Паткуль. Неистовый лифляндец

В Риге ползли слухи, что тёплые чувства к Гертруде испытывал ещё один мужчина, носивший фамилию… Хастфер. Да-да, воздыхателем юной рентмейстерской дочки был не кто иной, как сам генерал-губернатор Лифляндии. Это ещё одна ниточка, странно связавшая барона Паткуля с человеком, сыгравшим в его судьбе не последнюю роль.

Якоб Йохан Хастфер (1647—1695), губернатор Лифляндии с 1687 по 1695 год.

Согласно более поздним слухам, Гертруда фон Линденштерн генерал-губернатору предпочла капитана – отсюда та неприязнь, которая возникла потом между обоими влюблёнными. О превратностях этого любовного треугольника известно очень мало. Последнее прямое упоминание об этом мы находим уже после смерти Паткуля, в воспоминаниях шведского пастора Хагена, причастившего его накануне казни. Затронув в разговоре имя Хастфера, Паткуль якобы сказал Хагену: «Поскольку мы с ним разошлись из-за одной особы женского пола, которую оба любили, то он начал меня с того же часа преследовать и стал самым ярым моим врагом в лифляндском деле».

Паткуль был искусным мистификатором, но вряд ли он занимался этим искусством за несколько часов до смерти. Так что в данном случае ему, пожалуй, можно верить.

Но вернёмся к армейской службе Паткуля.

Где-то через год, осенью 1688 года, его подчинённый лейтенант Вэссман заявил на своего начальника в трибунал жалобу. Согласно показаниям лейтенанта, тот грубо нарушал устав службы, избивал рядовых солдат и задерживал им жалованье. Жалобу лейтенанта подписала чуть ли не вся рота Паткуля. Но Паткуль нисколько не пострадал: в шведской армии была жёсткая дисциплина, действия Вэссмана трибунал расценил как групповое неповиновение, чуть ли не бунт и строго осудил его. Если Паткуль радовался такому исходу, то не долго: скоро он сам окажется в положении Вэссмана и узнает всю глубину унижения, в которое поставит его служба.

Полковник Йохан фон Кампенхаузен, командовавший эстонским полком, с самого начала был против кандидатуры Паткуля на должность командира роты, но был вынужден уступить под нажимом всесильного патрона полка генерал-губернатора Хастфера. Поведение капитана не вызывало у полковника приятных эмоций, и к лету 1689 года между ними произошло первое открытое столкновение. Немец фон Кампенхаузен, родившийся в Швеции и получивший дворянство всего лишь в каком-то 1675 году, в глазах потомственного рыцаря Паткуля был выскочкой и плебеем. Не будучи обременённым сдержанностью, Паткуль открыто высказывал своё презрительное отношение к начальнику. Кампенхаузен, со своей стороны, тоже делал всё, чтобы служба капитану не казалась мёдом.

В конце концов, Паткуль не выдержал и подал на Кампенхаузена жалобу исполнявшему обязанности губернатора барону Эрику Соопу (Хастфер был в отлучке). В жалобе командир роты написал, что подвергается со стороны командира полка несправедливому преследованию, и что если ему и дальше придётся терпеть такое положение, то считает дальнейшее служение королю несовместимым с честью. Вице-губернатор Сооп был бледной фигурой на фоне своего начальника Хастфера. Робкий, осторожный администратор, он, судя по всему, не принял никаких радикальных мер по жалобе Паткуля, и положил её под сукно. Дело затягивалось и покрывалось пылью. Чем бы всё это закончилось, сказать трудно, но тут события вокруг Паткуля развернулись таким образом, что столкновение с Кампенхаузеном отступило на задний план. Паткуль стоял на пороге большой политики и уже больше не принадлежал самому себе. Политика оказалась его настоящим призванием.

«Компетентный и проницательный, бесцеремонный, беззастенчивый и неустрашимый, ловкий стилист и учёный юрист, полный неиссякаемой энергии и активности, упрямо цепляющийся за всё, что считал правым или целесообразным, он был словно создан для захватывающих и опасных игр большой политики», – пишет Х. Хорнборг в своей книге «Заговорщик Йохан Рейнхольд Паткуль» и замечает, что внешним толчком для новой и последней страсти лифляндца в первую очередь послужили постоянная неустроенность жизни, надвигающаяся редукция имений и несправедливое отношение шведов к отцу.

Cтроптивый лифляндец

В 1689 году под редукцию попали пять шестых всех помещичьих угодий. Граф Хастфер неуклонно и последовательно проводил в жизнь предписания короля и риксдага. Правда, Стокгольм разрешил лифляндским баронам на отчуждённых в пользу государства землях продолжать заниматься сельским хозяйством на правах арендаторов, но у многих и на это средств не было, и в их рядах зрело недовольство. Недовольных было много, но желающих выступить открыто против короля не оказалось. Каждый думал о своей безопасности и о безопасности членов своей семьи. Разговоры и споры шли в основном в стенах своих родовых домов, в кругу друзей и родственников, реже в публичных местах. Одним словом, редукция была у всех на устах, но дворянству не хватало лидера, который бы открыто и решительно выступил с какой-то дельной программой и повёл их за собой.

Не удивительно, что тридцатилетний Паткуль, всего лишь один раз, в 1688 году, выступивший на съезде рыцарства, вдруг попадает в центр внимания своих отчаявшихся земляков и становится во главе борьбы за их привилегии и права. Бесстрашие, широкий кругозор, начитанность, убедительная аргументация, смелость мысли, радикализм – всё это импонировало окружению, особенно молодым представителям дворянства, и способствовало внезапному, но вполне закономерному выдвижению Паткуля в первые ряды противников ненавистной редукции.

Конечно, молодому дворянину не могло не льстить признание его способностей со стороны общества, но не только честолюбие руководило Паткулем в занятии им ведущей роли в вопросе о редукции, как пишут некоторые его биографы. В частности, швед Отто Шёгрен пишет, что его собственная недвижимость редукции не подлежала. Во время одного из своих наездов в Стокгольм ему удалось получить освобождение от конфискации земли в Кегельне, так что главной мотивацией его действий в этот период было искреннее желание послужить обществу и, конечно, «насолить» шведским властям в Стокгольме. Об этом свидетельствует поведение Паткуля в эти роковые для него дни.

