Маятник судьбы

Он повернулся к мужику спиной, предоставив Нею переводить вопросы и ответы. Глубок ли ручей в овраге справа? По колено. Можно ли проехать через него на телеге? Пожалуй, хотя на дне кое-где острые камни. Где лучший брод? От моста принять вправо этак с версту, там дно совсем чистое.

— На, выпей за здоровье французского императора!

Наполеон вложил в ладонь немцу несколько луидоров, которые ему передал Бертье; мужик с поклоном поцеловал ему руку. Уланам тоже раздали по луидору.

— Как ваше имя, поручик? — спросил Наполеон перед тем, как спуститься с холма.

— Тадеуш Булгарин, сир!

— Прощайте! Желаю вам скоро стать капитаном!

Взобравшись в седло, Наполеон тронул свою буланую кобылу шагом. Удино перейдет через Шпрее и атакует левый фланг неприятеля, Макдональд ударит на Баутцен, чтобы отвлечь внимание от Мармона и Бертрана, которые поднимутся выше по реке, а Ней обойдет правое крыло русских и двинется на Вуршен, где сейчас Александр…

***

Бестии, они усвоили уроки!

Два дня на сражение вместо одного, несмотря на перевес в людях и артиллерии! Два долгих, тяжелых дня и почти сопоставимые потери! Введенные в бой резервы! Это уже не те победы, как при Маренго и Аустерлице…

Старый черт Блюхер все-таки переиграл Нея, хотя и положил почти всех своих людей под смертельной канонадой. Зато Барклай сохранил своих и сумел отступить в полном порядке, а Милорадович даже заставил попятиться Удино, прежде чем ушел к Лебау. Кавалерия! Если бы у Наполеона была кавалерия! Где ты, Мюрат? Потребовались целых три корпуса — Ренье, Латур-Мобура и Императорской гвардии, — чтобы разбить Евгения Вюртембергского при Рейхенбахе. Черт побери, они научились воевать!

Наверное, Даву прав: новобранцы еще не готовы для битв, не мундир делает человека солдатом. Мало научиться чистить ружье и стрелять из него, нужна воля к победе — острая и безжалостная, как штык, железная, но несгибаемая! Спору нет: бросать вчерашних рекрутов в серьезное сражение, не дав им прежде понюхать пороху, обтерпеться под огнем на какой-нибудь осаде, было не слишком разумно. Под Лютценом они были ошеломлены, подавлены, огорошены. Победа не принесла им радости, зрелище того, как легко отнимается жизнь и калечится тело, внушило ужас перед смертью и мучениями. Старые солдаты прозвали их «марии-луизы». Надо полагать, после Баутцена мы снова недосчитаемся нескольких десятков дезертиров… Ничего, остальные закалятся. Французская армия — снова грозная сила. Пленных нарочно провели мимо новых полков, чтобы молодые солдаты посмотрели на тех, кого они победили, — усачей и бородачей, с медалями и крестами. В бюллетене надо написать, что…

Гудящее ядро пронеслось мимо уха маршала Мортье, обдав Наполеона волной теплого воздуха; за спиной раздался треск и вскрик. Наполеон резко обернулся: Дюрок! Он корчился на земле под деревом, осыпанный ошметками коры; рядом лежал убитый наповал Киргенер.

Как нарочно, нога застряла в стремени. К дереву уже бежали ординарцы. «Поднимите его! Осторожно! Разыщите Ларрея!» — командовал Наполеон. В горле вдруг пересохло, язык ворочался с трудом. Дюрок, Дюрок! Верный друг! Двадцать лет!..

Носилки понесли бегом к ближайшей ферме. «Не трясите! У него же все кишки наружу!» — хотел крикнуть Наполеон, но спазм сжал ему горло. Вскочив в седло, он погнал коня в другую сторону.

Около полуночи, объехав в последний раз аванпосты и биваки, чтобы все видели его живым и здоровым, император ушел в свою палатку. Мамлюк Рустам стащил с него сапоги. Походная кровать была застелена, ночник оставили гореть. Наполеон провалился в сон, как в подвал, наполненный мраком и тишиной. Когда он очнулся, уже светало. Доктор Ларрей прислал человека сказать, что Дюрок желает видеть императора.

Губы Мишеля были искусаны и распухли, лоб пожелтел, бледные виски блестели от пота. Наполеон бросил взгляд на Ларрея, тот покачал головой. Маршал Сульт и Коленкур тактично отошли в сторонку.

— Что я могу для тебя сделать? — мягко спросил Наполеон, осторожно присев на краешек кровати.

— При…кончи… меня… — донесся еле слышный шепот.

Глазам стало горячо.

— Я не могу, — глухо ответил император. — Прости.

