтобы встретиться со своими друзьями и оценить обстановку. В Риге его ждала группа из «12 верных патриотов» – Фридрих фон Платер, Отто Фридрих фон Фитингхоф, Леонард Густав фон Будберг и др. Из этой поездки он вернулся с «инструкцией» рыцарства для переговоров с Августом об условиях присоединения Лифляндии к Польше. Инструкция не была никем подписана – вероятно, по соображениям конспирации и безопасности, но имела печать ландтага[30]. В преамбуле инструкции содержалось приветствие по случаю предстоящего освобождения провинции саксонскими войсками, а «собрату Паткулю» выражалась горячая благодарность всего рыцарства и давалось поручение вместе с Лёвенвольде вести переговоры с королём Августом об условиях перехода в польское подданство. Герхард Йохан фон Лёвенвольде, состоявший к тому времени на службе у курляндского герцога, был основным агентом Паткуля в Лифляндии, ответственным за агитацию и организацию антишведского мятежа баронов.

Сообщения некоторых корреспондентов и агентов Паткуля из Лифляндии о том, что вся провинция поднимется на борьбу со Швецией, к жестокому разочарованию Паткуля, не отражали реального положения вещей. Испытывая известную и обоснованную неприязнь к шведам, «рыцарство» в целом не очень-то приветствовало перспективу оказаться под управлением польской шляхты, не говоря уж о «грубых и жестоких московитах». Медвежью услугу оказали Паткулю и донесения прусского посланника фон Принтцена, бывшего незадолго до начала военных действий проездом в Лифляндии. Фон Принтцен, ссылаясь на беседы с некоторыми баронами, утверждал, что «рыцарство настолько было недовольно шведами, что готово было отдаться даже своим заклятым врагам русским».

Шведы отлично осознавали всю шаткость своего положения в провинции и принимали свои меры. Преемник умершего графа Хастфера, престарелый (достигший возраста 74 лет), но дальновидный и деятельный политик, военачальник, архитектор и учёный Эрик Дальберг понимал, что в случае вторжения противника в страну дворяне не станут защищать конфискованные в результате редукции имения и мызы, а побегут под защиту крепостных стен. У него уже было столкновение с баронами, протестовавшими против новых попыток урезания их и без того куцых прав. После неудачной попытки добиться отмены редукции рыцарству теперь оставалось только «штамповать» решения, принимаемые в канцелярии генерал-губернатора. И Э. Дальберг делал то, что было в его силах – он укреплял крепостные сооружения в Риге и других городах Лифляндии.

В конце августа 1699 года в Варшаве, в соответствии с вышеупомянутой инструкцией, была подписана формальная «капитуляция» – договор между королём Речи Посполитой Августом II и Паткулем, выступавшим от имени всего рыцарства Лифляндии. Лифляндия на правах лена входила в состав Польши, а король Август гарантировал рыцарству все прежние права и привилегии. Лифляндия могла посылать своих делегатов на польский сейм и управляться специальным резидентом. Особым пунктом оговаривалась неприкосновенность религиозных устоев лена и подчёркивалось, что Лифляндия должна стать форпостом Польши против Швеции и России (!). «Капитуляция» предусматривала отмену всех привилегий для города Риги, что особенно отвечало горячим пожеланиям всех баронов. Рыцарство принимало обязательство содержать на своей территории во время войны до 24 тысяч саксонских солдат и платить другие необходимые налоги в польскую казну. Лифляндский лен как герцогство должен был стать наследственной вотчиной потомков Августа, если таковые у него появятся. Это последнее положение фактически противоречило самой идее о вхождении Лифляндии в состав Польши и грубо нарушало обещания Августа польской шляхте, с помощью которых он пытался вовлечь её в войну со шведами. Ведь наследник Августа не мог автоматически претендовать на польскую корону – короли в Речи Посполитой были выборными.