В феврале 1690 года в Риге был созван очередной ландтаг. Дворянство округа Венден предложило Йохана Рейнхольда на пустующий пост дворянского маршала, но он отказался, и вместо него ландмаршалом был выбран Штрайф фон Лауэнштайн. Зато Паткуль согласился войти в комиссию, занявшуюся кодификацией и проверкой привилегий лифляндского дворянства. Затем на съезде были выбраны депутаты, которые должны были поехать в Стокгольм и передать королю послание, напоминавшее о правах лифляндского рыцарства. Выбор пал на Паткуля и ландрата Тизенхаузена, но поскольку Тизенхаузен был действующим чиновником и не мог оставить свой пост, Хастфер отклонил его кандидатуру, и вместо него был выбран барон Густав Леонхард фон Будберг.

Паткуль тоже пытался отказаться от почётной и ответственной миссии, сославшись на службу в армии (как офицер рижского гарнизона он без особого разрешения не мог отлучаться со службы далее, чем на 2 мили от города), но ландмаршал Лавенштайн тут же отправился во дворец к губернатору и без всяких препятствий получил разрешение Хастфера на то, чтобы Паткуль смог выполнить волю ландтага. Участникам съезда очень хотелось, чтобы их права в Стокгольме защищал Паткуль: съезд даже пошёл на увеличение суточных денег для депутатов с 12 до 14 риксдалеров, когда Паткуль высказал сомнение в достаточности назначенной суммы.

С самого начала на пути депутации ландтага возникли препятствия. Первое из них носило процедурный характер: Паткуль и Будберг требовали, чтобы в комплект документов, представляемых вниманию Стокгольма, включили гарантийное письмо короля Сигизмунда Августа от 1566 года, но секретарь ландтага Шульц, который должен был сопровождать депутатов в Швецию, выступал против этого. Дело в том, что оригинал письма пропал, и предпринятые поиски ящика, в котором хранился драгоценный документ, окончились безрезультатно. Пропала и заверенная когда-то губернаторами де ла Гарди и Хорном копия письма. Она, по некоторым предположениям, была сожжена русскими во время их похода в Ингерманландию в 1656 году. Имевшуюся в распоряжении депутатов незаверенную копию, по мнению Шульца, в качестве полноправного юридического документа рассматривать было нельзя. Поведение секретаря так возмутило дворян, что они единогласно отставили его кандидатуру от «загранкомандировки», а его секретарские функции поручили исполнять Паткулю. Как выяснится позже, Шульц был прав в своих сомнениях, но ландтаг и депутаты Паткуль с Будбергом больше руководствовались эмоциями, нежели трезвым анализом.

Паткуль с Будбергом готовили документацию и на внеочередном августовском съезде дворян в Дорпате участия не принимали. Каково же было изумление участников ландтага, когда им зачитали письмо Паткуля о том, что он должен сложить с себя депутатские полномочия, потому что Совет города Риги и Старший королевский фискал – высший юрист-чиновник – обратились к графу Хастферу с требованием запретить ему выезд за пределы Лифляндии. У Паткуля, как всегда, «в запасе» оставалась ещё одна серьёзная причина, препятствующая его поездке в Швецию.

А случилось то, что Паткуль снова дал волю своему буйному темпераменту и попал под суд. В мае 1690 года Паткуль был в гостях у барона фон Менгдена в его имении Густавсхольме в предместье Риги. Гостей было много, среди них оказался и финансовый туз и покровитель Паткуля Йохан Ройтер. Паткуль, возбуждённый алкоголем и плотным обедом, рассказывал о том, как Совет Риги нечестным путём пытался «оттяпать» участок земли у какого-то помещика. Ройтер вмешался в разговор и заметил, что утверждения Паткуля не соответствуют действительности, и посоветовал ему попридержать язык. Неожиданно для всех Паткуль схватил Ройтера за волосы, выдрал целый клок из его поредевшей шевелюры и удалился прочь. Инцидент вызвал невиданный переполох в Риге и его окрестностях. Покуситься на уважаемого человека, хотя ещё и не дворянина, но твёрдого кандидата для выдвижения в дворяне – это было выше всякого понимания. К тому же Паткуль поставил на карту важную дипломатическую миссию, которую ему поручил ландтаг. И ради чего? Ради того, чтобы удовлетворить свою глухую и долго зревшую неприязнь к человеку, в унизительной и долгой зависимости от которого он находился все эти годы?

Биографы Паткуля почти единодушно склоняются к мысли, что виноват во всём несдержанный характер Паткуля: мол, несмотря на свой внешний лоск, изящные манеры и образование, в глубине души он оставался обыкновенным балтийским ландъюнкером, с ног до головы опутанный сословными предрассудками. Против такой общей оценки Паткуля возразить трудно, но к вышеописанной ситуации она вряд ли применима. Во-первых, повод для подобной возмутительной выходки практически отсутствовал. Во-вторых, физическое и душевное состояние Паткуля, судя по обстоятельствам случившегося, было отнюдь не критическим. Всё это было похоже на какую-то демонстрацию. Демонстрацию чего? Закрадывается законное подозрение: уж не намеревался ли он пойти на попятную и отказаться от депутатских обязанностей? Не прислушивался ли он к голосу провидения, предупреждавшего об опасности, подстерегавшей его в Стокгольме? Как бы то ни было, однозначных и внятных свидетельств тому, чем руководствовался Паткуль, выдирая клок волос из причёски Ройтера, история нам не оставила, и мы можем только гадать на этот счёт.