Он протянул руку, коснулся щеки Дюрока. Тот повернул голову и приник к его ладони губами. Наполеон схватил другой рукой его холодные пальцы и поднес к своим губам.

— Дюрок… Ты веришь в иную жизнь? Ты будешь ждать меня там?..

Карие глаза все еще жили, в зрачках пульсировала боль. Они вонзились прямо в серые глаза Наполеона.

— Моя… дочь… — прошелестел умирающий.

— Я заменю ей отца.

Дочь Дюрока родилась год назад, через неделю после смерти его годовалого сына Наполеона. Дети Жозефины[26] стали крестными и дали ей свои имена: Гортензия-Евгения. Дюрок был влюблен в Гортензию. И она в него. Возможно, императору в свое время не следовало препятствовать браку своей «тени» и своей падчерицы, которую он выдал замуж за Луи. Хотя… По меньшей мере, бывшая голландская королева не стала вдовой.

— Уйдите… не смо…

Веки Дюрока опустились, но не до конца. Наполеон боролся с желанием надавить на них пальцами, чтобы не видеть пугающих краешков белков.

— Прощай, друг!

Он встал и почти выбежал в дверь, которую перед ним распахнули.

18

Екатерина Павловна вошла стремительной и уверенной поступью под шелест черного шелка. Все та же грациозная осанка, гордая посадка головы, великолепные волосы, и все же что-то в ней изменилось. Взгляд. Да, ее по-прежнему пленительные карие глаза утратили блеск озорства, но приобрели бархатистую глубину. Волконский произнес положенные по случаю фразы; великая княгиня протянула ему руку для поцелуя; кланяясь, Серж заметил медальон у нее на груди, на простой серебряной цепочке. Должно быть, это тот самый — с портретом покойного принца Георга и прядью его волос.

Maman, ставшая гофмейстериной Екатерины Павловны, настояла на том, чтобы Серж представился великой княгине. Волконский с радостью уклонился бы от этой обязанности: он очутился в Праге проездом в Карлсбад, куда его отпустили полечиться на две недели, но спорить с maman было бесполезно. Как флигель-адъютант императора, он нанес бы оскорбление государю, не засвидетельствовав своего почтения его сестре.

Справившись о его здоровье, Екатерина Павловна принялась расспрашивать о Лютценском сражении. Ее вопросы были кратки и точны, Серж подивился ее осведомленности в военном деле, однако отвечать старался как можно более уклончиво, самыми общими словами. Она посмотрела на него с усмешкой.

— Вы, вероятно, боитесь, чтобы я не сообщила ваш рассказ моему брату?

Волконский потупился, не выдержав ее прямого взгляда. В самом деле, он так и не научился говорить правду тем, от кого зависела его судьба.

— Что нужды в приятных сказках? Я требую от вас искреннего обсуждения произошедшего, чтобы знать истину о положении дел. Я требую от вас правды не как сестра государя, а как русская, любящая свое Отечество не меньше вас! Не в правде ли заключена настоящая польза для государя?

Устыдившись, Серж начал свой рассказ заново, не утаив от нее ничего — ни неудач, ни горестных их последствий. Но все же закончил тем, что отступление никак не повлияло на боевой дух обеих армий — русской и прусской, — который нисколько не упал. Последнее замечание сильно обрадовало великую княгиню. Откровенность за откровенность: она намекнула Волконскому на то, что Австрия, тайно заключившая перемирие с Россией, возможно, вскоре вступит в войну на стороне коалиции. По крайней мере, эрцгерцог Иосиф, приехавший повидаться с сестрой своей покойной жены Александры, дал ей понять, что князь Меттерних готов к окончательному разрыву с Наполеоном. Нам нужно лишь проявить твердость духа, упорство и…

В дверь робко постучали, в щелочку заглянула дама, незнакомая Сержу, сделала какой-то условный знак великой княгине и скрылась.

— Прошу меня извинить: мой сын ждет меня, чтобы ехать кататься, — сказала Екатерина Павловна с милой улыбкой. — Я скоро буду в Карлсбаде, надеюсь увидеть вас там.

Серж поклонился, протараторил учтивую французскую фразу и вышел, пятясь.

Теплая нежность медленно вытекала из его сердца, наполняя грудь, поднимаясь выше, так что у него чуть не закружилась голова. Заметив кофейню на первом этаже ветхого, но красивого дома с выцветшими сценами из каких-то легенд на фасаде, Волконский зашел туда и сел за столик, чтобы успокоиться и подумать.

