Маятник судьбы

Сначала загрохотали пушки, потом — гвардейские барабаны, наконец, земля вздрогнула под копытами конницы Жерара. Прусская королевская гвардия пятилась, тая на глазах. Кая… Рана… Клейнгершен… Гроссгершен…

Vorwârts![22] Трепеща темно-русыми усами, неукротимый Блюхер несся галопом впереди конницы, указывая ей путь своим клинком. Клейнгершен! Эйсдорф! Кая! Генерал Жерар кричал, чтобы его перевязали и оставили в покое: он не покинет поле боя, две пули прошли навылет, ничего страшного нет! Солнце скрылось; лес чернел на фоне кровавого заката; в темноте вспыхивали выстрелы и редкие искры от скрестившихся клинков. Русская пехота, отстреливаясь, возвращалась на утреннюю позицию; прусская конница повернула назад; два адъютанта скакали во весь опор, поддерживая между собой генерала Блюхера, раненного еще дважды. Преследовать отступавших было некому; Наполеон приказал остановить бой.

…Шишков томился в Борне, не имея никаких вестей с поля сражения. За обедом он не смог проглотить ни кусочка. Пальба продолжалась, и прегромкая. Старик решил пойти в поле: не увидит ли кого-нибудь. Бог ты мой, что же там делается? Вот беда: всю жизнь разъезжал по морям на кораблях, а верхом ездить не выучился, теперь уж и не под силу, а куда спокойнее было бы ему сейчас, если бы он находился рядом со всеми, а не в полнейшей неизвестности. Едва вернувшись, он не усидел дома и пошел обратно. Как будто удаляется пальба? Слава Богу! Значит, неприятель отступает…

Что это там, на дороге? От напряжения из глаз потекли слезы. Так ничего и не поняв, Александр Семенович поспешил навстречу… О Господи! На нескольких телегах везли раненых. Они стонали так громко и жалобно, что Шишков, зажав уши, пробежал мимо них: куда уж их расспрашивать, до того ли им, бедным?

На закате он снова ушел из дома. Пушечный гром приближался, гася надежду и будя тревогу. Два немецких крестьянина толковали между собой, встретившись на дороге. «Wir sitzen in der Klemme»[23], — расслышал Шишков и подошел узнать, что случилось. Один из них сказал, что французы в Лейпциге, и это совершенно точно; второй добавил, что они, должно быть, грабят ярмарку. Как в Лейпциге? Он же был у нас в руках! От мужиков больше ничего добиться не удалось, и старик побрел обратно, терзаясь тяжкими мыслями о государе, приятелях и знакомых. Раз Лейпциг удержать не смогли, значит, победа на стороне французов…

Как, должно быть, тревожно книгопродавцам! Если и в Лейпциге то же, что Шишков видел в Дрездене, они должны сейчас в великой спешке убирать и прятать книжки с описаниями лютостей французов и в особенности эстампы с карикатурами на Наполеона, изображавшие его в смешном и безобразном виде.

Небо заволокло сырыми облаками, и разом стало темно, как в печи. Наступившая вдруг тишина пугала еще больше, чем недавние жестокие залпы. Шишков велел заложить коляски для себя и своих помощников, и чтоб кучера не вздумали отходить от них. Не раздеваясь, прикорнул на кровати в своей комнате, надеясь подремать.

…Фельдъегерь с фонарем в руке пробирался сквозь скопище фур, телег с ранеными, зарядных ящиков и прочих повозок, покрикивая: «Дорогу! Дорогу!»; Александр и Фридрих Вильгельм ехали за ним. В кромешной темноте со всех сторон раздавались стоны, ругань, клацанье железа, и еще этот тошнотворный запах… Наверное, так и будет в аду, подумал про себя Александр. За эту ужасную дорогу до Гроича он укрепился в своем намерении и, как только они вошли наконец в дом и остались наедине, изложил его прусскому королю: необходимо отойти к Мейсену и Дрездену, переправиться за Эльбу и там, соединившись с подкреплениями, дать новое сражение. Фридрих Вильгельм встал у стола и оперся о него обеими руками, опустив голову. В свете огарка Александр видел только часть его профиля: ровная линия бакенбард на впалой щеке, длинный нос, черный провал глазницы.

