Чего мужчины не знают

– Нет, но только приезжай.

– Что-нибудь случилось с Куртом?

Эвелина не отвечала.

– Я буду через полчаса, – сказала Марианна.

Она была человеком, на которого всегда можно было рассчитывать. Эвелина вернулась в спальню и стала ждать. Когда Марианна вошла в комнату, от нее пахло дождем и известкой. Было темно, и свет уличного фонаря падал на кровать.

– Тебе было дурно? – спросила Марианна входя.

– Послушай, Марианна, – начала Эвелина. – Ты должна помочь мне. Я полагаюсь на тебя.

– Звучит совсем как из Шиллера. Что за торжественность? – насмешливо спросила Марианна, но тут же села рядом с Эвелиной на кровать и обняла ее за плечи.

– Это вопрос жизни и смерти, иначе я не просила бы тебя, – продолжала Эвелина.

Она говорила внятно и немного чересчур громко. Она все обдумала в течение последних двадцати минут. Марианне стало весело.

– Что ж, позволь мне самой судить об этом, – ответила она трясясь от сдерживаемого смеха.

– Мне нужно уехать, но Курт не должен ничего знать об этом, – сказала Эвелина.

Марианна перестала смеяться, и ее рука, лежавшая на плечах Эвелины, стала тяжелее.

– Уехать, детка? Одной? – тихо спросила она.

– Да. Ты должна пригласить меня в Гельтоу и взять меня с собой после ужина. Ты должна заставить Курта поверить, что я гощу у тебя. Ты понимаешь?

– Да, – ответила Марианна помолчав. Она наклонилась вперед, усиленно обдумывая. – Хорошо. Я должна заставить его поверить в это. А где ты будешь на самом деле, детка?

– В Париже, – неохотно ответила Эвелина.

– Я отвезу тебя на вокзал. Десять сорок пять, не правда ли? Ты уже заказала себе спальное место?

Эвелина никогда еще не путешествовала одна. Она с благодарностью взглянула на Марианну, которая знала все, что касалось путешествий.

– А ты… ты не скажешь мне, к кому ты едешь? – медленно произнесла Марианна.

– Нет, Марианна.

– Но я могу догадываться?

Эвелина пожала плечами. Внезапно она почувствовала объятие Марианны и поцелуй в лоб.

– Бедная малютка… неужто это так захватило тебя… разве это так сильно? – утешающим тоном сказала Марианна.

Прежде, чем Эвелина успела освободиться от этой ласки, на лестнице послышался кашель, всегда возвещавший о приходе судьи. Вероника зашагала по коридору и зажгла свет. Запах цветной капусты вырвался из дверей кухни и проник в спальню. Эвелина встала и посмотрела Марианне прямо в глаза.

– Доверься мне и не принимай этого так трагично. Это вовсе не вопрос жизни и смерти, – с улыбкой сказала Марианна. Вы придерживаетесь слишком моногамных взглядов… и Курт и ты…

Они вышли в переднюю и приветствовали судью.

– Мне нужно сделать ингаляцию, – было первое, что он сказал. Он был совсем без голоса.

Эвелина отправилась в кухню и приготовила ингаляционный аппарат. Как в полусне она почувствовала, что всегда делала то же самое, всегда одно и то же за все шесть лет их брака. Всегда она стояла в кухне и приготавливала ингаляционный аппарат. «В последний раз» – подумала она, наливая хвойный экстракт. Это был ошибочный и нелогичный вывод. Она едет в Париж на два дня, потом вернется и все пойдет так же, как и раньше. Но по каким-то причинам она никак не могла представить себе возвращения и хода жизни по старой колее. Ей было ясно лишь одно – она уезжает, она едет в Париж. Франк позвал ее, и она идет на его зов. Не было и речи о колебаниях или выборе. В полусне она сидела в столовой, у которой, казалось, не было стен. На ужин была цветная капуста с рубленым мясом и тушеные яблоки: Марианна говорила очень много, судья говорил очень мало, Эвелина совсем не говорила. Часы в кабинете пробили восемь, но они шли немного вперед.

– А теперь, Эвелина, собирай вещи, а то мы слишком поздно приедем в Гельтоу, – сказала Марианна.

Нарочитая небрежность ее тона была преувеличена, как у третьеразрядной актрисы, и Эвелина затаила дух. Она всегда думала, что судей гораздо труднее провести, чем обыкновенных людей. Курт в удивлении поднял голову от тарелки с тушеными яблоками.