Что с ним такое? Почему ему так хорошо и вместе с тем так грустно?.. Девушка в белом чепчике и чистеньком переднике сделала книксен, улыбнулась, показав ямочки на щеках, — чего ему угодно? Серж улыбнулся в ответ, спросил чашку кофе с бисквитом. Она снова сделала книксен и ушла. Проводив ее взглядом, Волконский увидал за другим столиком даму с девочкой лет восьми. Перед девочкой только что поставили тарелку с пирожным, и она смотрела на лакомство с восторгом, предвкушением, поедая его прежде глазами, чтобы растянуть удовольствие, а мать — это была именно мать, не гувернантка! — тихо ею любовалась. Серж понял наконец, что наполнило его нежностью: он видел любящую женщину. Любящую сильно, глубоко и щедро, так что даже отсвет этой любви может озарить чужое существование. Эта улыбка при упоминании о сыне… Эта твердость в голосе, когда великая княгиня говорила о своем брате, которому она искренне хочет помочь и потому приехала сюда из Петербурга, оставив второго сына на попечение бабушки… Maman обмолвилась, что Екатерина Павловна нарочно изнуряет себя перепиской, ложась за полночь и вставая в пять утра, находя себе уйму дел, чтобы не иметь досуга предаваться скорби, но Серж видел, как ласково она коснулась пальцами медальона, таким привычным жестом… Она все время помнит о нем, любит его, но не иссушает себя горем, потому что ее любовь деятельна. Ах, существует ли на свете женщина, которая будет любить так Сержа? Maman занималась им, но он не смог бы назвать это любовью; она даже хвалила его строго. А ему так хотелось ласки! Наверное, поэтому он такой влюбчивый: один ласковый взгляд способен притянуть его сердце, на котором уже осталось столько шрамов… Он снова вспомнил пальцы великой княгини на медальоне и представил себе пальцы Сони на своей щеке… Они не объяснились перед тем, как он уехал два года назад, он не писал к ней, чтобы не вызывать пересудов, но очень часто думал о ней. Помнит ли она? О его недавнем награждении должны были напечатать в «Санкт-Петербургских ведомостях»…

…В Карлсбад Волконский так и не попал, узнав от ехавших туда же Милорадовича и Шишкова о новом сражении, произошедшем в его отсутствие. Шишков, отправлявшийся лечиться от нервных припадков, успел сочинить бумагу, в которой «битва на полях Будисинских[27]» представлялась победой русского оружия и разгромом корпуса Лористона доблестным войском под командованием Барклая-де-Толли, но Милорадович не стал скрывать от флигель-адъютанта государя, как обстояли дела на самом деле. Главная квартира теперь в Силезии, не доезжая тридцати верст от Бреслау; Витгенштейн отстранен от командования, потому что союзники им недовольны. Да и то сказать: есть за что. В штабе — полный ералаш, никто не знал даже расположения некоторых полков, не говоря уж про их численный состав, в комнатах вечно толпились праздные офицеры, не умевшие держать язык за зубами, хоть бы речь шла и о секретных делах, полки перемешались, командиры не могли отыскать начальников своих дивизий… (Слушая Милорадовича, Волконский подумал, что c’est l’hôpital qui se moque de la charité[28]: генерал сам был известен своей беспечностью, и отыскать его квартиру на походе было делом непростым.) Вся надежда на то, что Барклай, назначенный главнокомандующим, наведет порядок. Немец немцу рознь.

Воспользовавшись пребыванием в Праге князя Шварценберга, Серж близко сошелся с австрийскими штабными офицерами и в разговорах с ними совершенно уверился, что Австрия скоро примкнет к своим старым союзникам. Канцлер Меттерних хлопочет о посредничестве с целью вернуть Иллирию и Тироль; поговаривают, что император Франц уже выехал из Вены и намерен остановиться где-то посередине между главными квартирами Наполеона и Александра; между русскими и французами будто бы уже начались переговоры. Неужели война скоро закончится? Волконский поспешил в Силезию.

Царь уединенно жил в Петерсвальдау, деля огромную усадьбу с одним лишь гофмаршалом Николаем Толстым. Прежние владельцы давно выехали, сад запустел, дорожки заросли травой, пруд затянуло тиной. По вечерам оттуда доносилось призывное стрекотание и утробное кваканье одержимых любовной страстью лягушек, а днем их заглушал стук копыт от нескончаемой вереницы гонцов и ординарцев. Волконский тоже приезжал каждое утро, чтобы получить приказания, а затем возвращался в Швейдниц, бродил по улочкам в надежде встретить знакомых, шел к ним на квартиру, сидел в кофейнях и пивных, вылавливая из гомона обрывки важных фраз, из недомолвок — тонкие намеки. Император Александр отказал в аудиенции обер-шталмейстеру Коленкуру, подосланному к нему Наполеоном, однако граф Павел Шувалов и прусский генерал фон Клейст, уполномоченные якобы главнокомандующим Барклаем, неоднократно встречались с французом в деревушке Плейсвиц, причем даже поодиночке и наедине. Какими бы тайными ни были эти встречи, кое-что из доставляемых в Петерсвальдау депеш просочилось наружу: предложение сепаратного мира было решительно отвергнуто, оба генерала соглашались обсуждать только перемирие и размен пленных, но бывший французский посланник в России настолько одержим желанием положить конец войне, что будто бы сделал Шувалову заявления, которые могут стоить ему головы, узнай о них Бонапарт…

