Чего мужчины не знают

Дросте отпустил молодого человека. У него было такое чувство, словно процесс Руппов будет продолжаться вот таким же точно образом вечно. Он нагнулся к Штейнеру и спросил вполголоса:

– Перейдем мы сегодня к показаниям экспертов или отложим до завтра?

– Я вполне удовлетворен на сегодня, – ответил Штейнер насмешливым тоном старого студента.

Из шести присяжных двое, казалось, спали. Дросте отпустил детей Рупп, и они ушли в сопровождении надзирательницы со строгим и мужеподобным лицом. На скамье свидетелей было всего три человека, оставленных еще Дросте. Они сидели в напряженных позах, которые принимают люди, знающие, что за ними наблюдают. Все выглядели усталыми, за исключением вечно жизнерадостного Руппа. Он положил руку с квадратными пальцами на плечо защитника и с улыбкой шептал ему что-то на ухо. Внезапно Бруне, защитник фрау Рупп, поднялся и начал говорить.

– Прекрасно, – начал он взволнованно теребя свои очки. – Прекрасно. Вполне возможно, что нам так и не удастся установить, был ли яд уже в доме, или он был куплен утром шестнадцатого октября. Но, господин судья и господа присяжные заседатели, даже если он и был куплен только тогда, устанавливает ли это наличие предумышленного убийства? Нет, говорю, я, сто раз нет! Перед нами мать и жена, ожидающая появления ребенка, переутомленная, тяжело работающая женщина. В течение тридцати двух часов она не спала, мы слышали об этом из ее собственных уст и это показание подтвердили также соседи. Милостивые государи и милостивые государыни, входящие в состав присяжных заседателей, находится ли человек, не спавший тридцать два часа подряд, в нормальном умственном состоянии? Может ли он отвечать за свои поступки? К несчастью, невыносимо тяжелые условия, в которых приходится жить рабочему классу, недостаточно принимаются во внимание, и я…

Сперва Дросте слушал его с раздражением и удивлением. Бруне не только весьма вольно обращался с фактами, но и стремился осветить их с совершенно определенной точки зрения, и его намерения были совершенно очевидны. Ораторский стиль Бруне показался Дросте, с его тонкой чувствительной организацией и впечатлительностью совершенно невыносимым. Он почувствовал, как у него начинает стучать в висках.

– Не прибережет ли уважаемый защитник эти ценные замечания для своей заключительной речи? – резко прервал он.

Теперь он уже охрип настолько, что каркал как ворон и на этих словах его голос сорвался. В зале раздался смех, и Дросте не знал, вызвал ли этот смех защитник или он сам? Он быстро схватился за графин и налил себе стакан воды. Вода выглядела как касторка, и у нее был такой-же вкус. Бруне начал возражать, и Дросте готов был ответить, когда вдруг переменил мнение.

– Когда господин защитник закончит, я хотел бы допросить обвиняемого Руппа.

Бруне сразу замолчал и сел. Смех возобновился. Дросте оглядел зал. Места для публики поредели. Он многое бы дал за то, чтобы знать, была ли там Марианна, но он напрасно искал взглядом ее шапочку. Обычно на Maрианне была шапочка, не похожая на другие головные уборы, – огненно красный флаг, сигнал о ее присутствии.

– Мы уже слышали о том, что фрау Рупп не могла выспаться в течение тридцати двух часов перед покупкой яда, – начал он. – Она должна была ухаживать за больной и жаловавшейся на боли свекровью. Почему обвиняемый не позаботился о том чтобы его жена могла отдохнуть? Что вы делали ночью? Почему вы не сменили жену?

Рупп встал и устремил взгляд на фрау Будекер. Когда он усиленно думал о чем-нибудь, его уши начинали шевелиться вверх и вниз.

– Меня не было дома, – ответил он наконец.

– Не в ту ночь, когда умерла ваша мать а раньше, все предыдущие ночи. Где вы были?

Уши Руппа шевелились вверх и вниз.

– Я был у приятеля, – ответил он.

Фрау Рупп сделала движение, как бы желая заговорить.

– Фрау Рупп, – вызвал Дросте.