С Ройтером Паткулю устроили мировую: 2 августа в присутствии шести свидетелей в церкви в письменной форме Паткуль попросил у купца прощения. Хуже было с рижским Советом, успевшим уже начать против Паткуля судебный процесс. Как ни странно, у деятелей ландтага все эти эскапады депутата никаких подозрений по поводу его пригодности к ответственному поручению не вызвали. А если это кого-то и смутило, то вряд ли бы они стали лишать его депутатских полномочий. Все были в душе удовлетворены тем, что самим им в Стокгольм ехать не надо и представать пред грозные очи Карла ХI не понадобится

Генерал-губернатор Хастфер инцидент с Ройтером попытался использовать в целях удаления Паткуля от дела. Вероятно, уже тогда проницательный эстонец почувствовал исходящую от Паткуля угрозу безопасности государству. Но съезд во главе с маршалом так настойчиво обхаживали графа и так убедительно доказывали, что без Паткуля направлять делегацию к королю не было никакого смысла, что Хастфер вынужден был пойти на уступки. Ландтаг собрал деньги и внёс за Паткуля залог в суд, после чего королевский фискал снял свой запрет на выезд, но при условии, что по возвращении из Швеции суд над Паткулем возобновится.

Перед самым отъездом из Риги Хастфер потребовал показать ему готовые документы, а когда обнаружил среди них копию резолюции короля от 1678 года, в которой монарх обещал не затрагивать права лифляндских дворян и от которой потом отошёл, то потребовал её убрать. Возник спор, а спорить с Паткулем было трудно. В конце концов, договорились, что спорный документ поедет в Стокгольм отдельно от подготовленного комплекта, а не в качестве официального приложения к нему. Все эти, на первый взгляд, мелочи в то время носили принципиальный характер, и от их соблюдения или игнорирования мог зависеть успех всей миссии. Хастфер, вероятно, был прав в том, чтобы не показывать Карлу ХI упомянутый документ и лишний раз не раздражать его напоминанием о нарушении собственных обещаний.

Граф Хастфер ехал вместе с Паткулем и Будбергом.

Карл ХI потребовал, чтобы генерал-губернатор лично присутствовал на предстоящих слушаниях дела о привилегиях лифляндского дворянства. 12 октября 1690 года корабль с лифляндским генерал-губернатором и депутацией ландтага на борту бросил якорь в виду Старого города. Депутацию в Стокгольме ждали и встречали с соблюдением всех протокольных правил. 15 октября Хастфер в своей коляске отвёз Паткуля и Будберга в королевский дворец, где депутаты вручили Карлу ХI свои полномочные грамоты. Аудиенция по установившейся традиции сводилась к заверениям неиссякаемой верности и послушания рыцарства своему королю и к обещанию последнего рассмотреть их просьбы «с милостью и благосклонностью».

Депутаты в первый раз видели своего короля. Перед ними появился человек некрупного телосложения со свисающими длинными неухоженными волосами, подчёркивающими и без того узкий лоб суверена. Длинный крючковатый нос, острый подбородок, несоразмерно полные и красные губы, «хромая» речь – даже на привычной для него церемонии король заикался – произвели на них довольно неприглядное впечатление. Но за заурядным внешним видом депутаты почувствовали железную волю абсолютного распорядителя и вершителя человеческих судеб.

Карл XI (1655—1697)

После аудиенции у короля депутация нанесла визит королеве-матери Хедвиг-Элеоноре, считавшейся патронессой Лифляндии. Свидание с королевой окажется для пока ещё ничего не подозревавшего Будберга весьма полезным – через пару лет Хедвиг-Элеонора спасёт ему жизнь. Ещё через два дня депутация получила аудиенцию у её внука – восьмилетнего принца Карла. Это была единственная встреча Паткуля с будущим королём Швеции Карлом ХII, который через 17 лет, исполняя волю отца, отдаст приказ послать депутата на жестокую смерть.

Церемонии закончились, но к делу ещё не приступали. У депутации началась утомительная борьба по «перетягиванию каната» с Хастфером по поводу выдачи ей того самого злополучного документа – резолюции короля от 1678 года, который генерал-губернатор перед отъездом из Риги изъял из комплекта документации. Эта «тягомотина» тянулась до декабря, пока, наконец, в Сенате в присутствии короля не начались собственно слушания дела лифляндских дворян.

Королевский советник Томас Пулюс[15] и секретарь-архивист Лейонмарк, назначенные Стокгольмом в качестве главных экспертов по ходатайству лифляндцев, как и следовало ожидать, были хорошо проинформированы об аргументации депутатов и в первую очередь направили свои атаки на самый главный и важный документ всего дела – на письмо польского короля о привилегиях. Впрочем, сначала атмосфера на заседании не предвещала ничего подозрительного: король и члены Сената были настроены благодушно и встретили депутацию приветливо, но за внешней приветливостью и дружелюбием скрывались лицемерие и неприятие. Уже на первом заседании неожиданно поднялся один из сенаторов и заявил, что нужно «заслушать мнение генерал-губернатора Лифляндии». В зале повисла тягостная тишина, но потом раздался голос короля, повелевавшего графу Хастферу изложить свои взгляды на дело. Хастфер, верный пёс своего хозяина, благодаря ему поднявшийся из своего эстонского небытия и возведенный в графское достоинство, как и ожидалось, выступил вразрез с позицией ландтага и озвучил позицию центральных властей, которая сводилась к следующим пяти пунктам:

– оригинал письма отсутствует[16];

– привилегии парафированы лишь королём, подтверждение со стороны польского сейма отсутствует;

– печатью польского государства письмо не скреплено;

– преемники польского короля Сигизмунда Августа – Стефан Баторий и Сигизмунд III – гарантии не подтверждали;

– шведский король Густав II Адольф в своё время высказывал сомнения относительно срока действий гарантий и просил лифляндцев представить ему документ, но лифляндцы этого не сделали.

Защиту позиции лифляндского ландтага осуществлял в основном Паткуль, Будберг вёл себя пассивно. Недаром президент редукционной комиссии Стенбок якобы как-то сказал Карлу XI, что «с Паткулем середины быть не должно: с ним надо либо сразу покончить и отрубить голову, либо произвести его в полковники и дать полк». Паткуль составил обстоятельную ответную записку, в которой по пунктам отвечал на выступление генерал-губернатора. Ландтаг недаром доверил своё дело этому человеку – Паткуль защищался смело, грамотно и отчаянно. По первому пункту возразить было нечего, но по всем остальным он дал аргументированный и решительный отпор.