Серж вспомнил давние кавалергардские шалости: разбитые окна в петербургском дворце, отведенном Коленкуру, в комнате с троном и бюстом французского императора… Так герцог Виченцский больше не поклоняется своему кумиру? Кажется, Чернышев говорил о том, что Коленкур не одобрял женитьбы Наполеона на австрийской принцессе и всячески отговаривал его от вторжения в Россию. Что ж, французы получили хороший урок. И все эти герцоги и графы Империи не настолько ослеплены блеском золота и тщеславием, чтобы не понимать, что, служа Бонапарту, они роют себе яму.

Ежедневный маршрут Волконского пролегал мимо квартиры генерала Ермолова, неизменно сидевшего у окна. На обратном пути, не получив никаких распоряжений и не зная, куда себя деть, он по какому-то наитию решил заглянуть к генералу и завязал с ним разговор в шутливом тоне: что именно он высматривает со своего наблюдательного поста?

— Выражение физиономий на пути туда и обратно, — серьезно отвечал ему Ермолов. — О, друг мой, это полный камер-фурьерский журнал, да еще и с примечаниями!

Немного позлословив на счет искателей чинов и должностей, они неизбежно заговорили о том, что волновало всех: когда же возобновятся неприятельские действия?

— Сейчас бы ударить на Бонапарта, — рассуждал Ермолов. — Дивизии его разобщены, люди устали; тревожить бы их постоянно казачьими набегами, не давая дух перевести, пока новых рекрутов не подогнали да боеприпасов не подвезли, перерезать коммуникации, ударить во фланг… Даже Коленкур о том же толкует. Главное — не дать французам до Вислы добраться, а то поляки за них опять горой встанут, и тогда войне конца-краю не видать.

Серж ушам своим не поверил. Французский генерал предлагает атаковать собственные войска? Неужто он перекинулся на нашу сторону?.. Глаза Ермолова были похожи на амбразуры под накатом бровей.

— Им всем при Бонапарте хорошо живется, вот бы и дальше так, — сказал он веско. — Революции им ни к чему, да и война порядком надоела. Им нужно, чтобы император их на троне усидел и чтоб сохранить больше, чем потерять. Да только он, когда фортуна на его стороне, удержу не знает, прет и прет вперед, закусив удила. Они уж изучили его, голубчика. Сейчас, когда он себя снова победителем считает, мир ему предлагать — пустая затея: опять будет ногами топать да грозиться. А вот разбитый — посмирнее станет.

Остаток пути до дома Волконский проделал шагом, погруженный в мысли о том, что есть верность и долг и всегда ли служишь своему отечеству, угождая своему государю. Вечером к нему явились радостные товарищи, приведя с собой прусских офицеров, с рассованными по карманам бутылками моравского: перемирие! На два с лишним месяца, до середины июля! Порубежная линия пройдет по Эльбе до устья и по Одеру до саксонской границы, французы возвращаются в Саксонию, Пруссия свободна!

19

«Прусский король ничего не имеет против существования Польши и находит притязания поляков справедливыми и разумными. Австрия, допустившая создание Варшавского герцогства, не воздвигнет никаких ощутимых препятствий. Император Александр пока еще не сделал для поляков ничего определенного, но вовсе не потому, что не имеет такого желания. В конце концов он уступит настойчивости Фридриха Вильгельма, к тому же в момент удаления от границ России со всеми боевыми силами ему необходимо успокоить мятежные умы, столь многочисленные в Польше…»

Зачем он снова все это вспоминает? Он дал ответ и не переменит своего решения, все, кончено! Князь Юзеф Понятовский закрыл глаза в полумраке кареты, но из темноты вновь выплыло круглое лицо Антония Радзивилла — пожилого юноши со взглядом гетевского страдальца.

Он даже по-польски говорит с немецким акцентом! Женитьба на кузине прусского короля, безбедная жизнь в Берлине, музыка, живопись, эмигранты — ах, бедная родина! Очень удобно рассуждать о том, что следует сделать и чего не следует, если делать это предстоит не тебе! «Настал момент, когда никто не удивится избранию на престол князя Понятовского…» Избранию кем? Поляками, которым правители трех держав, растерзавших их отчизну, великодушно выделят клочок земли? И милостиво кивнут, разрешив вместо дяди, сброшенного с трона их предшественниками, передать корону Пястов племяннику? Князь Юзеф не желает такой «чести». Он грезит не о короне — о возрождении Польши! Не той, старой, погрязшей в распрях, окованной средневековыми предрассудками, а новой, единой, омывшейся собственной кровью, точно живой водой, и не обязанной своим существованием никому, кроме самой себя. Никому… кроме одного-единственного человека, протянувшего полякам руку, когда другие попирали их ногами.