Паткуль в своих «скромных» рассуждениях не забыл и о дипломатическом обеспечении войны. Такая крупная европейская держава, как Австрия, которая напрямую не вовлекалась в военные действия, должна была сыграть роль гаранта польского католического государства. Для этого, полагал Паткуль, австрийцам нужно было напомнить о старой вражде Швеции к Римской империи, начавшейся ещё во времена Тридцатилетней войны, и о том «смертельном ударе», который Швеция нанесла тогда Австрии. Следовало также напомнить кайзеру Леопольду о тех услугах, которые ему 20 лет назад оказала Польша при осаде Вены османами. Ну а если не поможет апелляция к моральным принципам, то кайзеру нужно осторожно намекнуть, что королю Августу ничего не стоит вступить в доверительные отношения с королём Франции. На фоне предстоящей войны за испанское наследство такая угроза на венский двор должна подействовать отрезвляюще. Однако в этих угрозах саксонцы не должны заходить слишком далеко – некоторое время спустя можно будет заявить австрийцам, что серьёзных намерений для установления дружеских отношений с французами у польского короля не было. Если же Австрия и морские державы Голландия и Англия займут по отношению к польско-саксонскому государству враждебные позиции, то тогда надо снова пустить в дело жупел Франции и пообещать этой троице втянуть в игру Людовика ХIV и в нарушение Рисвикского мира начать войну в Голландии.

Французам, традиционным союзникам шведов, Паткуль предлагал заявить, что война с участием Дании против шведов будет очень выгодна, потому что у датчан уже не будет возможности мешать версальскому двору претендовать на испанский трон.

Голландию нужно было удержать на позициях благожелательного нейтралитета, пообещав торговые выгоды. Если это не подействует, тогда нужно только дать знак царю в Москву, чтобы тот перекрыл каналы торговли на Генеральные Штаты.

Самым неудобным пунктом в рассуждениях Паткуля была Россия, старый враг Лифляндии. Поддержка Москвы в её притязаниях на балтийский берег имела стратегическое значение и обсуждению не подлежала. Но можно ли было доверять Петру I? Лифляндцам слишком хорошо были известны прошлые походы русских царей в Ливонию, и Паткуль никак не мог себе представить, чтобы на его родине утвердились русские. Он включает в свою записку предупреждение о том, чтобы «царь не снял с приготовленного нами вертела жаркое прежде, чем мы протянем к нему рот, чтобы он не перехватил у нас Лифляндию». Даже Нарва должна была остаться за пределами русского влияния и служить внешним пограничным пунктом Польши с российской Ингерманландией, а король Август должен употребить всё своё влияние на царя, чтобы русские войска не проявляли в Карелии и Ингерманландии излишней жестокости, которой они «прославились» при Иване Грозном и Алексее Михайловиче Тишайшем.

Паткулю был осведомлён о том, что царь Пётр не вступит в войну на северном направлении до тех пор, пока не заключит мир с османами. Для оказания помощи России в этом плане Паткуль предлагал подключить возможности Ватикана. Следовало только добиться от царя обещания беспрепятственно пропускать через свою территорию католических миссионеров в Китай, и в обмен за эту услугу Римский папа окажет нажим на Австрию и Венецию с целью быстрого заключения мира с Константинополем.

Неучтённым обстоятельством в планах Паткуля оставалась Польша. Поляки с подозрением относились к своему саксонскому королю и не давали ему шагу шагнуть без особого на то разрешения сейма и сената Речи Посполитой. Без их согласия Август II и подумать не мог о том, чтобы начинать войну со шведами. Да какая там война с иностранным государством, если сейм и сенат потребовали от него убрать с территории Польши все саксонские войска, оставшиеся там ещё с момента проведения выборов короля! Войска пришлось вывести в соседнюю Курляндию (что было даже на руку стратегическому замыслу против шведов), а потом уж браться за уговоры, чтобы склонить шляхту к участию в войне со шведами.