Комментируя второй пункт правительственных возражений, Паткуль сделал довольно неосторожное заявление, вызвавшее в зале лёгкий шок и раздражение короля. Он сказал, что Лифляндия в 1561 году отдалась в личное подданство польскому королю как литовскому великому князю, потому что формального союза у Польши с Литвой в то время ещё не было. Таким образом, Лифляндия не вступала в юридически полноценный союз с польским государством, а всего лишь вошла в личный союз с литовским князем. Это было дерзким заявлением, потому что из него вытекал вывод о том, что и с Швецией Лифляндия тоже находилась всего лишь в личном союзе с королём, но не с шведским государством.

Последствием выступления Паткуля оказалась неожиданная болезнь Будберга. Паткуль продолжал в одиночку отстаивать интересы своих собратьев по классу, но никакие его уловки и широкие познания в юриспруденции и истории помочь не могли. Стокгольм с самого начала был настроен на негативное решение, редукция была решённым делом, и никому не было по силам что-либо изменить в планах короля. Потом было ещё заседание Сената от 15 декабря, встреча с Карлом XI, на которой Паткуль передал своему суверену записку с юридическими выкладками и король недовольно заметил, что лифляндские дворяне требуют теперь от него больших прав, нежели чем они получили от Сигизмунда Августа. По словам Паткуля, содержащимся в его отчёте ландтагу, Карл XI якобы выказал на этой встрече предрасположенность к благоприятному рассмотрению записки, но скорее всего лицемерил, как это часто делает большое начальство для поддержания имиджа благотворителя: обнадёживает клиента, а подчинённым даёт команду «отказать».

19 декабря королевский секретарь Карл Пипер, будущий министр Карла XII, скоро объявил, что запиской король не удовлетворён и требует подать ему подробную дедукцию. Дедукция была составлена и передана Хастферу. В этом документе Паткуль допустил – то ли намеренно, то ли нечаянно – выражение, снова пришедшееся не по нраву стокгольмским чинам. Он писал, что, поскольку польский король Сигизмунд III в своё время не сдержал своего обещания по отношению к лифляндскому дворянству, «лифляндцы с полным основанием перед лицом господа Бога и всего мира отказались хранить ему верность и отдались в подданство Карлу IX». Хастфер потребовал от депутатов убрать этот пассаж из дедукции, усмотрев в нём скрытую угрозу королю Карлу XI: ведь и он не сдержал своих обещаний лифляндцам! Паткуль то ли намеренно, то ли в самом деле заболел и временно устранился от дела, сумев-таки убедить Будберга сдать в королевскую канцелярию дедукцию без всяких изменений. Что барон Будберг 30 декабря добросовестно исполнил.

24 января нового 1691 года последовал ответ королевских экспертов, а 28 января от депутатов потребовали новую объяснительную записку, и так всё продолжалось до конца февраля: записки, меморандумы, реплики, суплики, дублики, дедукции, аудиенции… Переписка с королевскими экспертами замерла на той стадии, когда депутаты подготовили очередную дедукцию и хотели её уже передать по назначению, как им объявили, что рассмотрение дела закончено.

Между тем в Стокгольме и во всём мире наступило лето 1691 года.

Поскольку гарантийное письмо Сигизмунда Августа было признано недействительным, Паткуль и Будберг решили подать королю просьбу ограничить редукцию временем нахождения Лифляндии под властью Швеции. Самому Хастферу идея апеллировать к милости короля, раз письмо оказалось фикцией, очень понравилась. Карл XI передал прошение в редукционную комиссию, а её президент Стенбок отсоветовал монарху принимать вообще какое бы то ни было решение по нему. Но Паткуль всё ещё был полон оптимизма.

В середине июня до депутатов неожиданно довели приказ Карла XI незамедлительно явиться к нему во дворец. От своих друзей бароны узнали, что сразу после аудиенции король собирается в длительную инспекционную поездку по стране. Это означало, что переговорам пришёл конец. Уж не специально ли редукционная комиссия назначила объявление окончательного приговора по делу на последние часы королевской аудиенции?

18 июня в два часа пополудни Паткуль и Будберг с бьющимся от волнения сердцем входят в ворота королевского дворца. В приёмной короля их встречает толстяк Пипер, в руке он держит документ редукционной комиссии. Их взгляды прикованы к этому листу бумаги, и они почти не слышат, как Пипер что-то бубнит про «королевскую милость, которую рыцарство с избытком могло почувствовать на себе»: этими пустыми фразами у них до отказа были забиты уши. Наконец Пипер выпускает бумагу из рук и передаёт её депутатам.

Паткуль с Будбергом не успевают даже пробежать по ней самым беглым взглядом, как Пипер открывает дверь в кабинет короля и приглашает войти. Смятенные депутаты входят, кланяются, лепечут слова преданности монарху, но слов благодарности не находят: они ещё не знают, что содержится в только что полученном от Пипера приговоре. Карл XI заверяет их в своей безграничной милости и желает им благополучного возвращения на родину. И милостиво отпускает. Сценарий выпровождения лифляндцев из Швеции искусно выполнен.

Внутренне опустошённые и ошеломлённые, они выходят из кабинета и ищут укромный уголок, чтобы уединиться и спокойно прочитать вердикт комиссии. Они не верят собственным глазам: все пункты ходатайства комиссией отклонены. Миссия не удалась. Но Паткуль ни за что не хочет смириться с поражением. Он говорит – нет, он кричит Будбергу, чтобы тот отправлялся на корабль, отплывавший в Ригу, а он сам без полномочий и верительных грамот последует за королём.