«История не упрекнет храброго полководца за то, что он покинул французские знамена и развернул свои». Да, история, которую пишут такие же негодяи, как Чарторыйский (а Радзивилл наверняка переговорил с ним, прежде чем явиться в Краков), оправдает кого угодно, но у Юзефа Понятовского есть совесть и честь. Он поклялся не различать интересов Польши от интересов Наполеона и сдержит свою клятву. Поляки — истинные поляки, разделившие со своим отечеством горечь поражений и воодушевление побед, скорбь утрат и трепет надежды, — поймут его и одобрят. Почему бы князю Антонию не поехать в Данциг, где сейчас находится его младший брат Михаил Гедеон, бригадный генерал в дивизии Гранжана? Или не переговорить с князем Домиником Радзивиллом — майором польских улан Императорской гвардии?

Высланный вперед ординарец дожидался на последней почтовой станции перед Дрезденом. Квартира для князя приготовлена, император уведомлен о его приезде и просит его прибыть так скоро, как только возможно. Почистившись и немного отдохнув, Понятовский приказал везти его сразу к Наполеону.

В этот раз император остановился не в замке, а в небольшом загородном дворце Марколини в восточном предместье Фридрихштадт. Тут же расположилась лагерем молодая гвардия. Кое-где уже вели земляные работы, воздух звенел от дальнего стука саперных топоров. Оставив карету у ворот, Понятовский пересек пешком парадный двор с двумя столбами, украшенными львами и Гермесами. Главный корпус, два крыла — точь-в-точь как его дворец «Под бляхой» в Варшаве, только поменьше… Миновав караул, Понятовский вошел в двери, свернул направо, в большую восьмиугольную комнату, где толпились офицеры, велел доложить о себе. Ординарец вернулся через пару минут: император готов его принять. Князь Юзеф прошел за офицером в комнату, наспех переделанную в приемную; с гобелена на стене смотрела большая буква N в окружении пушек, труб и литавр. Закрывшись за ним, двери почти тотчас распахнулись, впустив Наполеона.

Он казался весел и оживлен. Расспросил Понятовского о здоровье, сказал со смехом, что его самого в Дрездене не ожидали, почитая убитым.

— Меня столько раз хоронили, что когда я в самом деле умру, никто уже этому не поверит!

— Живите много лет, ваше величество, — с поклоном ответил князь Юзеф.

Заговорили о перемирии. Третьего дня граф Бубна привез в Дрезден новость о том, что Россия и Пруссия согласились на посредничество Австрии в грядущих переговорах; канцлер Меттерних только что сообщил о намерении императора Франца прислать своего полномочного представителя, чтобы и Франция могла официально выразить свое согласие, подписав соответствующую конвенцию. Дипломатическая машина закрутилась; пусть она скрипит перьями, истребляя бумагу и чернила, — за это время войска Империи увеличатся вдвое, Мюрат приведет конницу из Неаполя, артиллерии подвезут порох и боеприпасы. Прусская армия уже исчерпала свои резервы, путь в Германию из России длиннее, чем из Франции, Австрия предпочтет остаться над схваткой и не помешает отдохнувшим и подлечившимся полякам… Поляки ведь не вышли из игры?

— Рассчитывайте на нас, ваше величество, — твердо сказал Понятовский. — Мы будем с вами до конца.

— До победного конца!

Наполеон протянул ему руку, князь Юзеф пожал ее. Они вместе поднялись по лестнице на второй этаж, где бальную залу превратили в рабочий кабинет. Посередине стоял огромный стол с расстеленными на нем картами; по четырем углам приткнулись столы секретарей, которым диктовали Бертье, Сульт, главный картограф Бакле и министр Маре. Император стал показывать Понятовскому, где проходят порубежные линии и нейтральная полоса; расположение войск было отмечено булавками с разноцветными головками.

— Силы под вашим командованием составят Восьмой корпус, который будет действовать вот здесь…

Действовать? У Понятовского слегка кружилась голова, все смешалось в пестрый клубок: мир, переговоры, военные приготовления… Польша разорена, Силезия бедствует, в Богемии роскошь соседствует с нищетой, Саксония тоже пострадала. Не станет ли предстоящая битва, о которой говорит Наполеон, боем не на жизнь, а на смерть, после которого уже не подняться?

— Мне представляется более осторожным заключить сейчас мир, чтобы потом лучше вести войну, — негромко сказал князь Юзеф, склонившись над картой.