Центральной фигурой оппозиции Августу в Польше был кардинал Михаил Радзиевский, одна из самых примечательных, но не из самых достойных уважения личностей той эпохи. Коварный, властный, эгоистичный, Радзиевский не пропускал ни одного случая, чтобы поучаствовать в борьбе различных партий за власть в Польше. Благодаря своей беспринципности, он был ненадёжен и опасен как для друзей, так и для врагов. Купленный французами и самим принцем Конти, кардинал до конца оставался ярым противником возведения на престол Августа Саксонского. В мае 1698 года Радзиевский заключил с королём перемирие, но оба понимали, что примирение было неискренним и недолговременным. Поэтому привлечение М. Радзиевского на свою сторону рассматривалось Паткулем и Флеммингом как одна из первоочередных задач.

3 сентября 1698 года Паткуль и Флемминг встретились с кардиналом в его варшавском дворце. Паткуль представился Радзиевскому как уполномоченный представитель лифляндского баронства и показал ему манифест Августа к дворянам провинции, призывающий их в войне со шведами стать на его сторону. Но главным аргументом были, конечно же, деньги, полученные из саксонской казны. От имени рыцарства Паткуль преподнёс кардиналу 100 тысяч талеров. Высказывания Радзиевского на этой встрече были истолкованы Паткулем и Флемингом как благожелательные и дружественные. Сам же кардинал потом заявит, что он этим господам не давал никаких обещаний, хотя факт получение от них денег не отрицал.

О. Шёгрен называет внешнеполитическую программу Паткуля дилетантской. Да она и не могла быть другой, потому что её автор и вдохновитель делал только первые шаги в большой политике. Но история знает и не такие дилетантские программы, принадлежащие куда более искушённым политикам и изощрённым дипломатам. В таком сложном раскладе сил, который сложился в Европе к концу XVII века, трудно было учесть все силовые векторы. Ещё труднее было оформить замыслы в конкретные договорённости. Тем не менее, построенная Паткулем схема действовала и в основных своих чертах оправдалась.

О том, насколько трудно было «сколачивать» антишведский союз, свидетельствуют хотя бы дипломатические усилия саксонцев по отношению к Дании, которая априори считалась естественной участницей антишведского заговора. Между Дрезденом и Копенгагеном давно существовало единение по многим внешнеполитическим вопросам, оформленное в 1694 году в союз. В марте 1698 года в Копенгаген ездил саксонский посол Кристофер Дитрих фон Бозе, чтобы продлить этот союз и распространить его на Польшу. Младшего Бозе сопровождал инкогнито «советник» Паткуль, вынужденный в течение всех переговоров с датчанами отсиживаться в доме министра иностранных дел Дании графа Ревентлова. Дипломатическая миссия Бозе проходила в условиях жесточайшей конспирации, обе стороны хотели избежать опасной утечки сведений об этих переговорах к шведам. Саксонцам было важно в этот момент обезопасить Польшу от возможного прохода через датские проливы в Балтийское море французского флота.

Хотя договор Польши-Саксонии с Данией 1694 г. и не был направлен против шведов, он создавал базу для такой направленности, и вот теперь Август поручил Паткулю и Флеммингу заключить с Копенгагеном новый союз. Паткуль, только что возвратившийся из Курляндии и Риги, выехал в Копенгаген под именем фон Валлендорфа. В это время в Москве находился датский посланник П. Хейнс и вёл переговоры с царём о заключении датско-русского союза. К моменту прибытия Паткуля в Копенгаген поступили сведения из российской столицы о том, что переговоры проходят успешно и что царь выдвигает даже более радикальные предложения, нежели ожидали датчане. Казалось, условия для выполнения Паткулем своей миссии в Копенгагене были более чем благоприятными.

На первом же раунде Паткуль спросил своих датских партнёров, намереваются ли Дания и Россия предпринять нападение на Швецию. Осторожные датчане ответили отрицательно: мол, союз с Москвой был сугубо оборонительным. Но если господин Валлендорф знает, что король Август и царь Пётр вынашивают наступательные планы по отношению к Стокгольму, то пусть он о них расскажет. Паткуль не заставил себя долго упрашивать и рассказал, что Август и Пётр в самое ближайшее время формально вступят в наступательный союз против шведов, потому что между обоими монархами на этот счёт уже существует устная договорённость (Рава-Русская), и всё дело заключается лишь в том, чтобы Москва побыстрее заключила мирный договор с турками. Далее Паткуль проинформировал датчан о благоприятной обстановке в Лифляндии и воинственных настроениях польской шляхты.