– Я забираю с собой Эвелину на уикэнд в Гельтоу, – быстро сказала Марианна.

– По всей вероятности дамские уикэнды начинаются уже в четверг? – спросил судья хрипло, но добродушно.

– По-моему ты вполне можешь разрешить мне длительный уикэнд время от времени, – запротестовала Марианна, – А немного солнечного света тоже не повредит Эвелине. Ты же знаешь…

– Я думал, что завтра ты зайдешь на часок в суд, – разочарованно сказал Дросте.

Эвелина прислушивалась. По-видимому разговор вовсе не коснется ее.

– Ты эгоист, – ответила Марианна.

Курт опустил глаза.

– Что ж, если этого хочется Эвелине, – ответил он. – В субботу я заеду за ней и заберу ее. Ты присмотришь за тем, чтобы она не промочила ноги?

– Я каждый день буду выводить ее на прогулку, на два часа, а остальное время заставлю ее лежать па солнце, – ответила Марианна.

Эвелина слушала, пока они распоряжались ею, как неодушевленным предметом. Оставив Марианну и мужа в кабинете в компании ингаляционного аппарата, она вышла. «Судьба», – подумала она. Это было значительное слово, и она никогда не думала о том, что подобное слово может быть применено к ней. «Это моя судьба. Я взяла судьбу в собственные руки». У нее было ощущение опасности, ужасающей, смертельной опасности. Ложь была тонка как паутина, малейшее давление могло разорвать ее. Если ее муж узнает правду, все кончено. «Хорошо, пусть все будет кончено. Это судьба», – вызывающе подумала она.

А теперь укладываться. Черное платье. Вечернее платье, у нее было только одно. Очаровательная ночная рубашка, отделанная настоящими кружевами – еще из ее приданого. «Деньги», нахмурившись подумала она. Она не знала, сколько будет стоить билет. Она прошла в кухню, дала Веронике двадцать марок и уложила остальные хозяйственные деньги в сумочку.

– Я уезжаю в Гельтоу на несколько дней, – сказала она. – Присмотрите за всем и позаботьтесь о том, чтобы в доме были фрукты. Судье каждый вечер нужно будет готовить ингаляционный аппарат.

Вероника с удивлением посмотрела на нее. Фрау Дросте постоянно уезжала в Гельтоу на два-три дня и никогда не относилась к этому с такой серьезностью.

Половина восьмого. Она прошла в детскую. Сегодня она не присмотрела за тем, как укладывали детей. Свет падал сквозь застекленную дверь, и в комнате слышалось шумное дыхание. Эвелина осторожно опустила боковую сетку в кроватке Берхена и внезапно почувствовала, что она должна поплакать. Все так напоминало прощание. Как будто женщина, которая вернется в субботу из Парижа, уже не будет больше самой собою, как будто она, та, которая стояла теперь на коленях около Берхена, никогда больше не вернется. Судьба и опасность, вынужденный выбор. С этого момента все стало совсем нереальным, совершающимся страшно быстро и полным затруднений, которые нужно было преодолевать.

– Прощай, Курт.

– Прощай, мышка. До субботы.

– Может быть я позвоню тебе завтра из Гельтоу.

Курт скверно выглядит. Лестница. Прощайте, фрейлейн. Прощай, лестница. Прощай, Дюссельдорферштрассе. Дорога на вокзал Фридрихштрассе. Все нереально. Все только сон – я уезжаю в Париж, к чужому…

– Марианна, если Курт позвонит…

– Не беспокойся, я уже придумала, что соврать.

Гедехтнискирхе, огни, набережная, темнота. Прощай, Берлин.

– Марианна, если я упаду в обморок… когда я буду одна…

– Люди никогда не падают в обморок, когда они одни, – отпустила шпильку Марианна.

Вокзал, носильщики, билет. Да, пожалуйста, спальный. Эвелина никогда еще не покупала железнодорожных билетов, она не знала, сколько дать на чай носильщику, она почти не решалась задавать вопросы железнодорожникам в их форменных фуражках. Было очень хорошо, что рядом была Марианна.

– Ребенок учится самостоятельности, мышка пустилась навстречу приключениям, – сказала Марианна с несколько принужденной веселостью. Если Ты попадешь в беду пришли мне телеграмму.

– Да, обязательно. Спасибо.

– Я хотела бы иметь твой парижский адрес.

– Я не знаю, где я буду жить в Париже.