— Это мне знакомо, — произнес король и издал короткий смешок. — Отступать. Отступать! Сначала за Эльбу. Потом за Вислу!

Он стукнул кулаками по столешнице и обернулся к Александру:

— Я уже вижу себя снова в Мемеле!

— La prudence doit prévaloir lorsqu’on a lieu de s'attendre à la coopération d'une troisième puissance[24], — тоном терпеливого наставника отвечал ему царь.

— Осторожность? — взвился Фридрих Вильгельм, срываясь на крик. — Теперь вы говорите мне об осторожности?

Александр почувствовал, как вся горячность, тревога, усталость этого дня сбились в ком, распирающий грудь, и сейчас вырвутся наружу вспышкой гнева. Боясь, что может не сдержаться, он почти выбежал вон, хлопнув дверью.

— Точь-в-точь как при Ауэрштедте! — бросил ему вслед король.

Он дрожал всем телом, готовый завыть как зверь или разрыдаться. Стон, раздавшийся совсем рядом, заставил его вздрогнуть.

— Кто здесь?

— Это я, сир, — послышался слабый голос. — Простите меня…

Схватив со стола железный подсвечник с оплывшим огарком, Фридрих Вильгельм шагнул на голос.

— Шарнхорст? — воскликнул он, увидев бледный лоб с прилипшими к нему волосами и поперечную вмятину над переносицей. — Друг мой, что с вами?

Генерал указал глазами вниз. Подняв огарок повыше, король увидел бурые пятна крови на одеяле — там, где должно быть колено.

— Это ничего, — просипел Шарнхорст. — Нога цела. Сохраните только в целости ваш союз с императором Александром… заклинаю вас.

…По словам пленных полковников, в штабе неприятеля полагали, будто Наполеон все еще в Эрфурте, и не ожидали увидеть его на поле боя. Что ж, он не разучился удивлять своих противников! Пруссаки обвиняли русских в том, что те их не поддержали, русские пруссаков — что не умеют драться; главнокомандующий был назначен накануне сражения и даже не успел разведать местность, семь начальников действовали розно… Кто-то видел, будто принцы Гессен-Гомбургский и Мекленбург-Стрелицкий убиты, как и несколько русских и прусских генералов, но это еще следует выяснить наверное. Ясно одно: согласия между союзниками нет, толковых полководцев тоже, мнимые добровольцы согнаны в армию силой или под страхом конфискации имущества…

— Я снова господин Европы! — торжествующе объявил Наполеон Дюроку, когда они ужинали в палатке императора.

Гофмаршал поднял свой бокал и улыбнулся. Он был рад оказаться в походе, где все просто и понятно, вдали от дворцовых интриг, сплетен и коварства, и без всякого сожаления сменил новехонький фрак сенатора на старый генеральский мундир. Он снова адъютант императора, и они снова побеждают! И все же какая-то досадная мысль билась у виска, раздражая своей неясностью. Что-то было сегодня не так… но что? Ах да: когда они объезжали биваки, одна только гвардия кричала: «Vive l'empereur!»

16

Пронизывающий ветер срывал брызги с серых насупленных волн и швырял в лицо. Морщась, гребцы отворачивались от бортов. Чайки носились над водой с нетерпеливыми криками. Вот и берег; весла подняты вверх, борт стукнулся о причал; два молодых офицера в черных, наглухо застегнутых мундирах и такого же цвета панталонах выбрались из шлюпки и прошли по дощатой пристани, придерживая руками шляпы с трепетавшим желто-синим плюмажем. Их уже дожидались с оседланными лошадьми в поводу. Фахверковые дома под острыми скатами черепичных крыш смотрели на всадников равнодушно, угрюмые готические церкви — с обычной суровостью.