В июле Будберг уплыл из Стокгольма, а Паткуль, вспользовавшись услугами знакомого генерал-майора Меллина, получил разрешение следовать за королём и выехал из Стокгольма, чтобы попытаться добиться ещё одной аудиенции у Карла XI и склонить его в пользу хотя бы частично благоприятного для лифляндцев решения. В городе Эребру он догнал Карла XI, где тот инспектировал лейб-гвардию, и только ему одному понятным способом сумел добиться свидания с потентатом. Потом, через неделю, в городе Вэнерсборге была ещё одна аудиенция, а в Гётеборге король сам позвал Паткуля к себе и имел с ним «задушевную» беседу. Паткуль в ярких красках описывал бедственное положение лифляндского рыцарства, а Карл XI слушал, улыбался, вздыхал, просил не падать духом, терпеть, заверял в своей монаршей милости, давал обещание вернуться к ходатайству лифляндцев сразу по прибытии в Стокгольм…

В Стокгольме Паткуль обратился в канцелярию короля, но там от него потребовали верительную грамоту или полномочия от ландтага. Он обратился за помощью в Ригу, но Хастфер приказал Соопу не предпринимать никаких шагов до тех пор, пока оба депутаты не вернутся домой. В сентябре Паткуль с трудом добивается аудиенции у короля и продолжает свои увещевания. Король высказывает удивление тем, что лифляндские бароны бедствуют: по его понятиям, у них достаточно и земли, и средств для достойного проживания. Паткуль снова пускается в объяснения, Карл XI сочувствует, вздыхает, обещает…

Наконец к ноябрю королевский советник Юлленстольпе, негласный покровитель Паткуля, советует ему подать королю письмо с просьбой о «проявлении монаршей милости». 19 ноября письмо передаётся Паткулем в канцелярию короля, и король снова принимает Паткуля. Он милостиво беседует с ним, объясняя причины редукции, государственную необходимость её проведения, разъясняя бедственное положение страны, указывая на то, что Лифляндия – не единственная провинция, на которую распространилась редукция. Король говорит, что высоко ценит своих лифляндцев, он им доверяет свои полки, многие служат даже в лейб-гвардии. Но Паткуль, согласно его собственному рассказу, непреклонен и резоны короля не слушает. Он продолжает твердить о своём: о бедственном положении дворян, о возможной их эмиграции в другие страны, об исключительном правовом положении рыцарства, не подвластному сословиям других стран. И тут Карл XI не выдерживает, перебивает Паткуля и кричит:

– Всё! Достаточно! Мы в Швеции уже приняли решение о Лифляндии! Вы смеете обвинять шведские сословия в некомпетентных действиях?

Паткуль на это восклицание ответил якобы утвердительно и стал объяснять Карлу XI, какой вред будет нанесён шведскому королевству, если в Лифляндии будет проведена редукция.

Не исключено, что Паткуль слегка приукрашивает свой рассказ некоторыми деталями, но вызывает удивление сам факт его неоднократных встреч с королём. Неужели и Карл XI попал под влияние этого строптивого и упрямого лифляндца? Во всяком случае, создаётся впечатление, что король по достоинству оценил личность Паткуля и почувствовал в нём достойного для себя противника. Он счёл, вероятно, за лучшее не озлоблять этого лифляндского барона, не отталкивать от себя, а усыпить его агрессивность, задушить в мягких объятиях.

Как бы то ни было, рассказывает Паткуль, аудиенция заканчивается мирно, король вновь высказывает понимание к нуждам своих лифляндских подданных, многозначительно просит Паткуля докладывать ему о них в письменном виде и отпускает восвояси.

Король потом выступит с опровержениями этой версии беседы и заявит, что «ничего подобного во время беседы с Паткулем он не говорил». Современные шведские историки докажут, что король, мягко говоря, снова искажает истину. Нет, беседа такая была, и велась она именно в том направлении, о котором в своём подробном отчёте ландтагу написал Паткуль: король дал понять, что готов рассмотреть новые предложения лифляндцев относительно размеров редукции.

Паткуль не без оптимизма покидает кабинет короля, полагая, что ещё не всё потеряно и что существует возможность ещё одного обращения к королю. С этими чувствами он в конце ноября покидает Стокгольм и через Финляндию и Ингерманландию в конце декабря прибывает в Ригу.

Мятежный лифляндец

Встаёт вопрос: верил ли Паткуль в то, что король на последней встрече действительно подал надежду на благоприятное завершение тяжбы по вопросу редукции или он всё это придумал, чтобы закрутить пружину противостояния с такой силой, чтобы у недовольных, но нерешительных баронов уже не было поползновений к отступлению? Думается, что барон, после конфронтации с правительственными чиновниками, после многочисленных, но пустых обещаний короля, не будучи по своей природе слишком доверчивым, вряд ли оказался таким наивным, чтобы верить словам монарха. Все дальнейшие действия Паткуля указывают на то, что из Швеции он вернулся с вполне обдуманным планом действий, рассчитанным на продолжение конфронтации со Стокгольмом: подвигнуть баронов на решительные действия и поставить королевскую власть перед свершившимся фактом. А там будь что будет!

В Риге капитан Паткуль немедленно приступил к службе в полку и подготовке нового ландтага. Как ни странно, совет Риги не напоминает ему ни малейшим намёком о судебном преследовании. Уж не поступило ли указание Хастфера оставить Паткуля в покое? Возможно, но Паткулю думать об этом недосуг, его обуревают новые дерзкие идеи, которыми он должен воспламенить баронов.

В январе 1692 года депутаты обратились к генерал-губернатору Хастферу с ходатайством разрешить провести внеочередной съезд. Согласно О. Шёгрену, дворянство в качестве предлога для созыва съезда использовали подготовку к мероприятиям по укреплению крепостных сооружений вокруг Риги. Хастфер в этот момент находился в Голландии и дал указание своему заместителю Соопу дать разрешение на проведение не обычного ландтага, а т.н. конвента. Бароны не возражали – конвент так конвент, и 11 марта 1692 года собрались на свой конвент в г. Вендене – пожалуй, самый важный и чреватый самыми драматическими последствиями форум лифляндского рыцарства в семнадцатом веке.

В центре внимания конвента был сам Паткуль и его реляция о переговорах в Стокгольме. Реляция была зачитана секретарём и выслушана с большим интересом. Несмотря на отсутствие положительных результатов в работе депутатской миссии, ландмаршал Лауэнштайн выразил Паткулю и Будбергу благодарность за их усердие и последовательное отстаивание интересов отечества перед королём. То, что барон фон Лауэенштайн идентифицировал отечество с одним лишь рыцарством и не включал в это понятие крестьянство, клир и купечество, разумелось само собой.