Эвелину охватила дрожь. Франк сказал ей какой-то адрес, но она была слишком растеряна, чтобы обратить внимание на его слова. Как в кошмаре она увидела, как она приезжает в Париж и на вокзале нет Франка. Она одна, потерялась, не может найти Франка, у нее нет денег, чтобы уехать обратно домой, она падает в обморок на улице…

– Вот и поезд, – сказала Марианна.

Она то же немного нервничала. Громадный паровоз подошел к платформе. Марианна втолкнула Эвелину в ее вагон. В купе, в которое они вошли, был спертый воздух – ночная атмосфера путешествующего человечества. Толстая дама лежала на нижнем диване, под местом Эвелины. Она по-видимому была обижена их появлением, как обижаются все путешественники, когда в купе входят другие. Марманна все еще стояла в коридоре.

– Когда ты вернешься? – спросила она. Teперь она побледнела и по-видимому нервничала.

– В субботу. Я приеду прямо в Гельтоу.

В последнюю минуту Марианна поцеловала ee крепко и горячо.

– Счастливо вернуться, – пожелала она, и проводник торопливо высадил ее из вагона.

Эвелина с минуту постояла в нерешительности в коридоре, затем отправилась к себе в купе и взобравшись на свое место, зажгла лампочку у изголовья. Сетка для багажа была целиком занята вещами толстой дамы. С каждой вещи свисал ярлычок «Зельма Рабинович. Бухарест». Поезд мчался. Ярлычки раскачивались взад и вперед, и взад и вперед раскачивались вещи, висевшие на крючках: пальто Зельмы Рабинович, ее чулки около умывальника, голубая шляпа Эвелины, одним словом, все раскачивалось как маятники. От этого кружилась голова. Эвелина не раздеваясь погасила свет. Она боялась соприкосновения своей кожи с чужой постелью. В темноте грохот поезда был гораздо громче. «З-зав-тра» выстукивали колеса, сталь о сталь. Завтра, завтра, завтра, завтра, завтра, завтра… Но Эвелина не могла представить себе этого завтра.

6. Среда. Муж

Вскоре после одиннадцати обвиняемая Рупп лишилась сил. Она уронила голову на руки, в изнеможении осев на скамью подсудимых, как бесформенная груда, и простонала:

– Пожалуйста… я больше не могу выдержать… пожалуйста… пожалуйста… Судья предвидел что-нибудь в этом роде. Прислушиваясь одним ухом к длинной речи эксперта-патолога распространявшегося о том, что он нашел при вскрытии тела старухи Рупп, он в то же время наблюдал за самой фрау Рупп. Ему хорошо была знакома странная желтизна лица и серая бледность губ у обвиняемых, дошедших до предела своих сил. Крупные, длинные, тяжелые капли пота выступали на лбу фрау Рупп, скатывались с ее висков и скапливались под подбородком Муж, сидевший на некотором расстоянии от нее, на скамье свидетелей, быстро повернул на минуту глаза в сторону жены и сразу же отвел их, глядя прямо перед собой с тем бодрым и простодушным выражением, которое придавало известную привлекательность его здоровому, полнокровному виду. Месяцы, которые он провел под арестом, казалось, не повредили ему. Он был чисто выбрит и одет в свой воскресный костюм и рубашку с твердым воротничком. Когда фрау Рупп упала вперед, и судебный служитель подхватил ее сзади, чтобы поддержать ее, в то время как молодой и взволнованный защитник обернулся к ней с рукой поднятой, как бы для того, чтобы остановить движение – в эту минуту Дросте не сводил глаз с мужа. Полное, красное лицо, потемнело и выражение смутного страха на секунду промелькнуло по нему, проскользнуло в постекленевших глазах, а затем исчезло. Дросте вскочил на ноги.

– Уважаемый защитник согласится, что мы не желаем мучить подсудимую и чересчур напрягать ее силы. Она могла бы быть уверена, что если она сейчас сказала бы нам чистую правду, это было бы лучше и для нее, и для ее мужа. Защитник пробормотал что-то, обращаясь к опущенной голове фрау Рупп, все еще лежавшей на ее руках на барьере скамьи подсудимых. Ее рыжие волосы от пота слиплись в влажные пряди. Галерея для публики была наполовину полна, и там царило волнение. Репортеры на местах для прессы перешептывались. Среди них были две журналистки, с состраданием глядевшие на фрау Рупп. Ее вежливое и упорное, дважды повторенное «пожалуйста» звучало так беспомощно и умоляюще. Рупп-муж сидел все время на вытяжку и не сводил глаз с присяжных, вернее с одной из женщин, входивших в состав присяжных, сидевшей рядом с молодыми адвокатами.