Граф Адлеркрейц обнял сына и раскланялся с его спутником, бароном Стирнкроной. Обменявшись положенными приветствиями и вопросами, они прошли в кабинет, где им навстречу поднялись Густав Левенгельм и генерал Сюрмен.

Левенгельм поспешно распечатал письмо от кронпринца, отошел к окну и принялся читать; остальные уселись в кресла. Разговор не клеился: собеседники не слишком умело скрывали тревогу на осунувшихся лицах и часто посматривали в сторону окна. Фредрик Адлеркрейц был огорчен тем, как подурнел отец за две недели, что они не виделись: мешки под глазами, глубокие морщины на лбу и у рта, и седины как будто прибавилось… Чтение закончилось; лошадиное лицо Левенгельма вытянулось еще больше.

— Его высочество хочет, чтобы я вернулся в русскую главную квартиру и снова требовал тридцать пять тысяч солдат, — объявил он своим сиплым голосом, так и не восстановившимся после ранения в горло при Пихайо-ках. — Вот что принц предлагает мне напомнить императору: «Московиты, воспитанные и выросшие в ненависти к шведам, должны спросить свою совесть и признать, что если бы Швеция не осталась верна Александру, Финляндия бы уже восстала, и полыхало бы уже у ворот Петербурга, тогда как на дунайские и черноморские провинции обрушились бы австрийские и турецкие войска, чтобы соединиться в Калуге с армией Наполеона, и одновременно персы, воспользовавшись столь выгодными обстоятельствами, были бы вольны захватить всю Грузию».

Все помолчали.

— Как скоро мы можем ожидать принца здесь, в Штральзунде? — спросил Адлеркрейц, обратившись к сыну.

— Я, право, не знаю, — чистосердечно ответил Фредрик с виноватым видом. — К отъезду все готово, но его переносят со дня на день из-за разных неотложных дел…

Граф откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза рукой.

— Из-за неотложных дел, — повторил он бесцветным голосом. — Вчера мне вручили официальную ноту: Гамбург подвергается угрозе, наш отказ послать туда войска будет означать несоблюдение союзного договора. Кронпринц же запретил мне вступать в сражение без уверенности в успехе и без тройного численного перевеса. Его инструкции совершенно точны и не позволяют мне… Я всего лишь начальник штаба! Граф фон Гольц здесь уже третий день и начинает терять терпение, барон фон Бюлов… Не хватало еще поссориться с Пруссией и Мекленбургом!..

— Граф фон Гольц? Министр иностранных дел? — переспросил Фредрик. — Мне как раз поручено его высочеством предложить через него прусскому королю создать коалицию с нами, Англией и Австрией… против России.

Все вытаращились на него. Генерал Сюрмен встал с кресла и несколько раз прошелся по кабинету. Его все еще красивое лицо исказилось судорогой.