Такая откровенность была непривычна датским дипломатам, и они с трудом скрывали своё удивление. Прямого ответа датчане не давали, но оживлённо обсуждали с Паткулем схему возможного будущего союза. Они согласились с мнением «г-на фон Валлендорфа» о том, что пограничный спор с голштинским герцогом можно легко использовать в качестве предлога для начала войны со шведами – ведь герцог был женат на сестре Карла ХII, а король был страстным сторонником Голштинии, но датчане боялись остаться один на один со шведами и выговаривали для себя условия, при которых Польша-Саксония гарантировала бы их безопасность.

На четвёртый день протокол переговоров был представлен в канцелярию короля Кристьяна V, и датский король заявил, что он полностью во всём согласен со своим племянником Августом (как мы уже указывали выше, мать Августа являлась сестрой датского короля), но на пути к союзу требуется ещё устранить некоторые препятствия, а именно: Москве нужно было заключить мир с Блистательной Портой, после чего Август должен был договориться с Петром о вторжении русских войск в Прибалтику. На случай вступления Саксонии-Польши в войну со шведами в одиночку датский король обещал племяннику помочь войском численностью до 8 тысяч солдат. Кристьян V имел все основания соблюдать осторожность, он ещё не забыл того времени, когда шведские войска под командованием Карла Х разгуливали по Дании, а потому даже с облегчением воспринял то обстоятельство, что мандата от короля Августа на заключение договора у Паткуля при себе не оказалось. А Паткуль убыл в Варшаву, вполне удовлетворённый результатами своей миссии. Он справедливо полагал, что вопрос о заключении формального союза с Данией был вопросом времени.

Между тем сведения о переговорах Копенгагена с Дрезденом и Варшавой, вероятно, достигли Стокгольма, потому что в скором времени Карл ХII приказал направить на помощь голштинскому свояку целый полк из состава своих войск, расквартированных в Померании. Полк немедленно выступил в поход из Висмара и направился к южной границе Дании. К этому времени умирает король Кристьян, на трон восходит его сын Фредрик IV. Он молод, горяч и неопытен. И он тоже боится шведов – скоро они появятся на южных рубежах страны. Королевство одиноко, Фредрику нужен хоть какой-нибудь союзник. Царь далеко в Москве, кроме Августа, помощи ждать неоткуда. Поэтому три недели спустя после восхождения на престол Фредрик направляет в Дрезден графа Ревентлова и, вопреки условиям, оговоренным отцом, поручает ему продолжить переговоры, начатые Паткулем в Копенгагене.

Официально Ревентлов отправился в поездку в качестве чрезвычайного посла Дании в Вену, где он должен был подать императору Леопольду жалобу на голштинского герцога. Пребывание же в Дрездене легендировалось его краткосрочной остановкой в целях отдыха. Переговоры с саксонским двором велись по ночам, а днём Флемминг и Бозе развлекали шведского посла Мориса Веллингка и усыпляли его бдительность.

Таким образом, в сентябре 1699 года Ревентлов заключил с Августом II наступательный союз против шведов. Оставалось несвязанным лишь одно звено – русское. На Бранденбург пока никакой надежды не было, курфюрст Фридрих отделывался смутными обещаниями, но достаточно и того, что он не будет мешать в большой игре.

Август II, дождавшись возвращения Паткуля из Варшавы, проводит в доме Флемминга совещание, на котором даёт обоим советникам указание замкнуть кольцо окончательно. В этих целях он назначает посольство в Москву, возглавляемое генералом Карловичем, известным царю по Вене. Паткуль назначается его главным советником и помощником. Именно с этого момента он получает официальный статус при дворе Августа и долгожданное покровительство. До сих пор Август соблюдал перед стокгольмским двором «приличия» и воздерживался от демонстрации своей связи с «беглым преступником». Теперь в этом не было необходимости, тройственные тайные переговоры шли к завершению, и некоторые карты уже можно было открывать.