Фрау Роза Будекер была женщиной лет сорока пяти, вдовой полковника, убитого во время войны. Она имела табачный магазин на углу Бюловштрассе. С самого начала суда Рупп старался завязать нечто вроде безмолвной связи с этой представительницей присяжных, быть может сознательно, а вернее всего что бессознательно. Ей он адресовал свои показания, избегая глядеть в глаза судье, а когда в зале суда раздавалась какая-нибудь сухая юридическая шутка, он смеялся, весело поглядывая на нее, как будто он сам совершил что-то, чтобы развлечь ее. Дросте сознавал, что по отношению к этому весельчаку его охватывали тупое нетерпение и враждебность, совсем недостойные судьи. Против него не было никаких улик, и именно это способствовало предубеждению Дросте против Руппа. Энергия Дросте снова упала, когда этот момент миновал, не выяснив ничего нового. Дросте устал и должен был подтянуться.

Обвиняемая снова пришла в себя. Она не упала в обморок, не заплакала, с нею не случилось истерики. Теперь она встала и, крепко держась за барьер, произнесла спокойным и внятным голосом:

– Будьте добры… я все время говорила чистую правду. У нас в доме был яд из-за крыс в погребе, они так и бегали ночью по кухне, где я спала. Мой муж его не покупал… это я, я сама… будьте добры… если бы только можно было кончить все это, чтобы был конец…

Говоря, она глядела на свои руки и только при последних словах подняла глаза на Дросте. Почему-то как раз в этот момент он вспомнил, что однажды встретил фрау Рупп на лестнице на Дюссельдорферштрассе. Она уходила после того, как провела целый день за стиркой, и так же как теперь была беременной и потной. Из вежливости она прижалась к перилам, чтобы пропустить его. После этого она начала красть, а теперь совершила убийство. Даже если ее молодой адвокат сумеет добиться осуждения за непредумышленное убийство и даже если присяжные согласятся с тем, что она не ответственна за свои поступки, все же ее приговорят на десять, двенадцать или пятнадцать лет тюремного заключения. Дросте был рад, как уже с ним часто бывало, что осуждают или оправдывают не по личному чувству, но согласно установленным велениям закона, что приговор выносить закон, а не сам лично судья, который может быть переутомлен или находится под влиянием жалости. «Слава Богу, что это так» – подумал Дросте. Теперь, когда слабость обвиняемой прошла, не заставив ее изменить уже данные показания, Дросте объявил перерыв на два часа. Он чувствовал потребность в отдыхе.

Дросте был недоволен сам собой. Сегодня с самого начала он вел процесс без всякого воодушевления, вяло, бесцветно, безразлично. «Веронал», – подумал он, проходя через группы людей, стоящих в коридорах, на пути к его комнате. Было безумием принимать веронал в час ночи и вставать в семь. Человек кончен, если только не поспит восемь часов после того, как принял веронал. Головная боль, распухший язык, пересохшее горло. Он едва успел войти в комнату, как уже взял трубку и закурил. Он знал, что этого тоже не следовало делать: табак портил его аппетит и еще более сушил горло, но он уже не мог удержаться. Это была та же история, что с вероналом. Ему было жарко в таларе, но он не мог решиться, снять его. Он был слишком раздражен сам на себя, чтобы отправиться в буфет и закусить. Он упал в кресло и вытянул ноги, как боксер после трудного раунда. Судебный служитель Перлеман вошел в комнату и засуетился вокруг судьи.

– По всей вероятности протянется часов до пяти? – решился спросить он и прибавил без всякой видимой связи: – Видите-ли, ведь сегодня среда.

Перлеман был председателем кегельного клуба и всегда старался во-время уйти из Моабита по средам.

– Посмотрим, – неопределенно ответил Дросте.

– Принести вам что-нибудь из буфета? – спросил Перлеман.

– Нет, спасибо, – ответил судья.

– Стаканчик портвейна и бутерброд с ветчиной, – продолжал Перлеман, не обращая внимания на отказ Дросте, и заметил, выходя из комнаты: – Уж мы ухватим этого дьявола за пятки.

Эта мысль, выраженная на судебном жаргоне, была также мыслью вертевшейся в голове у Дросте. Внезапно он почувствовал, как он устал от всего этого дела. Если уж фрау Рупп так хотелось взять вину на себя, почему не отпустить на волю ее мужа? Никто не может заинтересоваться исходом процесса этих бедняков, результат процесса никоим образом не может повлиять на его карьеру. Собственно говоря Дросте, прирожденного судью, мучило только нежелание вынести несправедливый приговор, как мучила бы фальшивая нота прирожденного музыканта.