Сколько же будет продолжаться это мучение! Европа нуждается в мире. В мире! Все страны истощены, люди устали, деньги кончились, лошадей не найти, и все же последние ресурсы тратятся на нужды армии, чтобы, наконец, покончить с войной. Сжать пальцы в кулак, нанести последний удар — и покончить! Вот только каждый палец, вплоть до мизинца, считает себя если не большим, то указательным!.. Добро бы это было так, но нет ведь! А время идет, положение меняется… Бонапарта можно обвинять во всех грехах, однако надо отдать ему должное: он знает, чего хочет, и умеет добиваться своей цели. Если ему подвернется благоприятная возможность, он схватит ее не раздумывая, а Бернадот будет только стоять над ней в нерешительности, пока не упустит. Зачем он медлит сейчас? Германия бурлит, отовсюду слышны выражения ненависти к французам, важно направить ее в один ревущий поток, не дав рассыпаться на тысячу ручейков, которые Бонапарт разъединит и заставит иссякнуть, как уже делал не раз. Насилие порождает насилие, злоба убивает в людях все человеческое; пока христианские чувства еще теплятся где-то в самой глубине сердец, надлежит разорвать этот порочный круг. Прикрываясь интересами Швеции, Бернадот сейчас думает только о себе, о своих будущих лаврах завоевателя Норвегии. К черту Норвегию! Главное сейчас — остановить Бонапарта, четко обозначить границы, до которых может простираться его честолюбие, заставить вернуться в берега. Иначе… Иначе эти границы будут попраны, но с другой стороны. Народы, столь долго влачившие ярмо порабощения, утратят понятие о справедливости, сведя его к мстительности, поставив себе целью унизить и растоптать страну, и без того уже пострадавшую от беспримерной гордыни человека, который отождествил себя с ней. Сколько бы Сюрмен ни твердил себе, что он прежде всего сын человеческий и должен содействовать счастию народов, он был и остался французом, патриотом. Он провел свое детство среди холмов Бургундии, любуясь разноцветными черепицами Дижона и слушая перезвон сотен его колоколов, дышал воздухом, напоенным солнцем и грозами, ходил по земле, носившей на себе кельтов и римлян, вандалов и франков, арабов и норманнов, политой кровью и возделанной трудолюбивыми руками, пил дар виноградных лоз, известный на весь свет, впитал в себя язык философов и поэтов, покоривший весь мир, — вот эту Францию он хранит в своем сердце, за нее он отдаст свою жизнь, и ради нее он пожертвует любой идеей, если эта идея способна погубить его родину!.. Он уехал в Швецию, не желая увеличивать потоки крови из ран, нанесенных Франции Революцией. И не вернулся потом, чтобы не участвовать в «торжестве» своей страны — торжестве насилия под маской освобождения. Не вернется он и сейчас, если для этого ему придется остаться начальником шведской артиллерии. Его пушки не станут обстреливать Бургундию. С войной надо покончить здесь и сейчас.

— Боюсь, что не смогу выполнить приказание его высочества скорейшим образом, — снова раздался сип Левенгельма. — Я просто-напросто не знаю, где сейчас находится русская главная квартира. Говорят, что второго мая под Лютценом было крупное сражение, которое будто бы окончилось победой союзников…

— Я слышал от молодого Сухтелена, что русская и прусская армии заняли позиции у Дрездена, а это в десяти милях[25] позади их прежних позиций, — тотчас откликнулся Сюрмен. — Не похоже на победу.

— Если французы займут Гамбург, — вскинул на него глаза Адлеркрейц-старший, — наши войска останутся без денег! Английские векселя учитывают только в Гамбурге. А если они от Магдебурга и Виттенберга пойдут на Берлин, мы вообще окажемся заперты в тупике. Кабы Штеттин был в руках у пруссаков, мы могли бы опереться на него, но у нас только один несчастный Штральзунд! И до русских — не меньше тридцати миль!

— Вся кавалерия еще в Швеции, — подхватил генерал, — половина артиллерии в море, а на суше для нее не найдется лошадей.

— Мне говорили… хотя это могут быть только слухи… что датчане предлагают сами занять Гамбург и Любек, — вставил Левенгельм.

Снова наступило молчание. Если Дания примкнет к коалиции против Бонапарта, это изменит все. Бонапарт так рассчитывал на нее! Император Александр не преминет ухватиться за эту возможность, особенно если Наполеон вновь начал одерживать победы. Но если Россия протянет руку Дании, это значит, что о планах Швеции на Норвегию придется забыть. Сюрмена озарило: так вот почему Бернадот все не едет! Он всячески подталкивает Данию к явному союзу с Францией, чтобы объявить ее общим врагом! Черт бы его побрал! Время дорого, мы рискуем потерпеть поражение без боя! Чем больше немцы рассчитывают на шведского кронпринца, тем сильнее они его возненавидят в случае неудачи!

— Так как же… мне быть? — робко спросил Адлеркрейц-младший.