— Возможно, вы правы, — так же тихо отвечал Наполеон, не глядя на него, — но я буду вести войну, чтобы потом лучше заключить мир. Будущее покажет, кто из нас прав.

***

Обед, устроенный Бернадотом, был изысканной рамой для живой картины. С самого начала кронпринц завладел разговором и принялся пространно рассуждать о судьбах Европы, которую надо спасти, отомстив за нее. Обращался он при этом в основном к представителям русского императора, уверяя, что Александр отныне принадлежит не одной России, но всему миру. Старик Сухтелен, по обыкновению, отмалчивался, зато корсиканец Поццо ди Борго, щеголявший в мундире русского полковника, живо согласился, назвав Наполеона кошмаром Европы и заявив, что Франция сама себя наказала за оккупацию Корсики в 1770 году, посадив себе на шею Бонапарта. Перехватив инициативу, он принялся рассуждать о самых разных вещах на густом французском, утяжеленном итальянским акцентом; Бернадот возражал ему, и вскоре два южанина, позабыв о еде, бурно жестикулировали, словно фехтуя своими аргументами. «Почему перемирие было заключено без участия Англии и Швеции?» — горячился Бернадот. «Французы не признают себя состоящими в войне со Швецией, — отвечал ему Поццо ди Борго, — так что шведов перемирие не касается, а что до Англии, то Россия скоро получит от нее более миллиона фунтов стерлингов на продолжение войны, и Пруссия тоже рассчитывает на субсидии». «Брать деньги на войну и заключать перемирие? — не уступал Карл Юхан. — Предоставить Наполеону передышку значит придавить Европу надгробным камнем!..» Сюрмена тошнило от его разглагольствований: всего неделю назад Бернадот был готов выйти из коалиции и вступить в переговоры с Францией, консул Синьель собирался выехать в Дрезден с собственноручным письмом кронпринца, которого, по счастью, удалось отговорить от этой затеи в последний момент…

— Я сомневаюсь в вашем принце, — не далее как вчера говорил Сюрмену герцог Брауншвейгский, возвращавшийся в Лондон. — Почему он приехал так поздно? Почему позволил отнять Гамбург? Это позор, самое роковое событие для коалиции. Я так ему и сказал, не стесняясь; он ответил мне красивыми фразами, которых у него в избытке, но не убедил меня. Берегитесь! В Англии мои слова имеют вес, и если он будет вилять, я уничтожу доверие к нему.

Герцог приходился родным братом принцессе Каролине — супруге принца Уэльского, исполнявшего королевские обязанности вместо своего больного отца, так что его предостережение не стоило принимать за пустое бахвальство. Впрочем, создатель «Черного легиона», весьма успешно сражавшегося с французами на Пиренейском полуострове, никогда не бросал слов на ветер, что и привлекало к нему Сюрмена. Не будучи ни блестящим собеседником, ни даже просто любезным человеком, Фридрих Вильгельм обладал здравым смыслом и твердым характером, разговор с ним был глотком свежего воздуха после атмосферы интриг и подсиживаний, царившей в главной квартире, когда смысл любого слова зависел от тысячи разных обстоятельств.

Через пять дней Бернадот угощал обедом английских генералов Лайона и Кильмансека, вместе с которыми приехал граф Вальмоден — статный, холодный мужчина чуть старше тридцати лет. Несмотря на все свои ухищрения, кронпринцу так и не удалось выведать у них, о чем ведутся переговоры в силезском Рейхенбахе. Он пожаловался на это Сюрмену, когда они остались одни: союзники его не ценят, самое лучшее — вернуться в Швецию, вот только теперь они полностью во власти англичан и должны испрашивать их позволения. Ах, эти англичане! Привыкли в Индии к произволу и следуют той же политике в Европе!.. Генерал не счел нужным напоминать о том, что в трюме английского корабля прибыли несколько бочонков с пиастрами, которые разошлись по рукам в мгновение ока, а на острове Денхольм, лежащем против Штральзунда, устанавливают английские пушки.

На следующее утро кронпринц велел выставить на крепостные валы побольше орудий: «У французов повсюду шпионы, нужно показать им нашу огневую мощь, это произведет впечатление». Пока Бернадот излагал свой стратегический план, два камердинера-француза накручивали ему волосы на папильотки. Сюрмену хотелось закричать или разбить что-нибудь, но он сдержался и отправился выполнять приказ.

***

«Господин граф Рапп!