Фрау Рупп встала, сложив руки под животом, как бы поддерживая его и сказала тихим голосом.

– Будьте добры… мой муж ночевал у приятеля. Он каждую неделю ходил в рабочие садики на Грюне Вейде. Он помогал приятелю в огороде и получал за это овощи и яйца.

– Как зовут этого приятеля?

– Брезит, – ответил Рупп. – Тозеф Брезит. Мы копали картошку, и я принес с собой несколько фунтов. А когда я вернулся домой, Несчастье уже случилось…

– Хорошо, – сказал Дросте. Завтра мы вызовем Тозефа Брезита для дачи показаний.

– Будьте добры… – сказала фрау Рупп.

Она снова села на место, с удовлетворением глядя себе на руку. В тот же момент Рупп поднял руку, как школьник. И снова Дросте уловил мимолетное выражение страха, скользнувшее по красному лицу.

– Рупп говорит, что не уверен, живет ли еще Брезит там же, – заявил защитник.

– Хорошо, ответил Дросте. – Мы найдем его.

Он встал и объявил процесс отложенным до следующего дня. Лежавший перед ним лист бумаги был весь покрыт рисунками больших виноградных кистей – скверная привычка Дросте. Теперь он тут же записал адрес Брезита. У него была почти болезненно восприимчивая память на имена, цифры, телефонные номера, адреса.

Зал суда начал пустеть при неясном шаркании, покашливании и шорохе. Фрау Рупп, за которой следовала надзирательница, поплелась из зала, как терпеливая корова, возвращающаяся в свой хлев. Перед тем как выйти Рупп подтянул свои штаны характерным жестом шляющегося бездельника. Дросте провожал его взглядом. Он распорядился о том, чтобы была написана повестка о вызове в суд Брезита. Дожидаясь трамвая, он насвистывал хор пилигримов. Несмотря на усталость, он почувствовал новый прилив энергии. Он чувствовал, что этот Брезит прольет новый свет на дело. Трамвай был переполнен и судье пришлось протискаться на переднюю площадку, где он устало покачивался, держась за ремень. В горле у него горело, и он отбросил только что закуренную сигаретку. Он был рад, что возвращается домой.

Когда он вошел в квартиру, он не мог сразу найти Эвелину. В спальне, где ее обычно можно было найти в это время, свернувшейся как кошка на кровати, ее не было. С улыбкой он покопался в нагромождении коробок, принадлежностей для шитья и книгах, рассеянно взял цветок со столика около ее кровати и тут – же положил его обратно. Потом отправился в ванную, чтобы прополоскать горло. Он слышал рядом, в детской, голоса детей и охотно прошел бы к ним, если бы смел. Однако фрейлейн утверждала, что он приносит с собой из суда миллионы микробов, и без сомнения она была права. Пока что он доставил себе удовольствие прополоскать горло прохладным, успокаивающим полосканием, отдававшим анисом. Он виновато перестал булькать, когда Эвелина вошла в ванную, и попросил ее приготовить ингаляционный аппарат. Ему удалось в течение десяти минут не думать о процессе Рупп. Но по дороге в детскую он нашел в передней вечернюю газету. Развернув ее, он остановился и стоя прочел отчет об утреннем заседании, раздражаясь на неточности отчета. Когда он входил в детскую, он снова был одержим мыслями о фрау Рупп и Брезите.

– А вот и Курт! – с восторгом закричала Клерхен, протянув ручки.

Она была пристегнута ремнем в своем креслице, перед ней лежала груда кубиков, а вся ее рожица была вымазана малиновым соком.

– Добрый вечер, сударыня, – сказал Дросте пожимая липкую ручонку.

Она упорно называла его Куртом, не умея еще охватить всех сложных семейных отношений и будучи уверена, что ее отец является еще одним ребенком ее матери.

– А кого ты встретил, Курт? – спросила она, готовая вот-вот рассмеяться. Курт умел придумывать замечательные истории.

– Я встретил полицейского, не задумываясь ответил он. – Полицейского, большого как, дом, нет… он был немного выше дома… он мог смотреть прямо через крыши… Тут он замолчал: ему было трудно говорить, да он и не знал что сказать дальше.