Сюрмен воздел глаза к потолку. Дьявол! Коалиция против России? Сейчас? Нелепость! Это всего лишь жупел, который опытный дипломат сможет показать вовремя и к месту. Поручить такую миссию двадцатилетнему юнцу! О чем Бернадот только думал?

— Я полагаю, что вам и господину барону надлежит выехать в Берлин… и ждать там меня, — непререкаемым тоном сказал Левенгельм. — И ради Бога, ничего не предпринимайте до моего приезда.

***

Все окна были освещены, несколько сотен масляных плошек на фасаде Ратуши подсвечивали приветственный транспарант — в Штральзунде встречали Карла Юхана, который наконец-то приехал. Просто счастье, что Левенгельм не успел отплыть в Карлскруну третьего дня: переменившийся ветер помешал этому, зато пригнал на Рюген фрегат с румяным Бернадотом и пожелтевшим стариком Сухтеленом, которого император Александр послал присматривать за северным союзником. Граф Адлеркрейц неожиданно для себя оказался первым, кто приветствовал на земле Померании долгожданного кронпринца, наговорившего ему комплиментов и осыпавшего благодарностями. Зато Левенгельм вызвал неудовольствие Карла Юхана тем, что пренебрег его распоряжением, изложенным предельно ясно и не допускавшим двоякого толкования, — с наивоз-можной поспешностью отправиться в главную квартиру русской армии, — хотя удовольствие видеть верного сына отечества, храброго и умного офицера и человека, которого кронпринц хотел бы с полным на то основанием назвать своим другом, смягчило его досаду. В этом весь Бернадот, подумал про себя Сюрмен: ему важнее нравиться людям, чем утверждать свою волю. Конечно, нравиться людям — один из способов получить желаемое, и довольно надежный. Бонапарт прекрасно это знает. Но знает он и то, что всем угодить невозможно, да и не нужно: это значило бы бестолково метаться из стороны в сторону, вместо того чтобы идти вперед.

На следующий день Бернадот давал большой обед в честь герцога Кентского, четвертого сына английского короля. За столом герцог больше молчал, брезгливо оттопырив нижнюю губу и сверкая лысиной с начесанными на нее с боков жидкими волосами, зато курчавый кронпринц говорил без умолку, его гасконский нос, точно флюгер, поворачивался то к одному гостю, то к другому. Карл Юхан сыпал упреками, которые, однако, никого не ранили, потому что он по привычке обертывал каждый в несколько слоев красивых фраз. Он возмущался фальшивостью датчан и сообщал о своем намерении овладеть Тронхеймом (этим деревянным городишком в десять тысяч жителей, который десять месяцев принадлежал шведам в 1658 году, а потом шесть раз сгорал дотла); сетовал на невозможность получить Норвегию до заключения мира и негодовал на то, что русские до сих пор не прислали ему тридцать пять тысяч солдат, без которых он не сделает из Штральзунда ни шагу; его огорчало, что император Александр и король Фридрих Вильгельм назначили финна Алопеуса генерал-губернатором Северной Германии, не посоветовавшись с Англией и Швецией, хотя он и одобряет их выбор.

— Я предпочел союз с императором Александром, тогда как мог бы сыграть самую прекрасную роль, уготованную смертному, — использовать мои средства и влияние во Франции, чтобы вернуть ее в естественные пределы и тем принести пользу всему великому европейскому сообществу, ведь с падением императора Наполеона рухнет и его система, — говорил Бернадот, обращаясь почему-то не к генералу Сухтелену, а к его сыну-полковнику, который был прислан графом Вальмоденом из Гамбурга. — Оставаясь союзником Франции, я имел бы права на нее, как все прежние помощники императора, но я предпочел союз с Россией. Семейные узы, детские впечатления, чувство неизгладимой признательности к французским солдатам, которым я обязан своей славой и возвышением, — вот чем я пожертвовал ради вас!