Кончиками пальцев он водил взад и вперед по бархату своего талара. Вошел толстый и жизнерадостный Штейнер – один из ассесоров.

– По всей вероятности никакой надежды приступить сегодня к заключительным речам, дорогой мой, – сказал он. – И чего эта дура хочет выгородить своим враньем мужа!

Процесс изводил всех. Все хотели наконец закончить его. Сам Дросте также хотел бы покончить с делом.

– Бруне представил бесконечный лист свидетелей, – сказал он.

Бруне был молодым адвокатом – защитником подсудимой.

– Бруне виляет, точно собака с двумя хвостами, – заявил Штейнер. У него было круглое лицо, покрытое дуэльными шрамами, и круглая, блестящая, лысая голова. – Можете побиться об заклад, что он будет говорить два часа подряд. – Уж эти молодые адвокаты! Штейнер душераздирающе вздохнул. – Идемте, Дросте, вылезайте из этого каменного ящика. У нас хватит времени, чтобы сходить к Неттельбеку.

– Спасибо. Я в буфет, – ответил Дросте и посмотрел в окно. Он не увидел ничего, кроме грязных, краснокирпичных стен тюрьмы.

– Ладно. Те, кто ничего не желает, получают только то, что они желали, – ответил Штейнер и вышел.

Дросте выбил трубку, положил ее в ящик и принялся за сигаретки. Неттельбек был маленьким, изысканным ресторанчиком с прекрасной кухней, в который заходили для того, чтобы позавтракать на скорую руку лучшие адвокаты и те судьи, которые жили не только на свое жалованье. До своей женитьбы Дросте часто бывал у Неттельбека, как во время завтрака, так и по вечерам. Но теперь этот мужской рай с его дымом и стульями, покрытыми вытертым красным плюшем, славившийся дичью и бургундским вином, был не для него. Он вздохнул и продолжал сидеть в кабинете, глядя на красные стены тюрьмы. Несмотря на ежемесячную помощь, которую Эвелина получала от отца, приходилось рассчитывать. Курс мышьяковых впрыскиваний, который должна была пройти Эвелина, и жалованье фрейлейн уже заставили их выйти из бюджета, все еще не установившегося после бреши, нанесенной рождением Берхена.

К тому же Марианна, с самыми благими намерениями, вовлекла их в круг светских развлечений, которые они не могли себе позволить. За одну лишь прошлую неделю они три раза ездили в такси. Судья подумал о том, что ему нужны новые ботинки. Ему было чуть-чуть жаль самого себя. Он от столького отказывался, чтобы Эвелина и дети могли иметь все, что им было нужно!

«А Эвелину нельзя назвать очень дельной» – подумал он, и эта мысль тронула его. Беспомощность Эвелины внушала ему нежность, как будто она была редким и ценным качеством. С Эвелины его мысли снова перескочили на фрау Рупп. В эту минуту вернулся Перлеман и поставил перед ним портвейн и бутерброд с чересчур жирной ветчиной.

День уже клонился к вечеру, а процесс все еще тянулся. В зале суда был затхлый воздух, снаружи где-то в широком мире, пошел дождь затемнивший окна. Зажгли электричество, при свете которого все лица выглядели бледными. В зал была введена бесконечная процессия свидетелей. Дросте пожалел о том, что поддался слабости и разрешил взволнованному защитнику вызвать всех этих бесполезных свидетелей. Прокурор делал иронические выпады и был совершенно прав. Между Дросте и прокурором, доктором Родницем, всегда существовала некоторая натянутость.

Родниц слишком любил позировать, его обвинительные речи были слишком резкими для того, чтобы быть беспристрастными. Родниц хотел быстро сделать карьеру, он вырабатывал в себе резкую, едкую манеру речи, от которой обвиняемому приходилось плохо. Дросте понимал чувство честолюбия, он сам хотел подвинуться в своей работе. И действительно, у него была репутация одного из самых многообещающих молодых судей. Ho он подходил к цели совершенно иным путем. У него был один из проницательных, почти педантичных, юридических умов, одержимых чувством справедливости. Он выдвинулся в первые ряды после трех больших процессов. Он выяснил обстоятельства нашумевшего ограбления Национального Банка и вырвал признание у предводителя шайки в присутствии присяжных. В деле актрисы Кегель, из ревности застрелившей любовника, он добился сурового приговора, сперва удивившего общественное мнение, вскоре однако убедившееся в правоте судьи. В этом случае ему удалось убедить присяжных, в начале процесса несколько сочувствовавших ревности и ревнивой женщине, что ревность является первобытным чувством и что преступления, совершаемые из-за него не следует терпеть. Он выразил убеждения нового современного поколения судей, обладавшего более широкими взглядами. Однако до сих пор его крупнейшим достижением был процесс гимназиста Випера.