Окрылённый всеобщим вниманием, Паткуль на этом же заседании предложил присутствующим проект повестки дня конвента, состоящий из 26 пунктов – т.н. deliberanda. Делиберанда Паткуля, оформленная в виде меморандума, определила весь ход дальнейший работы конвента и вошла в историю шведско-лифляндских отношений как своеобразная революционная конституция Лифляндии, направленная на усиление самостоятельности провинции и ослабление центральной шведской власти. Она, по замыслу Паткуля, должна была составной частью войти в новое обращение рыцарства к королю с изложением его насущных нужд и просьбой в помощи. Ведь Паткуль заверил членов конвента о том, что соответствующая договорённость с королём достигнута им на последней встрече в ноябре прошлого года. Возражений среди возбуждённых и воодушевлённых баронов на конвенте не нашлось. Все поддержали предложение Паткуля и поручили ему выработать текст нового обращения к Карлу XI.

К чему же сводилась делиберанда Паткуля?

Во-первых, она предлагала, чтобы расквартирование воинских частей в Лифляндии осуществлялось только при согласии рыцарства.

Во-вторых, выражался протест против новой ревизии размеров гака, из-за которой помещики несли большие убытки.

Затем делиберанда выступала против того, чтобы синдикус (глава городского управления) Риги являлся одновременно лифляндским ландратом, ибо нынешний его статус противоречил рыцарским привилегиям. И вообще Паткуль считал необходимым уточнить статус всех должностных лиц Риги и представителей офицерского корпуса. Советники городского самоуправления Риги давно спорили с баронами о том, что они, отцы города, по своему положению выше баронских ландратов. Нашло отклик и поддержку предложение об исключении из списков дворянства всех «пришлых» (читай: шведских), не имевших лифляндских корней родов, и о прекращении практики предоставления лифляндского дворянства «худым» людям.

Но самым важным пунктом в документе было предложение об учреждении в Риге постоянного комитета, составленного из ландратов, призванного участвовать в управлении провинцией наравне с генерал-губернатором. Как выразился О. Шёгрен, этот пункт делиберанды ставил рыцарство не под генерал-губернатора, а рядом с ним. Паткуль ссылался на старую практику, когда представители лифляндского дворянства время от времени помогали шведским властям в управлении страной. Этот пункт вызовет потом наибольшее возмущение у шведов – особенно если учесть, что король уже издал указ об уменьшении в провинции числа функционирующих ландратов с 12 до 6.

В состав постоянного комитета вошли ландмаршал Штрайф фон Лауэнштайн, подполковник Волльмар Антон фон Шлиппенбах, будущий знаменитый полководец Карла XII, который в 1701—1708 г.г. будет оборонять от войск царя Петра Лифляндию и который потом перейдёт на русскую службу, будучи взятым в плен, Паткуль и барон Альбрехт фон Менгден. Уже 17 марта для них была составлена «конституция» – инструкция о правах и обязанностях, и комитет приступил к своей работе.

Согласно делиберанде, генерал-губернатору предлагалось по всем королевским указам и распоряжениям советоваться с рыцарством. Сложилось, по мнению Паткуля, неприемлемое положение, когда Стокгольм осуществляет в провинции какие-то мероприятия, даже не посоветовавшись с местными представителями. По мнению рыцарства, было бы также полезным расширить полномочия вице-губернатора, который мог бы решать дела в отсутствие генерал-губернатора.

Остальные пункты делибернады касались денежной реформы, оказания помощи пострадавшим от редукции, пожаров и засухи, призрения военных инвалидов и т. п. Характерно, что делиберанда Паткуля стала претворяться в жизнь незамедлительно. Сразу после проведения конвента от друга и единомышленника Паткуля майора фон Лёвенвольде поступило донесение о том, что в одном приходе шведско-финский священник по незнанию немецкого языка отправляет службу на одном шведском. Конвент взял пастора на заметку, чтобы принять в отношении него соотвествующие меры.

Меморандум Паткуля прошёл на «ура», и конвент поручил ему составить новое прошение на имя Карла XI. В ходе конвента Паткуль стал не только одним из главных деятелей лифляндского рыцарства, но и его единственным лидером. Спрашивается: чего хотел Паткуль, подстрекая конвент к непослушанию стокгольмским властям? Понятное дело, что неискушённые в дипломатических делах бароны, доведенные до отчаяния редукцией, не имея понятия, что представляет собой король Карл XI, проявляли своё спонтанное недовольство и с энтузиазмом поддержали лозунги Паткуля. Но ведь сам-то Паткуль прекрасно знал, что Стокгольм никогда не примирится с тем, чтобы предоставить рыцарству те права и привилегии, на которые оно претендовало в делиберанде. Вероятно, он надеялся, что перед лицом массированного сопротивления редукции Стокгольм всё-таки предпочтёт пойти на попятную.

Вице-губернатор Сооп, присутствоваший на конвенте, несмотря на свою ограниченность, всё-таки почувствовал неладное и о выборе постоянного комитета из четырёх баронов сообщил в Стокгольм. О деталях он проинформироваться не удосужился, поэтому он о т.н. конституции для ландратов королю ничего не написал. Полное представление о том, что произошло на конвенте в Вендене, Сооп получит лишь два месяца спустя, после учинённой ему из Стокгольма головомойки. Тогда он поторопится доложить обо всём в Центр, но этот «недосмотр» всё равно потом ему поставят в вину и уволят с должности.

