Чего мужчины не знают

Дросте выглянул и увидел пивную «Голубой ёж». Это была маленькая пивная в погребке, выглядевшая как тысячи других берлинских пивных. Спускаясь по четырем ступенькам вниз, судья уже жалел о своей экспедиции в северную часть Берлина. Она была просто результатом переутомления, так сказать, идеей лунатика. Полированная дверь была закрыта желтоватой занавеской. Когда Дросте вошел, его встретил характерный запах холодной жареной картошки, пролитого пива и застарелого сигарного дыма. В первой комнате помещалась стойка. За покрытым цинком прилавком стоял трактирщик, разливавший пиво. Это был здоровенный толстый парень с обнаженными до локтя мускулистыми, татуированными руками. Он очень напоминал Руппа не лицом, но общим типом. Около стойки стояло несколько человек. Дросте смущенно бросил им «добрый вечер» – и быстро прошел на половину, предназначенную для более чистой публики. В ней было пять столов: круглый посередине комнаты, длинный у стены и три других, маленьких, расставленных как попало, где было место. За двумя играли в карты. На длинном стоял род клубного символа – чугунная статуэтка юноши, державшего флаг. За этим столом сидели очевидно, завсегдатаи из зажиточных рабочих, рассказывавшие анекдоты и толковавшие о политике. Дросте сел за свободный столик и заказал бокал пива. Грязный, ужасающе косивший лакей принес ему пиво. Скоро пришли еще три человека, и уселись за круглым столом.

– Фрау Онхаузен! – позвал один из них.

В ответ на это в задней стене комнаты раскрылась дверь, завешенная занавеской из клетчатой красной бумажной ткани, и в залу вошла хозяйка пивной. Фрау Онхаузен была полной и миловидной особой лет тридцати пяти. Она была женственна почти до непристойности и, по-видимому, сама того не сознавала. Все в ней было округлостями, ямочками, кожей, сексуальностью. Она была одета лучше, чем можно было ожидать от женщины ее положения. Все мужчины устремили на нее глаза. Она приветствовала троих за круглым столом и, разговаривая с двумя, положила руку на плечо третьего. Затем она направилась к клубному столу, где, очевидно, дополнила их анекдоты. Один из сидевших в восторге захлопал рукой по столу, а другой, старший и более тощий, чуть не задохся от смеха. Дросте следил за ними из под приспущенных век, пока его зрачки сузившись не превратились в булавочные головки. В фрау Онхаузен не было ничего намеренно возбуждающего – ее любезности с клиентами были всего лишь частью ее дела и, тем не менее, они производили впечатление нескромности.

Дросте глядел вслед полной фигуре, остановившейся на минуту на пороге, на пути в первую комнату. Для Дросте в этой полноте, в этой самоуверенной жадности к жизни было что-то отталкивающее, как в резком, заглушающем все другое запахе или чересчур кричащем цвете. Но несмотря на это, он нагнулся вперед, глядя поверх бокала пива в первую комнату. Теперь фрау Онхаузен остановилась около трактирщика. Она стояла, слегка перекачиваясь с ноги на ногу, почти грациозная, несмотря на свою громоздкость. Она с улыбкой глядела вниз, на руку трактирщика. Это была улыбка праздной и пресыщенной женщины, следящей за игрой маленьких животных. У Дросте захватило дух. Эта женщина и трактирщик. Эта женщина и Рупп. Он снова медленно вздохнул и закашлялся. Его горло болело. Он быстро выпил пиво, наслаждаясь его прохладой и горечью, затем заплатил и вышел. Он знал, что ему нужно было сделать завтра.