Генерал-майор известит вас о положении дел. Я надеюсь, что мир будет заключен в течение года, но, если мои пожелания не исполнятся, я приду вас вызволить. Наши войска никогда еще не были столь многочисленны и прекрасны. Вы узнаете из газет обо всех принятых мною мерах, благодаря чему у меня 1 200 000 человек под ружьем и 100 000 лошадей. Мне не нужно рекомендовать вам оставаться глухим ко всем инсинуациям и при любых обстоятельствах удерживать важную позицию, которую я доверил вам. Сообщите мне с обратной почтой имена отличившихся военных.

Наполеон».

Привезенные в Данциг французские газеты вырывали друг у друга из рук и зачитывали до дыр: мы снова любимцы фортуны, неопытные рекруты победили союзные силы Пруссии и России! Vive l’empereur! Аккуратно сложив и убрав в шкатулку голубую ленту Ордена Воссоединения, пожалованную ему императором, Рапп внимательно изучил статьи конвенции, касавшиеся осажденных крепостей: Данцига, Модлина, Замостья, Штеттина и Кюстрина.

Осаждавшие должны были снабжать их провиантом каждые пять дней, уговорившись о цене и получая плату в конце месяца в главной квартире армии. Для соблюдения этого условия коменданту полагалось назначить комиссара и отправить его к начальнику неприятельских войск, приняв в крепости комиссара противной стороны. Кроме того, на время перемирия устанавливалась нейтральная полоса шириной в одну французскую милю, начиная от крепостных укреплений. Как прекрасно это выглядит на бумаге! Отправив в русский лагерь парламентера, Рапп стал готовиться к встрече с Александром Вюртембергским. Камердинер принес вычищенный генеральский мундир со всеми звездами и орденами. Подумав, Рапп достал из шкатулки новую ленту и надел ее через плечо: хуже не будет.

…Как он и опасался, быстро решить все вопросы не удалось. Флегматичный немец с шишковатым лбом и оловянными глазами словно нарочно выводил Раппа из себя, оспаривая его предложения, затягивая совещания, передавая разные дела на рассмотрение высших инстанций и ссылаясь на разнообразные препятствия: то нет подвод для провианта, то они застряли где-то по дороге. Объяснения передавались в письменном виде, и хотя их можно было доставить за два часа, они каким-то немыслимым образом путешествовали два дня. В конце концов Рапп вспылил: «Хватит юлить! Либо вы соблюдаете условия перемирия, либо мы выходим в поле и сражаемся!» На обрюзглом лице герцога не дрогнул ни один мускул. Он заговорил пространно о счастии народов и воле монархов. Чувствуя, что сейчас взорвется, Рапп до боли стиснул кулаки и напомнил принцу, что его отец пять лет был союзником Наполеона, а брат до сих пор сражался в рядах французов. Два императора вполне ясно изложили свою волю, и, если она не будет исполнена, Рапп оставляет за собой право решать, что ему следует сделать для счастия вверенного ему города.

Вернувшись к себе и все еще внутренне клокоча, генерал стал писать ответ Бертье, который просил его продержаться до следующего мая. Еще почти год?! Это немыслимо! Заключенное перемирие в большей степени невыгодно, чем благотворно для гарнизона, хотя бы потому, что болезни по-прежнему уносят больше тысячи человек в месяц. К августу гарнизон Данцига уже сократится до двадцати тысяч человек, из которых не меньше двух тысяч лежат по госпиталям, что же будет к следующему маю? Одна лишь лихорадка погубит тысяч восемь, не говоря про умерших от ран и убитых в стычках! Раппу будет не хватать людей для обороны множества редутов и прочих укреплений. А припасы? Пороху в магазинах мало, взять его негде, все деньги потрачены. Чтобы крепость выстояла до осени, нужно не меньше трех миллионов, ибо расходы превышают девятьсот тысяч в месяц. Рапп вынужденно прибегнул к насильственному займу у населения, но смог набрать только миллион семьсот тысяч. Конечно, кавалеру ордена Воссоединения полагается пенсион в полмиллиона франков в год, но как получить его в Данциге? И это не говоря про провиант, которого попросту нет! Два года назад Наполеон реквизировал в Данциге шестьсот тысяч квинталов зерна, оставив жителям всего двадцать три тысячи, — они до сих пор питаются этой жалкой подачкой! Солдаты живут впроголодь, и, если герцог Вюртембергский не проявит большей готовности соблюдать условия договора, у них не останется сил держать оружие!..

Пока эти силы еще оставались, генерал приказал всем частям встать под ружье. Негодяев, напавших на крестьян с возом овощей, расстреляли перед рвом у всех на виду; на протест, заявленный герцогом Вюртембергским, Рапп ответил, что преступление было совершено в нейтральной зоне, на которую распространяется его власть, и отверг обвинение в нарушении перемирия. Прошло еще два дня, прежде чем к воротам Данцига подъехали подводы с мешками и бочками. Изголодавшиеся солдаты приветствовали их победными криками. Но мясо оказалось порченым, мука гнилой, да и тех не хватало до оговоренного количества…

***

Письмо императора, предъявляемое Фуше на каждой станции, действовало магически: лошадей приходилось ждать не больше четверти часа, через пять дней по выезде из Парижа он уже приближался к Майнцу. Надо отдать должное Коленкуру: дороги в прекрасном состоянии и почта работает, как швейцарские часы.