Сухтелен-старший смотрел в свою тарелку, на его пергаментном виске билась синяя жилка; сидевший напротив Сухтелен-младший, все еще державший левую руку на перевязи (память о взятии Берлина), не опускал своих больших лучистых глаз; в их серо-голубых озерцах вся ложь отражалась, как в зеркале. Бернадот как будто смутился и переменил тему.

Новость, пришедшая днем позже, повергла его в настоящее замешательство: генерал Георг Карл фон Дебельн, командовавший шведскими войсками в Мекленбурге, своевольно отправил в Гамбург артиллерийскую батарею и две тысячи солдат: строгий приказ кронпринца не смог перевесить на весах его совести собственное обещание спасти местных жителей. Сюрмен представил себе худощавую фигуру Дебельна с вечной черной повязкой на лбу, костистое лицо со впадинами глаз и щек, на котором был словно начертан его девиз: «Честь, долг и воля»… Бернадот велел отдать генерала под трибунал и отправил в Гамбург Лагербринга с приказом забрать у него командование, но как быть со шведскими солдатами? Карл Юхан переводил взгляд с Адлеркрейца на Сюрмена. Вывести их из Гамбурга значит утратить популярность в Германии, оставить — серьезно поссориться с Францией… Да, всем не угодишь.

Очень кстати явился адъютант, доложивший о том, что привели полковника Пейрона. Бернадот сразу встрепенулся и принял суровый вид. Вот на ком он сейчас сорвет свою досаду! В январе прошлого года Пейрон позволил маршалу Даву занять Померанию, сдавшись в плен; шведский король приговорил его к смертной казни. И вот теперь полковник явился в Штральзунд из Парижа с новыми письмами от герцога Бассано и графини Готландской! Бернадот велел арестовать его и посадить в тюрьму.

Сюрмен и Адлеркрейц хотели уйти, оставив принца наедине с осужденным, но Карл Юхан попросил их остаться: ему требовались свидетели. Пейрон был бледен и казался измученным; Бернадот описывал вокруг него круги, точно гриф над добычей.

— Знаете ли вы, что я могу приказать расстрелять вас прямо сейчас? — спросил он резко, остановившись напротив.

Пейрон поднял голову.

— Знаю, монсеньор, но я предпочел подвергнуться опасности, чем оставаться запятнанным обвинением в измене.

— …которое вы считаете несправедливым?

Губы Пейрона прыгали, он пытался овладеть собой, но это ему не удалось: всхлипнув несколько раз, он разрыдался, закрыв лицо руками. Все молчали, отводя глаза в сторону. Наконец полковник успокоился, достал платок и вытер лицо. Он не слагает с себя вины, долг перед королем предписывал ему обороняться до последней возможности и бестрепетно пожертвовать собой, теперь ему это совершенно ясно, но тогда, не ожидая нападения и значительно уступая в силе противнику, он счел своим долгом сохранить жизни шведских подданных в надежде на скорое урегулирование вопроса дипломатическим путем… Великодушный Бернадот сжал руками плечи Пейрона.

— Я вижу, что вы более несчастны, чем виновны. Завтра же вы отправитесь в Швецию; я напишу королю, чтобы склонить его в вашу пользу.

Глаза полковника вновь наполнились слезами; Карл Юхан отпустил его и пошел к своему столу, но на полпути остановился, словно вспомнив о чем-то.

— Скажите мне, что думают во Франции об императоре?

— Его ненавидят, — не задумываясь ответил Пейрон. — И тем не менее, пока идет война, его будут поддерживать из-за представлений о чести и патриотизме.

Полковника увели. Бернадот пробежал глазами привезенные им письма.

— Во Франции больше не хотят Бонапарта, но меня просят не предпринимать никаких действий против моего отечества, чтобы не лишиться популярности, — сообщил он. — Если Наполеон… исчезнет, я смогу стать регентом при его сыне… Так мне пишут.

— Я полагаю, монсеньор, что это ловушка, — откликнулся Сюрмен.