7. Пятница. Он

Переговоры с членами палаты синдиката фруктовых импортеров безбожно тянулись все утро. Когда наконец дело дошло до подписания контракта, Франком овладело такое нетерпение, что он не остановился даже для того, чтобы присушить свою подпись. Франшето педантично взял промокательную бумагу и сделал это за него. Франк Данел уже слетел с лестницы и, прыгнув в такси, помчался на Северный вокзал. Во рту у него был неприятный вкус. Несмотря на то, что он все же всучил этим французам сорок тысяч ящиков апельсинов, цена была просто жалкой. Собственно говоря, это был один из тех успехов, которые стоять больше денег, чем откровенная неудача. Трясясь в такси, он все еще переживал свои подсчеты. Но наконец он сумел внутренним усилием отбросить от себя все это дело и направить свои мысли исключительно на приезд Эвелины. Он радовался при мысли о нем. Его радость постепенно увеличивалась и достигла наконец таких размеров, что это просто удивило его. Путь до вокзала казался бесконечным, и Франк не сводил глаз со своих ручных часов. Он страшно волновался, боясь опоздать к поезду, и осыпал шофера обещаниями, подгоняя его. Эвелина запомнилась ему, как очень беспомощное существо. Если он опоздает, они могут окончательно разминуться. Он улыбнулся при мысли о стройной фигурке, которая выглядела так, как будто ее подгонял ветер. «Если я не поспею во время, ее возьмет под свою защиту одна из сотрудниц общества покровительства молодым девушкам», – подумал он. Внезапно его мысли перескочили с Эвелины на Пирл, его жену. Пирл терпеть не могла, чтобы ее встречали. Она говорила, что после железнодорожного путешествия человек всегда выглядит неумытым и что чудовищно сталкиваться с женщиной прежде, чем она успела «сделать лицо». Окончательная уверенность Пирл в собственных силах даже его обескураживала. Пирл всегда была холодна, энергична и забавна. Она говорила и делала много неожиданных вещей, но никогда еще не совершила и не сказала ничего неуместного. Франк женился на Пирл потому, что она была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел. Пирл была требовательной женой, но Франк примирился с этим фактом. Супружеская жизнь с ней была довольно утомительным делом, не оставлявшим много времени для отдыха. В их браке было что-то прохладное, прозрачное, напоминающее стекло. Пирл сама называла «аквариумом» их Нью-Йоркский дом на Лонг-Айленд. Но в общем быть мужем Пирл было очень приятно, и Франк был безупречным мужем в Америке. Приезжая в Европу, он давал себе волю. Большинство его друзей поступало точно так же, к тому же маленькие приключения по другую сторону океана, право, не имели значения.

Франк не мог жить без женщин и, как все подобные ему люди, гордился этим.

– Неделя без женщины окончательно разбивает мое здоровье, – не раз говорил он в задушевных разговорах своим друзьям. Он не виделся с Пирл больше чем три недели и со страстным нетерпением ждал встречи с ней в субботу, на «Беренгарии». Суббота. … ведь это завтра… Дойдя в мыслях до этого свидания, он остановился и благодушно улыбнулся самому себе. Такси остановилось около вокзала. Эвелина. Предвкушение приключения с Эвелиной совершенно смешалось с радостью по поводу того, что он снова увидит Пирл и еще усугублялось именно из-за этой радости. Его сердце колотилось, положительно колотилось. Он умел хорошо чувствовать себя под влиянием двух сталкивающихся между собой импульсов, вместо того, чтобы удовлетвориться одним, который будучи длительным, бывал также прямым и честным.

Он расплатился с шофером и быстро пошел к перрону. Его рука сама поднялась к волосам и галстуку. Сегодня он провел целых десять минут, очень серьезно выбирая галстук, – на нем был сейчас синий, с неопределенными золотисто- коричневыми пятнами, очень гармонировавшими с его цветом лица. Как все мужчины, он был страстно, по детски тщеславен и, как у всех других мужчин, его тщеславие сосредоточивалось на единственном ярком пятне, которое он мог позволить себе в своем костюме. Его галстук был знаком внимания по отношению к Эвелине, попыткой произвести на нее немедленное и выгодное впечатление. Пирл, наоборот, знала все его галстуки наизусть и делала подчас едкие замечания на их счет, но ведь он и Пирл были мужем и женой…

Он опоздал к приходу поезда на две минуты. Вдоль всей платформы слышались поцелуи и приветствия. Носильщики тащили багаж. Кругом раздавались всхлипывания и смех, крики и свистки. Французы путешествуют мало – для них приезды и отъезды являются важными событиями, к которым нужно относиться с должным уважением.

– Хэлло! – сказала Эвелина и быстро обернулась.

По глупости он отыскивал глазами белое платье, хотя в этот пасмурный майский день не было видно никого, кто надел бы белое. Но он видел ее в белом три раза, включая тот, последний, и так и запомнил ее.

– Хэлло! – сказал он и улыбнулся.