Обращение к королю было выдержано в чётких, сильных и дерзких выражениях. Паткуль не жалел красок при описании бедственного положения дворян, доведенных редукцией до крайности: долги, высокая аренда за право пользоваться отчуждённой землёй, голод в отдельных уголках провинции, случаи самоубийства среди помещиков, бегство крепостных за границу, – обо всём этом Паткуль писал живым и образным языком, не стесняясь в выражениях. Если бы у рыцарства был выбор между этими мрачными временами и тяжёлой войной, то они бы предпочли такому миру войну. «Истинное положение в стране Вашему Величеству не известно», – продолжал он, – «потому что некоторыми лицами оно лживо представлено Вам как спокойное и счастливое». Это был крупный камень в огород графа Хастфера, и конечно же, такой выпад автору записки должен был обойтись дорого. Прошение королю подписали ландмаршал и члены комитета из шести ландратов. Прежде чем попасть в руки к королю, текст прошения был отпечатан в типографии и распространён среди публики в Лифляндии и самой Швеции. Это был неслыханный выпад против всей шведской власти, он был расценен как оскорбление короля, как звук трубы, призывавшей к бунту. Карл ХI рвал и метал и требовал немедленного следствия по поводу венденского конвента, розыска зачинщиков и их примерного наказания.

Э. Сооп, получивший этот приказ короля, особого рвения для его исполнения не проявил. Он пригласил к себе асессора Штернфельда, зачитывавшего текст «конституции» на конвенте, но тот заявил, что автора документа он не знает. Ландмаршал и ландраты, чувствуя опасность репрессалий, тоже сказались незнающими. А Паткулю, исполнявшему к этому времени обязанности директора канцелярии рыцарства, «вообще было ничего не известно». На этом расследование застопорилось. Не исключено, что вице-губернатор сочувствовал делу рыцарства и, ссылаясь на свои ограниченные права и обязанности, проявлял намеренную пассивность, хотя верно и то, что его нераспорядительность, медлительность и безынициативность являлись общеизвестным фактом.

А в ноябре из Роттердама прибыл Хастфер, и тут началось!

У него ни минуты не было сомнения в том, кто стоял за событиями в Вендене и кто был автором «возмутительного» обращения к монарху. Соопу надо было устроить хорошенькую головомойку, Паткуля – немедленно изолировать и убрать из Риги! Хастфер издал распоряжение перевести капитана в гарнизон в Кокенхусене. Паткуль, сказавшись больным, в Кокенхусен не поехал и отсиживался дома. Тогда Хастфер, заручившись указом Карла ХI, приказал перевести Паткуля в полк, расквартированный в Финляндии. Приказ о переводе в Финляндию Паткуль попытался было парировать прошением об увольнении с военной службы вообще, но встретил издевательскую улыбку Хастфера и разъяснение по поводу того, что капитан больше не служит в рижском полку, а потому прошение об отставке следует подавать по месту новой службы.

Но Паткуль так и не уехал в Обо (Турку), где его ждала всё та же капитанская должность командира роты, и попытка Хастфера отделить офицера от взбунтовавшегося рыцарства, снова сорвалась. Вездесущий лифляндец уже успел когда-то положить на наковальню ещё один кусок горячего железа, и теперь молот застучал. Как раз в это время под председательством Соопа начались заседания трибунала над грубым и жестоким в обращении со своими подчинёнными подполковником Хельмерсеном, командиром полка, в котором до сих пор служил Паткуль. Согласно правилам, требовалось его присутствие в Риге как одного из пяти жалобщиков, пострадавших от Хельмерсена.

Военный суд над Хельмерсеном под председательством Соопа трудился не спеша, и тогда в дело вмешался сам граф Хастфер. Генерал-губернатор обрушил на Паткуля град ругательств и пообещал капитану быструю и жестокую расправу. На первое заседание суда Паткуль не явился, а на второе прислал записку, в которой просил о выдаче ему охранной грамоты, поскольку опасается за свою безопасность. Разозлённый генерал-губернатор послал на квартиру курьера с приказом привести Паткуля в суд. Но когда курьер появился на Большой Песочной улице в дом Линденшерны (Линденштерна), то встретил лишь слугу строптивого капитана. Где же господин? Этого слуга не знает. Ему лишь известно, что в семь часов утра он куда-то отъехал и больше не возвращался. Позже выяснилось, что Паткуль нашёл убежище у своего двоюродного брата Готтхарда Вильгельма фон Фитингхофа в имении Эрвален, расположенном в соседней Курляндии. Курляндский герцог был вассалом польского короля, и там рука Хастфера его уже не доставала.

Трибунал над Хельмерсеном закончился в июле 1693 года строгим приговором в отношении жалобщиков. Их приговорили к 6 месяцам тюрьмы, потере трёхмесячного жалования, а Паткуля ещё обязали сделать прилюдное покаяние и выплатить 100 далеров штрафа. После бегства Паткуля в Курляндию остальных четырёх капитанов приговорили к смертной казни, но потом помиловали.

Графу Якобу Йохану Хастферу некогда было «горевать» об улизнувшем от наказания бунтовщике Паткуле – король поставил перед ним трудную задачу созвать ландтаг, «внушить рыцарству, что недостаточно было в сильных выражениях изливать жалобы на своё бедственное положение; им следовало подтвердить свои слова доказательствами», а также выявить автора поданного ему прошения. Утверждение Паткуля о том, что Карл ХI плохо представлял себе ситуацию в Лифляндии, было всё-таки верным: король никак не предполагал, что оппозиция по вопросу редукции охватила практически всё дворянство.

Граф Хастфер начал с выполнения последней части приказания. Он устроил перекрёстный допрос асессору Шульцу, бывшему секретарю ландтага, действующему секретарю Штернфельду и бухгалтеру Ребергу и выбил из них показания, которые отнюдь не явились для него сюрпризом. Теперь можно было приступать к «промывке мозгов» у заблудшего дворянства, благо Паткуль был в бегах и уже не мог оказывать на них тлетворное влияние. «Милосердный господь Бог так распорядился, что человек устранился сам без всяких на то причин», – писал он королю о Паткуле.

Но и проницательный Хастфер ошибался: и в отсутствие Паткуля наставить баронов на «путь истинный» оказалось не так просто. В сентябре 1693 года в Риге состоялся их съезд, на котором присутствующих ознакомили с письмом генерал-губернатора. Текст письма информировал о недовольстве короля последним их прошением и о его приказании подписавшим его барону Круншерна и ландратам Фитингхофу и Будбергу явиться в Стокгольм для объяснений.