Он подошел к Берхену и застенчиво поглядел на него. В общем он даже немного боялся этого младенца, выглядевшего таким хрупким и чуть-чуть неаппетитным. Клерхен барабанила по столику и хотела слышать продолжение истории высокого полицейского.

– Детям не следует рассказывать истории на ночь, это волнует их, – кисло заметила фрейлейн.

Дросте сдался. Он был утомлен и страшно голоден.

– До завтра, сударыня, – сказал он Клерхен и вышел.

Он нетерпеливо разгуливал по кабинету, слышал, как Вероника гремела горшками и кастрюлями, и проголодался еще больше, ожидая, пока Эвелина позовет его к столу. Он так хотел бы, чтобы ему не нужно было говорить. Собственно говоря, он надеялся найти здесь Марианну. Марианна всегда могла болтать. Когда Марианна входила в комнату, она вносила с собой струю свежего, бодрящего воздуха. Стоило ей пробыть несколько минут в комнате, как там становилось тепло, как будто она была маленькой жаркой печкой. Но сегодня вечером Марианны не было. Была среда и потому на ужин подали яичницу с селедкой, кушанье, которого Дросте не любил. Он так мало обращал внимания на еду, что никогда не признавался в этой нелюбви, но теперь ему казалось, что все мелкие косточки селедки останавливались у него в горле и заставляли его хрипеть еще больше. Из вежливости он все же ел и из вежливости же разговаривал. Он был рад, когда Эвелина очистила ему яблоко и погладила его по волосам. Когда она вышла из комнаты, чтобы приготовить ингаляционный аппарат, он поглядел ей вслед. У нее была очаровательнейшая фигура и походка легче, чем у женщин, которых он знал. И она всегда была нежна и приветлива. Вот и теперь, как очень часто, когда он глядел на Эвелину, он почувствовал себя виноватым перед ней. Он знал, что его профессия целиком отнимала все его время и от него оставалось немного для Эвелины. Ничего, что ему приходилось ходить в старых ботинках и есть среди дня лишь один бутерброд. Он чувствовал, что все-таки не может полностью отплатить жене за все, что дала ему она.

Он уселся перед струйкой пара, поднимавшегося к его ноздрям, и глубоко, с благодарностью, начал вдыхать его. «Глупо было вызвать этого Брезита», – подумал он. «Как будто у нас мало бесполезных свидетелей». Единственной причиной, заставившей его распорядиться о вызове Брезита, было то обстоятельство, что при упоминании о Брезите у Руппа зашевелились уши. На секунду Дросте увидел перед собой лицо Руппа, его голубые, доверчивые, стеклянистые глаза и почувствовал, что поступил правильно, вызвав Брезита. Прикрыв спиртовую лампочку колпачком, он вздохнул свободнее и удовлетвореннее. Теперь воздух пахнул хвоей и хорошо действовал на него. До этого он был полон сладковатого, удушливого запаха увядающих цветов, словно во время похорон.

Вечер проходил все лучше и лучше. По радио передавали Бетховена, нежную, уравновешенно веселую Пасторальную симфонию. Эвелина вернулась в комнату. Она вошла совсем тихо. Когда он поднял голову, она уже стояла рядом. Целую минуту он молча, в удивлении, смотрел на нее – она была так красива. Глядя на нее, он никак не мог решить, в чем собственно говоря она изменилась. Она не была подкрашена, как он подумал было в первую минуту, ее волосы были причесаны по прежнему, на ней было то же самое платье, которое она обычно носила… И в то же самое время ему казалось, что он долгое время совсем не видел ее, что живя с нею рядом, так близко, он забыл о том, как она в действительности выглядит. Она остановилась за его креслом, и он устало прислонился головой к ее груди. Он чувствовал, как в этой теплой груди бьется сердце, тихо и быстро, как сердце птицы. Он подавил улыбку.