Препараториум[31]

Великое посольство вернулось в Москву в конце августа 1698 г. Москва затаилась в предчувствии непредсказуемых событий. И бояре, подавившие стрелецкий бунт, и томившиеся в застенках стрельцы знали, что Пётр не доволен скорым и мягким судом над восставшими, что он поклялся вырвать с корнем семя Милославских, и ждали над собой суда царского.

Пётр появился в столице к вечеру в сопровождении великих послов Лефорта и Головина. Он шёл по улицам Москвы, возглавляя многочисленную и шумную процессию, которая прямиком направилась к шутовскому князю-кесарю Ф.Ю.Ромодановскому – главе Сумасброднейшего, всешутейшего и всепьяневшего собора, и торжественно вручил ему «верительные» грамоты и подарок – обезьянку. Первая заповедь собора «трезвым спать не ложиться» в эту ночь соблюдалась неукоснительно и без всякого принуждения. Из членов Собора мало кто спал, а если и валился на постель, то смертельно пьяным. Князь-папа, «святейший кир Ианикита, архиепископ Пресбургский и всея Яузы и всего Кукуя патриарх», а в миру – бывший учитель Петра Никита Моисеевич Зотов – плакал от радости, увидев своего бывшего ученика здоровым и невредимым. Он был большой любитель выпить и с удовольствием исполнял устав Собора, отлучая непьющих от кабаков и предавая их анафеме. Во главе с конклавом из двенадцати «кардиналов» он поднёс царю чашу с вином и повалился было ему в ноги. Но Пётр возмущённо тряхнул его за ворот, поднял на ноги, поцеловал и оттолкнул в сторону: царь был среди своих, одним из простых подданных князя-кесаря Ромодановского. В миру же Петр велел звать себя капитаном или шкипером.

Проводив Лефорта и Головина до своих домов и навестив несколько боярских семейств, царь тут же уехал в Кукуй предаваться радостям любви в объятиях Анны Монс. К законной супруге он не заглянул ни на минутку. Австрийский посол Гвариент констатировал: «Крайне удивительно, что царь против всякого ожидания, после столь долговременного отсутствия, ещё одержим прежней страстью». Царица Авдотья, вместо того чтобы быть заточённой в монастырь, как наказывал перед отъездом Пётр, оставалась в своём терему и ждала «лапушку Петрушу».

На следующий день царь без всякого перехода начал осуществлять свой великий препараториум и вводить в Москве новые порядки. Взявшись за ножницы, он несколько дней подряд резал боярам бороды. Биограф Петра I профессор Н.Г.Устрялов писал, что «то были первые и самые трудные шаги к перерождению России». Вряд ли можно согласиться с такой оценкой: менять облик страны путём изменения ненавистных боярских «образин» было куда легче, чем осуществлять реформы, к которым царь приступит позже. Но у русских реформаторов форма всегда заслоняла собой содержание. Пётр под впечатлением результатов поездки в Европу определённого плана по переустройству России ещё не имел и действовал на первых порах импульсивно, под влиянием бурливших внутри него эмоций.

М.И.Семевский пишет, что Пётр, не выпуская ножниц из рук, не переставал хвалить кухню венецианского посла, с которым он успел сблизиться по приезде в Москву, демонстрировал всем кафтан, полученный в обмен от польского короля, и высказывал в адрес нового «друга» самые лестные слова. «Алексашка», по всей видимости, показывал всем саксонскую шкатулку с непотребными бабами.