В черном костюме тайер с белой блузой она показалась ему почти чужой. Она не подкрасила губ, и теперь они выглядели бесцветными, почти белыми.

– Вы выглядите обворожительно, – сказал он по-французски. Он чувствовал себя чуть-чуть неловко. – Где ваш багаж? – продолжал он по-английски.

Она указала ему носильщика, терпеливо ожидавшего в стороне с ее чемоданом. Франк взял ее под руку и они пошли. Она произвела на него теперь более чужое впечатление, чем он ожидал – казалось, что они никогда не были вместе в душной купальне. Ho как бы то ни было, чужая или нет, она приехала в Париж и теперь перед ними были день и ночь, в течение которых они могли ближе познакомиться. Пока что он поддерживал разговор шаблонными фразами: «Вы знаете Париж?» и «Как прошло путешествие?» и «С вашей стороны было очень мило приехать». При последней фразе ее ресницы чуть дрогнули, и она сказала с оттенком кокетства.

– Я подумала, что маленькое путешествие не повредит мне.

В такси они сидели молча. Франк осторожно взял ее за руку, оказавшуюся совсем холодной, и крепко сжал. Она внимательно смотрела в окно, как будто в бесконечных и не очень привлекательных улицах, по которым они проезжали, было что-то особенно интересное.

– Дорогая, – вкрадчиво сказал он.

Она улыбнулась.

– Все это так нереально, – ответила она.

Он еще не поцеловал ее. Брак с Пирл научил его не проявлять своих чувств. Мадам вежливо и с сдержанным одобрением приветствовала Эвелину, и Эвелина вела себя точно так же, как вела бы себя Пирл. Франк мысленно заметил, как приятно иметь дело с женщинами, обладавшими вкусом. Он весело вспомнил те случаи, когда недостаточно внимательно выбранная подруга конфузила его перед другими. На этот раз, разнообразия ради, лифт работал, но остановился на втором этаже, и они должны были дальше подниматься по лестнице. Франк следовал за Эвелиной. В несколько минут, поднимаясь на третий этаж, он наконец рассмотрел ее по настоящему. Она была гораздо красивее, чем он представлял себе. Он был очень чувствителен по отношению к характерным чертам и породе. Породистость чувствовалась даже в костях Эвелины, в ее походке, маленькой голове и стройных бедрах.

– Ну, вот мы и пришли, – сказал он, открывая двери.

Он все еще чувствовал себя неловко и старался скрыть это. Комната, в которую они вошли, была маленькой гостиной, обычной, обтянутой шелком мебелью. На камине из поддельного мрамора стоял бюст из той-же массы под мрамор. Франку было немного неудобно – комната имела тот запущенный вид, который бывает в давно основанных отелях, гордящихся своею старомодностью. Эвелина быстро подошла к окну и выглянула на улицу. Франк взял ее саквояж у слуги и закрыл дверь.

– Эти аспидные крыши…. – сказала Эвелина стоя у окна.

Все это было глупо. Еще минута, и он обнял ее. Она задрожала. Его тоже охватила дрожь. Она высвободилась из его рук и живо подошла к камину.

– Жозефина! – воскликнула она, как будто приветствуя родственницу.

– Кто? – с удивлением спросил Франк.

– Жозефина Богарне, – ответила Эвелина, глядя на гипсовую щеку бюста.

– Ну, вы, немки, так образованы – пробормотал Франк.

Бледные губы Эвелины улыбнулись ему.

– Как долго вы можете остаться? – спросил он ее.

Это был чисто формальный вопрос, он сам во что бы то ни стало должен быть завтра на «Беренгарии».

– Я должна вернуться к завтрашнему вечеру, – ответила она.

– На аэроплане вы поспеете без всякого труда, – сказал он.

Эвелина задумчиво, как бы не расслышав, посмотрела на него.

– Не будем думать о завтра, – сказала она и снова замолчала.

Франк взял ее саквояж и понес в спальню. Как только он открыл дверь, его встретил аромат роз, наполнявший всю комнату. Нахмурившись Франк увидел, что мадам осенила блестящая идея поставить букет красных роз на ночной столик. Это были темные розы, увядающие скорее и пахнущие сильнее, чем другие. Эвелина прижалась к ним лицом.

– O, спасибо, – сказала она.