«Милая маленькая женщина» – снисходительно подумал он… До брака у судьи было несколько связей, каких-нибудь четыре, пять, как у всякого среднего мужчины. Его роман с Марианной выходил из ряда обычных. Это была яркая вспышка страсти, в которой они колебались между ненавистью и дружбой. Она погасла так же неожиданно, как и вспыхнула. Дросте так и не мог установить, он ли оставил Марианну, или она его. После этого он встретил Эвелину и влюбился в ее серебристую нежность. Дросте резко разграничивал свои отношения с другими женщинами и с Эвелиной. Она казалась ему инструментом, на котором можно играть только тихо. Она была так вежлива, так отзывчива, так целомудрена и нетронута. Он сдерживался, ему казалось, что слишком страстное слово, слишком горячее прикосновение испугает ее и навсегда разделить их. Его супружеская жизнь была выдержана в нежных, бледных пастельных тонах. Дросте привык к этому и позабыл о том, что он знавал и более горячие цвета, вульгарные синие, красные и зеленые. Этот вечер был наполнен странным напряжением, висевшими в воздухе вибрациями, которые разносила музыка радио.

Подобные настроения стали у них редкостью – они были повенчаны, у них были дети. До, после и между их рождением у них бывали целые месяцы сдержанности и отдыха. Эвелина сидела на ручке кресла Дросте, и когда она прижалась к нему, ему показалось, что во всех точках его тела, которых она касается, бьется пульс. Это возбудило в нем нежное, ласковое чувство, скрывавшее свою силу. Он снова в удивлении посмотрел на Эвелину. Сама не зная того, она предлагала ему себя.

«Мышка, – ласково прошептал он, – мышка»… В эту ночь он был очень счастлив, счастливее, удовлетвореннее и свободнее, чем когда-либо до тех пор во время его супружеской жизни. Он лежал рядом с Эвелиной, как любил, обвив рукой ее бедра, и думал о том, как хороша была бы их совместная жизнь, если бы Эвелина была не так сдержанна. Многие женщины только начинают жить после второго ребенка. Он погладил ее по лицу – ее рот все еще был открыт. Он хотел бы увидеть свою жену с ее новым лицом, с этим открытым ртом. Но он не рискнул зажечь свет.

– Спокойной ночи, мышка, – прошептал он.

Он был благодарен ей за то облегчение, которое она дала ему, за то, что теперь он мог заснуть без снотворного.

Он проснулся рано, так как не принял веронала. Занавески раскрытого окна слегка надувались, на улице все еще было серо и тихо, так тихо, что слышен был воробьиный щебет, а тележка молочника, прогрохотавшая по улице, казалось, шумела слишком сильно, гораздо больше, чем было нужно. Некоторое время Дросте лежал спокойно, глядя на спящую жену. Даже во сне она выглядела усталой. Ее подушка была измята, и одеяло соскользнуло с нее. Он осторожно приподнялся и прикрыл Эвелину. Потом в течение двадцати минут он обдумывал то, что собирался спросить и сказать во время заседания. Он создавал в уме целые диалоги, в которых свидетели и члены суда давали ему именно те ответы, которые ему были нужны. Потом, затаив дыхание, чтобы не разбудить Эвелины, он встал и, держа в руках ночные туфли, на цыпочках прокрался в ванную комнату, чтобы заняться своим воспаленным охрипшим горлом. Когда он был одет и вышел в столовую, чтобы позавтракать, Клерхен уже сидела в ожидании на его стуле.

Каждый день завтрак начинался одной и той же церемонией. Слепо и рассеянно он направлялся к стулу, садился прямо на мягкие и теплые коленки Клерхен и сразу же вскакивал, как укушенный тарантулом. Оглянувшись, он находил на своем стуле Клерхен и разражался ужасными упреками по адресу «дамы сыгравшей с ним такую штуку». «Дама» визжала и хохотала до слез. Затем он брал ее на колени и начинал запихивать свой собственный завтрак целыми ложками в ее жадно разинутый ротик. После того, как он стирал яичный желток с ее подбородка, они, взявшись за руки, отправлялись в детскую, проинспектировать ее маленького брата, лежавшего в своем детском костюмчике, как распаренный узелок. Ежедневно оба выражали свое негодование по поводу того, что этот младенец еще не совсем освоился в доме, после чего Дросте, поцеловав обоих детей, шел в кабинет и собирал свой портфель, готовясь отправиться в суд. Это был тот час дня, когда дети целиком принадлежали ему, и он всегда чувствовал новый, горячий прилив энергии для первых часов процесса. Однако сегодня утром его настроение поколебалось. Раздался телефонный звонок, и Вероника вошла в комнату, как говорила Эвелина, «скроив физиономию». Вероника страдала постоянным недоверием по отношению к своим хозяевам. Всю свою жизнь Вероника служила только у лиц высшего класса. До сих пор она все еще не была уверена, принадлежали ли Дросте к высшему классу, и малейшей случайности было достаточно, чтобы возбудить в ней подозрение не стряпает ли она теперь для людей, стоящих ниже, чем Гаммельсы из Геттингена или Боттельгеймсы с Альзенштрассе. Судья и его жена испытывали постоянные затруднения, стремясь убедить Веронику в том, что они действительно культурные люди из хороших семейств.