Виперь, бледный семнадцатилетний юноша обвинялся в том, что застрелил свою шестнадцатилетнюю подругу, гимназистку Мейергейм. Дросте боролся с запутанными показаниями свидетелей, с ложью запуганных школьников, с ошибочными утверждениями родителей и преподавателей и наконец доказал, так, что в этом не оставалось никакого сомнения, что Мейергейм покончила с собой, и что Винер был невиновен. Винера оправдали. Теперь он служил на мануфактурной фабрике в Данциге и не пропустил ни одного Нового года, чтобы не послать судье Дросте поздравительную открытку.

Процесс Рупп не мог дать ему ни славы, ни личного удовлетворения. Дросте слушал бесцельные показания свидетелей и замечал, что его голос хрипнет все больше и больше. Он выпил тепловатой воды, у которой был вкус пыли. Были свидетели, говорившие о том, что фрау Рупп молодец, а ее муж скотина. Были свидетели, говорившие о том, что муж человек высшего порядка, которого тянула вниз его жена. Были свидетели, которые по-видимому были рады, что старая фрау Рупп, изводившая своих домашних, наконец умерла, несмотря даже на то, что этим облегчением семья была обязана доброй дозе крысиной отравы. И наконец, были свидетели, которые придерживались мнения, согласно которому старая фрау Рупп была святой и мученицей, прежде чем умереть испытавшей бесчисленные издевательства и унижения. Врач страховой компании, вызванный в суд, показал, что старая фрау Рупп страдала раком желудка и все равно скоро умерла бы так или иначе. Один за другим были допрошены дети четы Рупп – три девочки и мальчик. Каждый раз, прежде чем произнести слово, они робко взглядывали на мать, сидевшую на скамье подсудимых и, по-видимому, вовсе не замечавшую их присутствия.

Появление детей давало возможность завоевать симпатии присяжных к матери, разлученной с детьми и находящейся в тюрьме, но фрау Рупп совсем не использовала этой возможности. Она сидела тяжеловесная и тупая, склонив голову над своим отяжелевшим телом, как будто ее совсем не волновал вид ее детей в приютских платьицах. Как бы то ни было дети не могли сказать ничего важного. Двое из них унаследовали рыжие волосы и веснушки матери. Женщина среди присяжных, фрау Будекер, была растрогана, и отец детей обменивался с ней сентиментальными взглядами. Дросте вмешался, чтобы прервать допрос старшего ребенка, мальчика, и велел ввести молодого человека продавца из аптекарского магазина. Целью вызова всех этих свидетелей было желание установить, имело ли тут место предумышленное убийство или нет? Действительно ли крысы были бичем в подвале, в котором жили Руппы, как утверждала обвиняемая? Думали ли свидетели, что она действительно постоянно и часто употребляла крысиную отраву в качестве средства борьбы с крысами. И может быть в припадке отчаяния, в момент, когда не владела своими чувствами, она бросила крысиную отраву, все равно всегда находившуюся под рукой, в суп своей свекрови? Или она отправилась в аптекарский магазин и купила яд с определенным намерением отравить старуху?

Фрау Рупп говорила о том, что перед убийством она не спала в течение тридцати двух часов. Целый день она стирала у чужих, вечером ухаживала за детьми и мужем и занималась хозяйством, а ночью больная свекровь стонала и кричала на невестку и требовала, чтобы та поухаживала за ней и посидела около нее. Дети и соседи до некоторой степени подтвердили это. Да, фрау Рупп работала целый день, а ночью старуха действительно кричала. И дети и соседи так привыкли к этому, что не обращали уже больше никакого внимания на крики старухи. Молодой человек из аптекарского магазина много потел и мало знал. Он вообще не мог вспомнить, продавал ли он фрау Рупп крысиную отраву. Но это не доказывало, что она не купила ее у него. Ему приходилось обслуживать стольких дам он называл фрау Рупп дамой, а у него была очень скверная память на лица покупателей. Как бы то ни было, пакетик с остатками крысиной отравы и наклейкой аптекарского магазина были найдены в квартире Руппов а остальное не имело значения.