2 сентября Лефорт в своём дворце устроил праздник по случаю возвращения царя и пригласил до 500 человек гостей. Праздник проходил по заведенному в немецкой слободе порядку: заздравные тосты, пальба из пушек, пьяные крики, пляски до утра, споры и снова тосты, пушечные салюты, танцы… Во время праздника боярин Шеин начал было хвастаться тем, как он быстро управился с восставшими стрельцами, и стал называть отличившихся и награждённых. Царь выскочил из-за стола и стал расспрашивать стоявшего рядом солдата из караула. Выяснилось, что Шеин, мягко говоря, исказил картину. Разгневанный царь выхватил из ножен шпагу и резко ударил ею по столу:

– Ну, генералиссимус, сейчас я сдеру с тебя шкуру!

Гости перестали пить, есть и танцевать и в ужасе замерли: всем был известен горячий нрав царя, и все ждали неминуемую расправу над несчастным хвастуном-боярином. На царе тут же повисли князь-кесарь и князь-папа – никто больше не дерзнул остановить его от ужасного поступка. Но царь уже был в припадке, и укротить его было почти невозможно. Пётр успел дважды «наградить» по голове любимца Лефорта, загородившего своим телом Шеина, а также несколько раз «окрестить» Зотова и наполовину отрубить пальцы Ромодановскому. Если бы не подоспевший Меншиков, Пётр возможно изрубил бы всех попавшихся под руку в капусту.

На шестой день Пётр принялся за свою супругу, отказавшуюся добровольно уйти в монастырь. Он пробыл наедине с Авдотьей Фёдоровной четыре часа, но, судя по тому, что вышел от неё раздосадованный, личные убеждения, по-видимому, кончились ничем. Тогда царь сполна выместил свой гнев на духовных советниках царицы, ослушавшихся его наказа. Один из них, сам патриарх, два часа молил царя о помиловании, перекладывая всю вину на бояр, но оправдания патриарха только распалили злость Петра, и он приказал троих пастырей посадить в тюрьму. Патриарх откупился от наказания большими деньгами. После этого царь решил не ждать добровольного согласия Авдотьи на постриг в монастырь и применил силу. Любимая сестра царя царевна Наталья отняла у царицы сына Алексея, а мать отправили в Покровский девичий монастырь, разрешив ей носить светское платье.

Расправившись с бунтом в собственном семействе, Пётр перешёл к наказанию мятежных стрельцов. Скоро московские площади обагрились потоками крови, а кремлевские стены покрылись трупами повешенных. Пётр чуть ли не целый месяц сам неустанно рубил головы ненавистных приспешников царевны Софьи, а восходящий фаворит Александр Данилович Меншиков ревностно помогал ему в этом. Без своего денщика Петру уже было трудно обходиться, по ночам царя мучили конвульсии и припадки, и уснуть ему помогал только неразлучный Алексашка. Царь клал себе в постель Данилыча и, держась изо всех сил за его плечи, впадал в забытье.

Пока царь по-большевистски вводил в Москве новые «европейские» порядки, планировал переустройство войска и приступал к строительству флота в Воронеже, его дипломаты продолжали трудиться над достижением мира с турками. Мысль о том, чтобы через Балтийское море вывести страну в Европу, всё сильнее и крепче овладевала царём. Но для этого России прежде всего надо было высвободить руки и ноги, связанные противостоянием с Османской империей.

Как ни горько было разочарование Петра в союзниках, предавших Россию в погоне за новыми, более выгодными политическими перспективами, нежели война с турками, борьба за испанское наследство была в конечном итоге на руку царю. Она развязывала ему руки для будущей войны со шведами, поскольку почти вся Европа была занята испанскими проблемами.

Уезжая из Вены в Москву, Пётр для обеспечения этой важной и первостепенной задачи оставил там Великого посла П.Б.Возницына. Возницын, начавший свою карьеру ещё при Ордин-Нащокине, был дипломатом старой традиции, умным и проницательным политиком, хорошо знавшим османов и австрийцев. В 1681 году он провёл сложные переговоры и заключил Бахчисарайский мир между Россией и Крымским ханством. В этот переломный для реформаторской и подготовительной работы Петра момент Порфирий Богданович, вероятно, больше других подходил для роли, отведённой царём. Опыт, помноженный на непреклонность и терпение, очень пригодился на Карловицкой мирной конференции.