– Звонит газовая компания. Если не будет уплачено по счету, они закроют газ, – заявила Вероника.

– Господи ты Боже мой! – воскликнул Дросте. Разве он не оплачен? Но ведь я…

Вероника поглядела на него точно так, как он сам взглянул бы на грабителя, старающегося выпутаться при помощи ложного алиби. Закрывшаяся за ней дверь хлопнула. Дросте бросился к письменному столу. Газовый счет мирно лежал рядом с чеком, который он выписал, чтобы покрыть его. Дросте был настолько раздосадован, что отправился прямо в спальню и разбудил Эвелину. Потом он пожалел об этом. Она выглядела такой невинной и беспомощной, так послушно попыталась сразу встать, чтобы исправить свою забывчивость.

В омнибусе, по дороге в Моабит, он вскользь размышлял о том, что брак в сущности очень странен. Ночью вы обнимаете трепещущую любимую женщину, а утром устраиваете ей скандал из-за газового счета. Странно. Всегда, когда процесс затягивался на несколько дней, зала суда принимала небрежный, почти домашний вид. Те же самые лица на скамьях присяжных заседателей, на местах прессы и среди публики. Обвиняемый входил той же привычной походкой, и та же самая муха, что и во все остальные дни снова изводила прокурора.

Первым, что случилось в четверг, было то, что Брезита не могли найти. Свидетель Брезит, как сообщил Дросте судебный чиновник, на обязанности которого было следить за вызовом свидетелей, действительно являлся владельцем маленькой лачужки и огорода в Грюне Вейде, но уже больше чем пять месяцев тому назад он отделался от этого имущества и уехал в Виттенберг, где работает на бумажной фабрике. Защитник Руппа вскочил на ноги.

– Я считаю, что суд может обойтись без этого свидетеля! – воскликнул он.

– Обвиняемый уже сказал мне, что в действительности он провел ночь не у Брезита. Это была бесцельная и неуклюжая ложь. Но незачем доказывать алиби. Мы знаем, что Руппа не было дома в ночь накануне смерти его матери. С другой стороны мы знаем также, что, он был дома, когда она съела суп, оказавшийся роковым. У нас нет никаких возражений против вызова Брезита, но это будет только новой бесцельной отсрочкой…

– Я совершенно согласен, – прохрипел Дросте. Но тем не менее мы все хотели бы знать, где именно провел обвиняемый ночь на 14 октября?

Фрау Рупп сидела выпрямившись и открыв рот глядела на мужа. Очевидно, его ложь была для нее полной неожиданностью. Рупп медленно поднялся и приготовился ответить на вопрос. У его защитника был оскорбленно- удовлетворенный вид. Казалось, он хотел сказать: «Ну что я вам говорил?»

– Если ваша честь желает знать, так я спал на скамейке в Тиргартене, – сказал Рупп.

– Вот как? А почему вы не вернулись домой?

– Очень просто. Потому что я не мог больше этого видеть… не мог смотреть, как мучилась женщина… а потом, эти ссоры всю ночь напролет…

– Вы хотите сказать, что не могли больше выносить вида страданий вашей матери? – спросил Дросте, облекая ответ в юридическую форму.

– Нет, я хочу сказать не то. Я говорю о жене. Я не очень беспокоился о своей матери, – сказал Рупп, взглянув на даму среди присяжных.