Письмо вызвало у участников съезда чувства сильного недоумения и возмущения. Все разъехались по своим домам и бурно обсуждали послание короля. Настроение у всех было отнюдь не примирительное. Когда съезд некоторое время спустя возобновил свою работу, то группа депутатов от округа Венден предложили ещё раз зачитать принятое на конвенте прошение на имя Карла ХI. Текст пункт за пунктом был зачитан с трибуны, в то время как участники съезда единогласно подтверждали их правоту. Съезд единогласно признал правильность аргументации своего обращения к королю и ни на йоту не отступил от своих требований[17]. Выступающие на съезде говорили, что они в любой момент могут представить королю необходимые доказательства своей правоты. После голосования вопроса съезд принял решение направить королю ещё одно прошение и ещё раз разъяснить ему своё отчаянное положение.

Последующее обращение Хастфера к ландмаршалу и ландратам с просьбой выдать ему документы Венденского конвента только подлили масла в огонь. Ландмаршал Г. К. Унгерн-Штернберг и ландраты ответили, что без согласия съезда удовлетворить эту просьбу не могут. У рядовых баронов это обращение генерал-губернатора вызвало бурю возмущения: такого от них не требовал ещё ни один правитель! Дважды генерал-губернатор посылал в зал своего курьера, и дважды ландтаг давал негативный ответ.

Ландтаг заканчивал свою работу и готовился передать Хастферу своё обращение к королю. В самый последний момент в зале появился запыхавшийся посланец Хастфера и сообщил, что по указанию генерал-губернатора съезд объявляется распущенным, а любые собрания баронов запрещаются. Хастфер не скрывал, что в ответ на несговорчивость и строптивость рыцарства он пошёл на явное нарушение правил игры. Съезд пребывал в полном смятении – удар Хастфера достиг своей цели. Никто не возразил, что Хастфер грубо нарушил конституцию Лифляндии и права дворянства. Участники ландтага решили только, прежде чем разойтись по домам, составить на имя Хастфера объяснительную записку, чтобы потом отнести её в генерал-губернаторский дворец. Составив черновик записки, бароны попросили писцов переписать её начисто и передать в руки Хастферу, после чего с чувством исполненного долга удалились на обед.

Хастфер принял секретаря ландтага и начал было читать текст объяснительной записки, как вдруг прервал чтение и вернул документ секретарю.

– Съезд распущен, – заявил он изумлённому чиновнику, – а потому нет никакой надобности заниматься его делами.

«Тем самым весь шум прекратился, и их неистовство уже больше никогда не повторится в будущем», — написал граф королю спустя несколько дней после роспуска ландтага. И оказался прав: баронская оппозиция была сломлена и замолчала. Ей явно не хватало лидера типа Паткуля. Воодушевление иссякло, пар возмущения вышел, перед глазами замаячил жупел тюрьмы, королевского прокурора и даже, возможно, палача с топором.

Впрочем, опасения баронов были не напрасны. Хастфер не терял времени и наносил оппозиции один удар за другим. Карл ХI проигнорировал прошение рижского ландтага и напомнил о «подписантах» возмутительного венденского документа: они должны немедленно предстать перед стокгольмскими властями и дать свои объяснения. К указанным выше четырём лицам в список подозрительных попали Паткуль, барон Менгден, секретарь Ройтц и будущий герой Северной войны «пылкий Шлиппенбах».

Приглашение в Стокгольм застигло Паткуля 27 ноября 1693 года в Эрвалене. Поразмыслив, он решил подчиниться королевской воле, но поставил своё условие: он поедет в Стокгольм только при наличии охранной грамоты короля. Охранная грамота была выдана и привезена в Эрвален в апреле следующего 1694 года. В ней гарантировались беспрепятственный въезд Паткуля в Швецию, свободное выступление на суде и ожидание приговора. В том случае, утверждалось в письме, если дело примет такой ход, который будет несовместим с его дальнейшим пребыванием в стране, Паткулю обещался свободный выезд из Швеции к месту его безопасного пребывания. Выходило, что если суд осудит Паткуля и назначит ему наказание, то королевские власти ничего не имели против того, чтобы виновный ушёл от этого наказания. Это странное положение, однако, не смутило Паткуля, и он отправился в путь.

Гарантийный срок письма ограничивался двумя неделями с момента пересечения шведской границы. Знал ли об этом Паткуль? А если знал, то на что надеялся? На то, что суд уложится в эти две недели или на то, что, несмотря ни на что, ему удастся уехать из Швеции? Зная Паткуля, мы не можем себе представить, чтобы он, выезжая в Стокгольм, соответствующим образом не подстраховался. Не исключено, что у него там имелись влиятельные друзья (граф Юлленстольпе был одним из них) и многочисленные, пусть дальние, родственники, также носившие фамилию Паткуль.

По пути Паткуль заехал в Ригу и принял соответствующие меры безопасности: он забрал у Линденштернов все свои бумаги, часть их перевёз на хутор Вайдау, а другую часть поручил Гертруде Линденштерн спрятать их у своих надёжных друзей. Расставание с любимой девушкой было нелёгким, судьбе было дано распорядиться так, что увидеться им придётся через много лет, когда Гертруда выйдет замуж за другого, за секретаря курляндской герцогини Альбрехта фон дер Лита. Паткуль окажется изгнанником шведского короля, а фон дер Лит станет его доверенным лицом, одним из надёжнейших сторонников и дипломатическим агентом русского царя.

…В Стокгольме Паткуль появился в конце мая и выяснил, что лифляндскими «бунтовщиками» будет заниматься комиссия из 12 членов во главе с самим графом Бенгтом Оксеншерна, президентом королевской канцелярии и что его дело как предводителя баронов, главного бунтовщика и инициатора нанесения личного оскорбления королю Швеции выделено в отдельное производство. В список «обид шведскому государству» комиссия не забыла внести его прегрешения перед армией и жалобу на командира полка Хельмерсена.

Граф Бенгт Габриельсон Оксеншерна