— Вы думаете?

— Вне всякого сомнения. Все эти предложения вам делают с ведома императора, который таким образом испытывает вас.

Карл Юхан усмехнулся, сложил письма и бросил на стол.

— Предлагать такое мне, — сказал он с горьким удивлением, — мне, сударь! В мои годы, после стольких революций! Как будто я не вижу, что они заманивают меня к себе, чтобы убить. Они же хотели, чтобы я и сына своего привез, — просили, умоляли. Меня считают честолюбивым, — ах, господа, клянусь вам: я ничего не хочу, я доволен тем, что имею. Я отказываюсь вмешиваться в дела на континенте! Если хотите знать, я предпочел бы удалиться в Лапландию — да, в Лапландию! — чем царствовать над выродившимся народом. Простите мне это слово, господин де Сюрмен, я француз, как и вы, но наша нация выродилась.

Генералы молчали, ожидая позволения удалиться.

В последних числах мая в Штральзунд приехала мадемуазель Жорж, подарив скучающим офицерам богатую тему для пересудов и сплетен. Знаменитая актриса не пряталась, появлялась в обществе и позволяла разглядывать себя; ее алебастровая кожа еще сохраняла гладкость и свежесть, пышная грудь и полные руки будили сладострастие, декольте оставляло мало работы воображению. В кофейнях и на офицерских квартирах, в клубах табачного дыма и под стук бильярдных шаров все разговоры вертелись вокруг истинной цели этого приезда. Соскучилась по Бернадоту, с которым она весьма весело провела три месяца в Стокгольме? Решила обольстить кого-нибудь из русских генералов? Или же воспылала страстью к своему прежнему любовнику? Которому? Ну не к Александру же. Да-да, господа, угли первой страсти тлеют долго. Возможно, он сам подослал ее, чтобы все-таки переманить Бернадота на свою сторону. Она считается непревзойденной в трагедиях, но ради Наполеона способна ломать комедию…

Карл Юхан был непредсказуем, как погода. Он то сиял, то хмурился, то метал громы и молнии, то становился тих и светел. Из Гамбурга привезли барона Дебельна; Бернадот не пожелал его видеть. Но на другой день, во время утреннего приема, племянник генерала упал перед ним на колени, умоляя пощадить дядюшку; принц тотчас поднял его. «Вам не в ноги мне следует бросаться, а в объятия, — сказал он ласково, удивив самого просителя. — Из уважения к вам, я не стану упоминать о вашем дядюшке в приказе».

Левенгельм наконец-то уехал в русскую главную квартиру, которая перебралась в Герлиц. Вечером того же дня Сюрмен, которому все никак не удавалось завести с кронпринцем серьезный разговор, прямо спросил его, что он думает о сражении при Лютцене.

— Оно было проиграно — нами, — серьезно ответил Бернадот. — Русские дали его, чтобы одержать успех до моего приезда, желая принизить мое значение и возвыситься самим. Это сражение было против меня.

Генерал посмотрел на него испытующе. Нет, похоже, он в самом деле не шутит. Значит, разговора снова не выйдет.

Состояние неопределенности подавляло волю и вызывало отвращение к жизни. Бессмыслица! Постоянный обман, отравивший самый воздух, проникший в кровь и кости, — напускать на себя гордый вид и опрыскиваться тщеславием, чтобы скрыть вонь от разложения изнутри. Мерзость!

Барон фон Дебельн предъявил военному суду письма Вальмодена и Теттенборна и сказал, что решение нарушить приказ он принял сам, хотя все знали, что подчиненные офицеры умоляли генерала идти в Гамбург; его приговорили к расстрелу. Единственная милость, о которой он попросил, — чтобы расстрельную команду набрали из его полка: там меткие стрелки.

Лагербринг вернулся в Штральзунд с вестью о том, что датчане вступили в Любек, а Гамбург заняли французы, шведы отступили к Ратцебургу. Если бы там было больше артиллерии… А теперь шведские банковские билеты превратились в пустые бумажки, годные разве что на разведение костров, у которых греются голодные солдаты.