При этих словах лицо фрау Рупп приняло такое человеческое выражение покорности и благодарности, что она выглядела как другая женщина. Она вытащила носовой платок и начала крутить его в пальцах.

– Тогда почему вы сказали, что были у Брезита?

– Из-за жены. Видите ли, моя жена думала, что я работаю у Брезита, и я не хотел очаровывать ее…

– Мой подзащитный хочет сказать «разочаровать» – вставил защитник.

– Понимаю. А откуда взялась картошка, которую вы принесли домой?

Рупп молчал, и его лицо залоснилось от пота.

– Я должен ответить? – спросил он.

– Нет, – сказал Дросте, но может быть для вас же лучше было бы ответить. Прошло некоторое время, прежде чем Рупп обдумал свой ответ. Его низкий лоб был нахмурен, а губы шевелились, как будто он вычитывал свой ответ из книжки.

– Я украл картошку, ваша честь, – сказал он наконец. – Теперь уж все равно, я и в предварительном заключении отсидел то, что мне полагалось бы за это. Я украл картошку на рынке, на Виттенбергплац. Я вышел рано утром из Тиргартена, когда картошку как раз разгружали, и, помню, я совсем застыл и закоченел после того, как спал на скамейке. Я шел и думал: «Ну, должен же я так или иначе добыть какую-нибудь еду для жены и детишек».

Рупп стал почти разговорчив. Глаза его жены с мечтательным, глухим ко всему миру видом были прикованы к его губам, точно она слышала какую-то отдаленную музыку…

Дросте задал еще несколько вопросов, молодой асессор Мюллер проснулся и стал в свою очередь допрашивать Руппа. Однако, через некоторое время они оставили это. Рупп снова сел, и теперь его круглую голову окружал маленький венчик мученика. В этот день они не могли добраться до заключительных речей, потому что один из экспертов пустился в бесконечную дискуссию о психике беременных женщин. Этот вопрос был eго коньком, с которого его никак не удавалось стащить. Во всяком случае было ясно, что его пространная диссертация по этому поводу могла оказать благоприятное влияние именно в деле фрау Рупп. Все, что мог сделать Дросте, это постараться не заснуть. Он изо всех сил старался вслушиваться в слова эксперта, но его мысли разбегались в самых различных направлениях.

Снова выплыл газовый счет, не дававший ему покоя. Затем манящей, серебристой тенью промелькнула Эвелина. За нею последовало название фильма, о котором он читал. Как-нибудь на днях, вечером, он собирался пойти на него с Эвелиной. Наконец, он поймал себя на том, что подсчитывает домашние расходы, в то время как эксперт прорубал свой путь сквозь психоаналитические дебри.

Он закрыл заседание на обеденный перерыв и позвонил домой, чтобы сказать, что может задержаться в суде. Он все еще надеялся на то, что удастся сегодня уже подойти к заключительным речам. Усталый прокурор в пять часов вечера несомненно постарается отделаться самой короткой речью, а приговор и так ясен. Убийство без заранее обдуманного намерения и со смягчающими обстоятельствами для фрау Рупп, оправдание для мужа.

Дросте подошел к буфету и выпил содовой воды. Он устал и был недоволен. В четыре часа дня, как раз тогда, когда он старался подтолкнуть фрау Рупп на окончательное признание, Перлеман прошел через залу и протянул ему записку. Спешно, прошептал он. Дросте повертел письмо в руках. Оно выглядело, как обычное анонимное послание: дешевый конверт, корявый почерк и орфографические ошибки в адресе. Бросив извиняющуюся улыбку в сторону прокурора, он распечатал письмо.