Ее благодарность звучала слишком пылко и казалась преувеличенной. Франк был рад, что цветы ей понравились. Про себя он решил, что подобное символическое подношение роз было крайне бестактно. Он с дрожью подумал о том, что сказала бы Пирл по поводу подобной многозначительной любезности. Оставив ее, он прошел в другой конец маленькой комнаты. Шторы были полуспущены – еще один нескромный знак внимания со стороны мадам. Даже кровать казалась не неодушевленным предметом, а назойливым третьим лицом. Франк открыл дверь, оклеенную обоями.

– Мне очень жаль, но на нас обоих тут только одна ванная комната, сказал он. Эти французские отели в подобных вещах не на высоте. Моя комната с другой стороны ванной, он кашлянул и прибавил: – они принимают нас за супружескую пару.

Эвелина взглянула на него почти сострадательной улыбкой.

– Разве? Но ведь вы полная противоположность женатого человека.

– Вы думаете? – спросил он и только тут ему пришло в голову, что Эвелина считает его холостяком. Совершенно случайно он ни разу не говорил ей о своем браке. На мгновение он заколебался. Однако, сейчас не время было рассказывать Эвелине о Пирл. К тому же это вовсе не касалось ее. Абсолютно не касалось. Войдя в ванную комнату, он открыл кран с горячей водой. Вы наверное захотите выкупаться, – предложил он. Эвелина с благодарностью приняла предложение. Распаковав свой маленький саквояжик, она принесла в ванную свои вещи. И теперь ее зубная паста лежала рядом с его зубной пастой, ее губка рядом с его губкой. Эвелина со странным выражением смотрела на эту близость. В ту же минуту он тоже почувствовал, что они стали как-то ближе. Он последовал за ней из ванной в ее спальню. Из чемодана появилась ночная сорочка, белая и прозрачная, отделанная желтоватыми кружевами, – была разложена на кровати. Франк улыбнулся от удовольствия и неожиданности. У него было предубежденное представление о белье германских женщин, и он был приятно поражен и обрадован, когда увидел, что у Эвелины были ты же кокетливые женские пустячки, как у Пирл или Марион.

– Вот, – сказала она и выжидательно посмотрела на него.

Он опустился на колени и попытался снять ее туфли.

– Могу я помочь вам? – спросил он.

– Нет.

– Нет?

– Нет, пожалуйста не надо.

На минуту франк задумался. Иногда все портит послушание женщине, иногда неповиновение ей. Он взглянул Эвелине в лицо. Ее темно синие глаза были полны страха. Он быстро поцеловал ее щиколотку и встал. Что бы там ни было, а мужчина, стоящий на коленях, в наш прозаический век всегда выглядит смешным.

– Не задерживайтесь, дорогая – небрежно сказал он. Иначе мы пропустим священный час парижского завтрака.

Она быстро схватила его руку, поцеловала в ладонь и прикрыла своими пальцами, как монету. Он уже стоял в своей комнате и звонил Марион, а его ладонь все еще горела самым удивительным образом. Теперь, когда приехала Эвелина, он должен был отменить свое вечернее свидание с Марион. Он не сделал этого заранее, чтобы не сесть между двух стульев. Ожидая соединения, Он чувствовал себя довольно неприятно.

– Не очень то это честно, – мелькнуло у него в голове, но он так и не мог сказать, было ли это нечестно по отношению к Марион или к Эвелине. В предусмотрительности всегда есть что-то подленькое, но торговля апельсинами учит человека осторожности.

– Алло!.. алло, Жужу! – радостно откликнулся голос Марион, – Я не видела тебя целую вечность. Флора занята грандиозными приготовлениями к твоему сегодняшнему обеду.

Франк сдержался его всегда коробило, когда Марион давала ему названия игрушек, зверей и овощей.

– Дорогая, – сказал он. Случилась катастрофа.

– Мой Бог! – взволновалась Марион. Что нибудь нехорошее?

– Нет, не такое уж нехорошее. Приехала жена. Я не могу сегодня вечером встретиться с тобой, а завтра рано утром мы уезжаем. Я не смогу даже попрощаться.

Марион ответила не сразу, но в общем приняла известие очень хорошо.