Выглядел русский посол совсем не по-европейски: высокий, дородный, внушительно осанистый, он явился на переговоры в Карловицах в длинном кафтане, подбитом соболями, надев на шею 6 или 7 золотых цепей, украсив тяжелейшую шляпу украшениями из алмазов, а пальцы рук – многими дорогими перстнями.

Возницыну на Карловицком конгрессе предстояло отстоять завоевание Азова и нескольких крепостей в устье Днепра. Турки же наоборот, потерпев от австрияков поражение, хотели компенсировать потери земель за счёт русских завоеваний. Возницын в духе своего времени вступает в сепаратные переговоры с послами Османской империи и предлагает им продолжить войну против Австрии, поскольку де кесарь по уши завязнет в испанских делах. Приём, конечно, грубый и слишком прямолинейный, и турки совету посла не последовали. Да и воевать они уже не могли, сильно истощив свои ресурсы в предыдущие годы. Тогда Возницын попытался сходить с самых верных козырей – купить османов подарками. И вновь осечка, турецкие дипломаты денег брать не захотели.

Но и это не смутило Порфирия Богдановича, он сменил тактику, запасся терпением и начал действовать с купеческим «запросом»: выставлять бóльшие требования, глядишь – что-нибудь и достанется. Кроме Азова, днепровских городков и Керчи, он потребовал свободного плавания по Чёрному морю и права на проход через проливы, а также покровительства русской церкви для всего православного населения Турции, передачи Святых мест в Палестине и т. п. Турки устроили настоящий торг, который закончился уступкой с их стороны Азова, а с нашей – потерей Керчи. Камнем преткновения стали приднепровские городки – их никак нельзя было отдавать, и Возницын вместо мира предложил османам перемирие – как он выразился в отчёте царю, «мирок». На том и порешили. Тем более, что Россию этот «мирок» пока устраивал.

Отчёт Возницына о работе в Карловицах содержится в «Статейном списке. Это – настоящее художественное произведение с присущими ему элементами драматизма и характерным для посла тонким юмором. Например, когда турки, требуя вернуть Азов, ссылались на пример деда Петра, царя Михаила, отдавшего им в 1642 году взятый казаками Азов, то Возницын с обезоруживающей простотой в ответ потребовал передать Керчь и Очаков. «Турские послы то услышали, в великое изумление пришли и вдруг в образе своём переменились и, друг на друга поглядя, так красны стали, что больше того невозможно», пишет посол.

Возницын, взявший турецкое посольство в длительную осаду, досаждал им по каждому поводу. Так он решил «на полном серьёзе» поздравить турецких послов с православным праздником Рождества Христова. Англичанин лорд Пэджет, человек сдержанный и флегматичный, узнав об отказе Возницына подчиниться каким-то унизительным для достоинства русского посла требованиям, приходит в ярость, о чём Порфирий Богданович скромно сообщает: «Тогда злояростным устремлением, молчав и чернев, и краснев много, испустил свой яд английский посол и говорит: уж де это и незнамо что… Я, видя его наглость и делу поруку, говорил галанскому послу…, чтоб он того унял», – невозмутимо продолжает рассказ посланец Москвы.

Обстановка на конгрессе была не простой, и дело часто доходило до рукопашной. Посол Речи Посполитой Малаховский на конгресс явился гол как сокол, не имея даже собственной лошади, зато гонором превосходил всех и ради захвата почётного места на конгрессе затеял с русскими драку. Московиты победили.

Участники конгресса поселились на голом берегу Дуная, и Возницыну пришлось терпеть всякие неудобства. Наступила зима, и все жили в палатках. «Здесь стоит стужа великая, и дожди и грязь большая; в прошедших днях были ветры и бури великие, которыми не единократно палатки посорвало и деревьев переломало и многое передрало; а потом пришёл снег и стужа, а дров взять негде и обогреться нечем… Не стерпя той нужи, польский посол уехал… Только я до совершения дела, при помощи божией, с своего стану никуда не пойду».