«Ваша честь,

В связи с убийством я хотел заявить, что я важный свидетель. Я не гонюсь за деньгами и мне не нужно свидетельского вознаграждения. Я хочу послужить интересам правосудия, потому что знаю настоящего убийцу. Видел его собственными глазами. Сейчас я в суде. Готов выступить, как только вы вызовете меня. В ожидании вашего уважаемого внимания остаюсь

Мартин Керн»

Дросте был знаком с цветистым стилем, которым выражались письменно малообразованные люди. Он улыбнулся и пожал плечами, а затем передал письмо соседям. У него не было ни малейшего желания дать возможность еще одному свидетелю поболтать без всякой цели. Последовал короткий спор, и дама среди присяжных очень взволновалась. По-видимому, она считала, что допрос этого нового, добровольно вызвавшегося свидетеля изменит всю несчастную семейную историю Руппов, превратит ее, вместе со свекровью и крысиным мором в блаженную, небесно-голубую картину, и что настоящий, черный злодей-убийца появится откуда-то с совсем неожиданной стороны. Она впервые приняла участие в суде, жаждала сенсаций и с удовольствием продлила бы дело еще на две недели. Дросте глубоко вздохнул и в зале суда начались поиски Мартина Керна. Мартин Керн оказался худощавым пожилым человеком с искусственным стеклянным глазом, который, как он воспользовался случаем заявить, когда записывались данные о его личности, он «заработал» во время войны. Его не привели к присяге, что, по-видимому, очень оскорбило его, но просто велели рассказать, что он знает. После этого Мартин Керн заявил, что он видел обвиняемого, Руппа, в вечер или вернее в ночь на 14 октября и что тогда у Руппа был при себе пакетик, в котором мог находиться только крысиный мор. После краткого перекрестного допроса выяснилось, что его утверждение относительно крысиного яда было чистейшим, лишенным всякого основания предположением. Но во всяком случае благодаря его показаниям, удалось выяснить одно – что Рупп ночью 14 октября побывал в пивной вдовы Онхаузен на Риттергассе. Мартин Керн служил там короткое время в качестве бармена, часто видел там Руппа и, по-видимому, питал к нему глубокую и совершенно беспричинную ненависть. Он хорошо запомнил эту ночь потому, что был уволен на следующий день, 15 октября.

Во время перекрестного допроса Рупп, наконец, признал, что это было действительно так. Он действительно был в пивной «Голубой ёж». Пакетик который видел свидетель, был бутылочкой лекарства, которое прописали его матери в бесплатной амбулатории. Приятель угостил его стаканчиком, а потом он отправился в Тиргартен, чтобы переночевать на скамейке.

– А этот приятель тоже уехал в Виттенберг? – саркастически осведомился прокурор.

Дросте посмотрел на письмо свидетеля, лежавшее перед ним. Он сплошь покрыл его рисунками виноградных кистей. Искоса он стал наблюдать за фрау Рупп, очнувшуюся от своей летаргии. Она побледнела и от этого казалось, что на ее лице еще больше веснушек чем обычно. Она что-то шептала защитнику и качала головой. Ее лицо было искажено как от боли, и она прижимала руку к боку, словно нестерпимо страдая.

«Будем надеяться, что она не вздумает рожать в суде», – подумал Дросте. Он чувствовал, что в воздухе висит что-то, что он мог только ощутить, но не мог понять. Было уже больше пяти часов, и он закрыл заседание.

– Обвиняемая устала, – заявил он, бросив извиняющийся взгляд в сторону скамьи прессы. – Завтра мы приступим к заключительным речам.

Он удивился сам себе и своему неуклюжему образу речи с недавних пор. Он был эстетом и любил красоту, культурную утонченность, книги, музыку, мягкую и беспомощную нежность Эвелины. С грустью в глазах он посмотрел на фрау Рупп, которая без всякого выражения, в полной забывчивости глядела на свои руки. Надзирательнице пришлось взять ее за плечо, прежде чем она сообразила, что теперь ей нужно уйти. Зала суда очищалась быстро, как театр после скверной пьесы. Дросте обрадовался, найдя Марианну, когда вернулся домой. В передней пахло цветной капустой Вероника снова оставила дверь в кухню открытой.