– Но зато как хорошо для тебя, что твоя жена здесь, – веселым тоном сказала она. Когда уходить твой пароход? Когда отходит твой поезд? Когда ты снова приедешь в Европу? Пошли мне заранее телеграмму.

Франк пробормотал в трубку свою благодарность и несколько ласковых слов. Его уже брало нетерпение. Дверь ванной комнаты открылась, и Эвелина остановилась на пороге, вопросительно глядя на него. Он сразу замолчал, предоставив Марион говорить одной.

– До свиданья, маленький. Было так хорошо увидеть тебя. Развлекайся. Счастливого пути!

Он почти не слушал ее, он был уже с Эвелиной. Она выглядела иначе, ярче и оживленнее, чем раньше. Поцеловав ее, он ощутил на ее губах вкус губной помады. «Ага» – подумал он, это было нечто новое в маленькой берлинке. Совсем неподобающим образом в этот момент он вспомнил ее мужа и выпустил ее из рук. – Пора завтракать, сказал он и повел ее из комнаты.

Внизу произошла маленькая задержка мадам протянула ему телеграмму. Она была из Лондона, от Пирл.

«Корсар ждет не дождется знакомства с тобой».

Франк остановился недоумевая кем мог быть Корсар? «Новая собака» осенило его. Он невольно улыбнулся. Эвелина стояла рядом и серьезно наблюдала за ним.

– Дела, – пояснил он.

– Женщины со всех сторон балуют вас, – неожиданно сказала она.

Он в замешательстве поглядел на нее. В Берлине она была нежнее и сентиментальнее. Подкрашенные губы придавали пикантность не только ее лицу. – Ревнуете? – спросил он, почувствовав, что ему стало веселье.

Она не ответила, и он бросил телеграмму в ближайшую корзинку для бумаг.

Как каждый американец, Франк гордился тем, что знает в Париже хороший маленький ресторанчик, в который не заходят американцы. Он провел Эвелину к длинному, тянувшемуся вдоль стены сиденью у Россета и внимательно просмотрел меню, говоря без умолку. Он говорил слишком много и слишком скоро, и сам заметил это. Он слегка нервничал – это было смешно, но положение было далеко не так просто, как оно должно было быть. Эвелина немедленно, в ответ на его зов по телефону, приехала в Париж. Это был ответ, который сам говорил за себя. Но в то же самое время Эвелина была таким чувствительным и хрупким созданием, что с ней он стеснялся. Он никак не мог почувствовать что это просто одно из многих любовных приключений, все напоминало ему больше первый день медового месяца.

– Целофан, – сказал Франк – мадам вся завернута в целофан, чиста и не тронута.

Эвелина отпила глоток вина и улыбнулась. Казалось, она совершенно уверена в себе.

«Я дурак», – подумал Франк. «Без сомнения эти милые берлинские дамы достаточно часто совершают маленькие поездки в Париж».

Под столом он взял ее руку. У нее на пальце было обручальное кольцо. Ее рука была как обычно холодна и слегка вздрагивала. Мимолетная дрожь желания быстро поднялась в нем и так же быстро улетела. Эвелина начала говорить по-французски и это нравилось ему. Внезапно из угла комнаты появился мужчина, в котором без ошибки можно было признать немца. Он подошел к их столику и обратился к Эвелине. Франк с неприязнью посмотрел на подошедшего господина. У него были жидкие, песочного цвета волосы, а его щека была изуродована тремя ужасными шрамами. Он обратился к Эвелине громким горловым голосом, и на ее лице, в то время как она отвечала ему, появилось странно напряженное выражение.

Занавеска, скромно скрывавшая дверь дамской комнаты, откинулась, и молодая, но удивительно непривлекательная женщина присоединилась к непривлекательному мужчине. Если среди знакомых Эвелины имелись подобные люди, Франк мог только пожалеть ее. Когда пара удалилась у Эвелины был совершенно обессиленный вид. Франк заплатил и вывел ее на улицу. Бледное солнце просвечивало сквозь тучи.

– Что теперь? – нерешительно спросил он.

– Да… что теперь? – повторила Эвелина.

– Конечно, вы знаете, что в это время дня делают в Париже все влюбленные, – быстро сказал он.

Вопрос вызвал легкую краску на ее щеки.

«Может быть она только и ждет этого» – подумал Франк.