Лошади бежали резво. Под мерное покачивание кареты копыта выстукивали долбивший череп вопрос: «Зачем я ему? Зачем я ему?» Это могло бы сделаться невыносимо, если бы кучер не свернул с тракта на лесную просеку, разбив четкий ритм. Шорох колес, позвякивание упряжи, скрип подвесок, конский топот слились в бесформенный шум, странным образом высвободивший мысли.

Париж пребывал в полнейшем неведении о том, что происходит в Саксонии; движущие причины событий от всех ускользали, однако новость о перемирии встретили с облегчением. Наполеон-миротворец? Расскажите это кому-нибудь другому, только не Фуше! Он ждал известий из главной квартиры через надежных людей, как вдруг Камбасерес вызвал его в Тюильри и торжественно зачитал письмо императора: Наполеон желает, чтобы Фуше, воспользовавшись своими тесными связями с Мюратом, написал в Неаполь и убедил короля поторопиться с отъездом в Саксонию: там нужно развернуть все наши военные и политические силы, чтобы заставить противника заключить мир на почетных для нас условиях.

— Сие поручение на уровне ваших талантов и не ниже вашего достоинства, — напыщенно произнес архиканцлер.

«Дурак», — подумал про себя Фуше, но вслух сказал, что всегда готов исполнить волю императора, не щадя ни сил, ни средств, и учтиво раскланялся с этим надутым индюком.

Ему было понятно, почему Мюрат не спешит увидеться со своим шурином: он опасается разделить судьбу Луи. Наполеон прекрасно знает о его неудачных переговорах с Австрией и тайной (ха-ха) встрече с лордом Бентинком на Сицилии. Неаполитанский король хочет сохранить свой трон даже ценой предательства, но австрийцы не верят в его искренность. Фуше написал ему, что принять участие в мирных переговорах, к которым, похоже, расположены все главные европейские державы, — в его собственных интересах, добавив, что в случае новой кампании примкнуть к братьям по оружию — дело чести и способ снискать себе новую славу. Мюрат еще не получил это письмо, когда курьер из Дрездена доставил Фуше вызов в главную квартиру, подписанный Наполеоном.

«Зачем я ему?» Боже мой, все так просто! Наполеон его боится. Он не уверен сейчас ни в ком. Он хочет держать всех своих «друзей» на виду, чтобы избежать удара в спину.

…Пять фортов выстроились цепью у основания гласиса, над которым высились крепкие стены бастионов, разделенных глубоким рвом. Фуше остановил карету у караульного поста, назвал себя офицеру, потребовал доложить о нем маршалу Ожеро. Ждать пришлось довольно долго, но Фуше был к этому готов. Ему необходимо переговорить с Ожеро, прежде чем явиться к Наполеону.

«Гордый разбойник» сильно постарел со времени их последней встречи, так что Фуше невольно спросил себя, неужто и он теперь выглядит стариком. Агатовые птичьи глаза близоруко щурились, на веках у переносицы набухли желтоватые бугорки, хищный нос как будто стал еще длиннее и тоньше, нависая над сморщенной верхней губой. Но пил маршал по-прежнему много и в выражениях не стеснялся.

Когда Фуше упомянул о мирных переговорах, Ожеро махнул рукой, обрывая его: чушь! Какой может быть мир? Майнцские обыватели запасаются провизией на случай осады и жгут свечи по церквям, прося заступничества у всех известных им святых. В гений Наполеона никто больше не верит.

— Прошли наши лучшие дни! — Как все глуховатые люди, маршал говорил слишком громко, подливая себе в бокал из графина. — Наполеон раздувает две новые победы, звоня о них в Париже, но как мало похожи они на победы в наших славных итальянских походах, когда я учил Бонапарта вести войну! Скольких трудов теперь стоит продвинуться на несколько переходов вперед! В Лютцене наш центр дрогнул, несколько батальонов рассыпались; если бы не молодая гвардия и две дюжины орудий, мы бы погибли. А Баутцен, эта ужасная бойня? Говорю вам, он теперь может рассчитывать только на превосходство в артиллерии, мы научили их сражаться. Каков результат? Ну, перешли за Эльбу, проделали дыру к северу, да и остановились. Неприятель засел повсюду. И заметьте, что ядро унесло Бессьера по сю сторону Эльбы, а по ту сторону выбило Дюрока — единственного его друга! Что за война! Мы все тут поляжем!