Марианна была в замечательно жизнерадостном настроении. Она рассказывала один анекдот за другим, по мере того, как они приходили ей в голову, и приписывала их всевозможным знаменитостям. Дросте смеялся, от этого у него болело горло, а рубленое мясо тоже было слишком наперчено. Он смотрел на Эвелину и подозревал, что от нее ускользает истинная соль рассказов Мариананы. Он подумал также о том, что сегодня вечером Эвелина выглядит лучше, чем когда либо. Ее щеки порозовели, в белках глаз был синеватый отлив, совсем такой, как когда-то, еще до рождения детей. Дросте был эстетом. Эти тонкие оттенки доставляли ему удовольствие. Пасторальная симфония. Сероватый ландшафт Коро. Глаза Эвелины и ее нежные и всегда чуть-чуть опущенные плечи…

Дросте только собирался предложить им обеим пойти вместе в кинематограф, как выяснилось, что они уезжают на уик-энд в Гельтоу. На минуту он почувствовал разочарование. Ему хотелось бы попросить Марианну остаться и прийти на процесс. Но в тот же миг он почувствовал также облегчение. Он отложил окончательное решение процесса потому, что сегодня утром у него появилось смутное, неясное ощущение, что еще до завтрашнего утра он ясно и просто разберется в новом положении вещей. Это новое положение создалось тогда, когда выяснилось, что Рупп лгал не только суду, но также и своей жене. Дросте чувствовал, что ему будет совсем не вредно провести сегодняшний вечер в одиночестве.

Когда Эвелина вышла из комнаты, Марианна осталась с ним. Он сразу же рассказал ей, в каком положении находится теперь процесс.

– Если бы я была на твоем месть, я отправилась бы взглянуть на эту вдову Онхаузен, – сказала Марианна, попыхивая сигареткой в длинном зеленом мундштуке.

– Зачем? – спросил Дросте.

Марианна подумала с минуту, и ее ответ, по-видимому, не имел никакого отношения к его вопросу.

– Ты не очень хороший психолог, Пушель, вот и все, что она сказала, и ее слова звучали и туманно и насмешливо. Но она употребила старое прозвище, которым называла его во времена их близости, и Дросте почувствовал внезапное желание прикоснуться к ней, ощутить ее теплую кожу.

– Что ты хочешь сказать? – глухо спросил он.

– Ты принадлежишь к тем счастливым людям, которые не имеют понятия о ревности, – ответила Марианна, задумчиво глядя на него.

Прежде чем он успел ответить, Эвелина, совсем уже одетая, показалась на пороге. Он заметил, как она возбуждена, и нежно улыбнулся – его тронуло то, что для нее поездка в Гельтоу является таким крупным событием. Он напутствовал их на дорогу, когда они были уже на лестнице, и вернулся обратно в квартиру.

– Откройте окна, Вероника, – распорядился он.

После недолгой борьбы с самим собой он закурил трубку. Теперь, когда квартира была всецело в его распоряжении, она показалась ему больше и удобнее. Он включил радио, встретившее его четвертой симфонией Чайковского, и начал ходить взад и вперед по комнате. Было уже больше половины девятого, когда он накинул пальто и вышел из дому.

Был прохладный вечер, северо-восточный ветер вздымал клубы пыли и крутил их вдоль по улице. Дросте остановил первого встреченного им полицейского и спросил, как попасть на Риттергассе. Ему сказали, что это недалеко от Александерплац, и он поехал туда по подземной железной дороге. Он подождал в холодном, затхлом воздухе подземной станции, вошел в пустой вагон, поехал, вышел, подождал, пересел, продолжал путь, пересел, поехал дальше, вышел. Все это время его мозг был совершенно пуст. Он мысленно повторял, как припев глупейшей песенки, слова рекламы сапожной мази, висевшей в вагонах, и ни о чем не думал. Редко ему удавалось так отдохнуть.

Теперь он стоял на Александерплац и моргая оглядывался по сторонам. Здесь билось одно из многочисленных сердец Берлина: свет, шум, движение, народ, толпа, лица, голоса, гудки, газеты, рекламы. Дросте взял такси и доехал до 10-го номера на Риттергассе. Он ехал по неизвестным улицам, грязным, нищенским улицам, названий которых он никогда не слышал, но на пути он узнал женскую тюрьму, в которой был однажды, еще в бытность свою молодым адвокатом. За углом окружающее несколько улучшилось. Дальше из многих домов выходили девушки, а потом улица снова изменилась к худшему, и такси остановилось.