Дебельна еще не успели расстрелять. Бернадот помиловал его, заменив смерть заключением в крепости.

17

Польских улан на аванпостах заранее предупредили, чтобы они держали себя как обычно, никак не обнаружив присутствия императора переменой в своем поведении. Сойдя с лошадей и передав их унтеру, Наполеон, Ней, Бертье и Дюрок поднялись на небольшой холм.

До рассвета оставалось полчаса, в небе с огрызком месяца уже можно было рассмотреть очертания лиловых облаков, громоздившихся друг на друга; над озимью стелился туман, в котором бродили казаки, кормившие своих коней. Они не обращали никакого внимания на поляков, находившихся от них на расстоянии пистолетного выстрела. С десяток улан остались при лошадях, остальные сидели и лежали у костров, жарили мясо и пили вино. По вершине холмика прохаживался поручик со зрительной трубой в руке. Увидев вновь прибывших, он небрежно приложил два пальца к козырьку своей шапки и продолжал свое занятие.

Бертье расстелил карту на большом плоском камне и подал Наполеону зрительную трубу, Дюрок опустился на одно колено, подставив под трубу свое правое плечо.

Глаз понемногу приспособился к полумраку и теперь видел окрестности гораздо четче. Мерцание бивачных костров очерчивало первую линию неприятельской позиции. Она довольно протяженная: от изрезанного оврагами правого берега Шпрее у Добершау до лесистых холмов за Куницем, с опорой на Баутцен, который прячется за валом и стеной. Вторая, основная, проходила по высотам. Вон там, похоже, редут… и еще… Батарея на холме… Без сомнения, все поселки превращены в укрепленные лагеря, у русских было на это время… Первая линия — лишь средство заставить нас обнаружить свои силы. Скорее всего, русские ожидают удара в центр. В Шпрее впадает несколько широких ручьев; судя по виду травы, берега там болотистые… Хотя… Река неглубока, там должен быть брод. Болото можно загатить. А когда пехота перейдет на правый берег, то с легкостью укроется в лесках между холмами, где ее не достанет неприятельская кавалерия.

Сев на камень, Наполеон подозвал к себе поручика-поляка.

— Давно вы служите?

— С шестнадцати лет, это мое ремесло.

Лицо улана оставалось в тени, но по голосу ему можно было дать лет двадцать пять: уже не юноша, хотя и не зрелый мужчина. С шестнадцати лет — и на груди нет креста? Впрочем, неважно.

— Случалось ли вам драться с русской пехотой?

— Случалось, ваше величество! Отличная пехота, достойная соперница пехоты вашего величества!

— Он прав! — кивнул Наполеон Нею и снова обратился к поручику. — Вы ведь, поляки, говорите с русскими почти одним языком?

— Точно так, сир, мы легко понимаем друг друга, как швед датчанина, а немец голландца.

— Кстати, говорите ли вы по-немецки?

— Говорю, сир!

— В таком случае, ступайте и привезите мне из той деревушки какого-нибудь крестьянина, а я пока буду командовать вашим постом.

Поручик откозырял, бросился к своему коню, точно за ним гнались, и умчался галопом.

Небо посветлело еще больше, раскрасившись розовыми полосами; над иссиня-серыми перелесками, поверх неопрятных рваных туч раскинулось великолепным чертогом облако, приветствуя неудержимое сияние. Мельком взглянув на эту картину, Наполеон вновь приник глазом к окуляру. В деревне, куда ускакал поручик, уже царило оживление: на дальнем ее конце русские егеря подвешивали над костром котел, собираясь варить кашу, на ближнем занимались утренними делами французские стрелки. Послышался топот копыт: поляк вернулся. За спиной у него сидел полуодетый немец — взлохмаченный со сна и бледный от испуга.

— Браво, поручик! — весело воскликнул Наполеон.