– Знаю. Спущенные шторы и тому подобное, – сказала она. – Вам нравится любовь среди дня?

В этих словах звучал опыт. Она говорила о любви среди дня, как знаток говорит о температуре известных сортов вина. Франк быстро взял ее под руку и прижал к себе ее руку.

– Но я не принадлежу к этому типу, – закончила она.

Он был совсем озадачен.

– К какому типу вы не принадлежите и к какому типу вы принадлежите? – спросил он.

Он уже начинал волноваться. «Булонский лес» – подумал он. «Как всякий знает, Булонский лес оказывает необычайно благотворное влияние на развитие романов».

Как только они сели в такси, небо потемнело и снова пошел дождь. Капли стучали по крыше такси. Эвелина молча глядела на исполосованные дождем стекла машины. Мало-помалу в мыслях Франка снова закачались апельсины. Этот контракт… сорок тысяч ящиков… с убытком в два с третью цента на каждом… это составить девятьсот три доллара и несколько центов… убыток почти в тысячу долларов. Кроме того расходы по путешествию. Но теперь положено начало делам в Европе. Приняв все во внимание, он был рад, что поступил именно так. Когда автомобиль остановился, он взял себя в руки. Дождь снова перестал, но отовсюду капало. Франк взял Эвелину под руку, переплел ее пальцы со своими, и так они пошли по мокрому гравию к Пре Каталан. Все это было почти машинально. Жалко, что почти всегда в любви все повторяется. Но, с другой стороны, было недурно иметь установленную рутину. Это упрощало и облегчало многое. Франк испытывал какое-то беспокойство, и ему казалось немного смешным в мокром от дождя Булонском лесу. Они уселись на холодные, мокрые чугунные стулья, и Франк заказал для Эвелины горячий шоколад. Завтра все будет кончено. «Жалко, – снова подумал он. Может быть, если бы у него было время только для Эвелины, из всего этого можно было бы сделать что-то редкое и прекрасное. Какие у нее прелестные серебристые ресницы…»

– Вы для меня полная тайна, – подумала она вслух. Она пристально вглядывалась в него, их лица были так близко. Ее кожа вблизи была такой гладкой, как неполированный металл. – Скажите мне, как вы живете? Откуда вы пришли и куда уходите? О чем вы думаете? Я ничего не знаю о вас.

– Господи, да ведь это настоящий допрос! – встревожился он.

Тем не менее он запинаясь начал рассказывать о себе. До сих пор он никогда еще не делал этого. По мере того, как он продолжал говорить, его рассказ, неожиданно для него самого, становился колоритнее и интереснее. Контора в Нью-Йорке, деловые поездки, его яхта в проливе у Лонг-Айленда, старая плантация в Южной Каролине и рождественские праздники на ней, во время которых негры собирались под открытым небом, вокруг больших костров, и пели. Охота, верховая езда, апельсиновые рощи в южной Калифорнии и дом в Санта Барбаре. Дни его молодости в Китае, на Филиппинах, на Кубе. Война. «Совсем не так скверно» – подумал он, рассказывая обо всем этом Эвелине. Наконец, он с головой ушел в рассказ о своих апельсинах экспериментальные посадки, сделанные им с целью улучшения сорта: его апельсины уже были сладки и без косточек, теперь все, что нужно, это аромат и пикантность испанских апельсинов и тогда…

– Разве, когда вас занимает ваше дело, вы не думаете ни о чем другом? – спросила она.

– То есть как? Нет пожалуй, не думаю. Таковы мужчины.

Выхватив у него из губ сигаретку, она крепко затянулась несколько раз и снова отдала ее Франку. Это был внезапный, неожиданный интимный жест, раздраживший его, наполнивший неудовлетворенным стремлением и желанием.

– Расскажите мне еще, – попросила она.

– Разве вы не слышали уже достаточно? – улыбнулся он.

– Нет! – отрицательно покачала головой Эвелина. – Видите ли, ведь есть столько вещей, столько того, что я должна знать… чтобы я могла думать о вас… потом. Она замолчала на минуту и в упор посмотрела на него. – Это пища для фантазии, улыбнулась она, это даст мне возможность представлять вас себе… потом… когда вы уйдете.

– Глупости, – быстро сказал Франк. Мы вместе. У нас нет «потом».

Но она не давала сбить себя с темы.