Маятник судьбы

— Не сын ли вы господина Огюста де Коцебу? — спросил он и, получив утвердительный ответ, добавил: — Я состоял в переписке с вашим батюшкой. Весьма, весьма достойный человек.

Морицу было очень приятно это услышать, и не только от гордости за отца. Впервые за долгие месяцы он почувствовал себя не в плену на чужбине, а в гостях у добрых знакомых. Слова старика прозвучали так естественно, как будто не было ни войны, ни неприязни между народами. На обратном пути Летьер пояснил Морицу, что старик — известный ученый Шарль де Пужан, член тридцати восьми европейских академий. Говорят, что он побочный сын принца Конти. В юности он обучался музыке, языкам и живописи, работая по девятнадцать часов в день, его прочили в дипломаты, но в Риме, где его приняли в Академию изящных искусств, он заразился оспой и в двадцать четыре года лишился зрения, которое ему позже пытался вернуть граф Калиостро, но, разумеется, безуспешно. Слепота не помешала Пужану поехать в Лондон с дипломатической миссией, продолжать лингвистические исследования, переписываться с Руссо и редактировать сочинения д'Аламбера, его пьесу «Нимская монахиня» читал в гостиных известный актер Тальма. Разоренный Революцией, Пужан, чтобы сводить концы с концами, переводил книги о путешествиях с английского и с немецкого, потом взялся за книготорговлю и книгоиздательство. Именно ему Бонапарт поручил составить библиотеку, которую он взял с собой в Египет. Но самое главное — его типография давала работу полусотне людей, обремененных семьями. В пятом году, когда Пужану стукнуло полвека, он женился на англичанке, с которой познакомился в Лондоне еще до Революции, — мисс Фрэнсис Сэйер, и два года спустя поселился с ней в Вобюэне. Теперь он работает над словарем французского языка и сочиняет сказки в стихах и в прозе; наверняка ему будут интересны рассказы Морица о Камчатке и Японии.

На добром лице доктора читалось удовольствие от того, что он сделал что-то хорошее. Мориц поблагодарил его в самых теплых выражениях, какие только знал по-французски. Ах, если бы он мог припасть к груди этого человека, поцеловать ему руку, как отцу!.. Шарль вызвал его на состязание: кто первым добежит до ворот; оба помчались взапуски. Запыхавшиеся, раскрасневшиеся, хохочущие, повалились на крыльцо. Справедливая Жюли присудила победу Морицу, но тот сказал, что выиграл лишь потому, что Шарль поскользнулся на траве. Бабушка закричала из кухни, что спаржа готова. Какой чудесный сегодня день!

13

Достать лошадей было совершенно невозможно. День за днем уходили в хлопотах, нервотрепке и томительном ожидании; царь, должно быть, уже приближался к Лейпцигу, а Чарторыйский застрял в Калише, теряя надежду нагнать его, пока еще не поздно.

Между тем пришла весть о взятии Ченстоховой после бомбардировки, вызвавшей в крепости пожар. Барон Остен-Сакен приказал прекратить обстрел, чтобы спасти икону Пресвятой Богородицы, и согласился на суточное перемирие, однако отринул условия капитуляции, предложенные комендантом, и настоял на своих. Гарнизону разрешили выйти из Ченстоховой с воинскими почестями, у офицеров не отняли шпаги, но все защитники крепости, включая больных, были объявлены военнопленными и должны были сдать оружие. У Чарторыйского екнуло сердце. Если русские войска будут и дальше громить польский корпус (что не составит для них большого труда), его план с отправкой депутации из Кракова к русскому императору для заключения мирного договора рискует сорваться. Как можно убедить поляков в том, что русские готовят им счастливую судьбу, продолжая бить их? Конечно, Александр сейчас стремится прежде всего успокоить Австрию и Пруссию, но при этом рвет тонкие, едва натянутые нити доверия к нему поляков, противореча своим словам своими поступками! В военном плане польский корпус, обескровленный и обессиленный, не представляет ровно никакой угрозы, его разгром не приблизит победу над Наполеоном, зато он еще больше отдалит великий день, когда Александр с полным правом сможет назвать себя покровителем Польши. Малейшая ошибка обернется непоправимым злом!

В Калиш примчался курьер, ехавший к армии. Чарторыйский отправил с ним письмо к государю, в котором изложил все свои соображения, не слишком тщательно замаскировав гнев иронией, и на освободившихся лошадях вернулся в Варшаву. Скакать в Саксонию смысла не было: самое большее, на что он мог рассчитывать, — следовать за Александром в толпе его свиты, подстерегая момент для просьбы об аудиенции и бесплодно теряя время.

Его номер в Английской гостинице был уже занят, пришлось остановиться в небольшой квартирке на Длугой, над бывшим рестораном Пуаро, хозяин которого уехал перед приходом русских.

В Брюлевском дворце теперь заседал Временный верховный совет Варшавского герцогства, назначенный мартовским указом Александра. Чарторыйский нанес визит генерал-губернатору Ланскому, заехал к вице-председателю Новосильцеву, но не застал его. С Новосильцевым они давненько не виделись, и князь Адам даже испытал облегчение от того, что их встреча откладывается, настолько неприятным был осадок от их последнего свидания. Они и раньше не сходились во взглядах, но если прежде споры служили своей прямой цели — поиску истины, сопоставлению разных мнений ради избрания наилучшего решения, то ныне дискуссии сводились к потоку взаимных оскорблений, разговору двух глухих с криками и хлопаньем дверью. Пристрастие Новосильцева к горячительным напиткам давно ни для кого не было секретом; с годами его мозг, довольно подвижный в молодости, утратил гибкость, стремясь избавить себя от лишнего труда — входить в подробности дела и допускать чужую правоту.

Зато визит к Томашу Вавжецкому, советнику юстиции, не предвещал никаких осложнений. Как и Францишек Любецкий, отвечавший за внутренние дела, Вавжецкий видел будущее Польши под эгидой России, хотя и участвовал девять лет назад в восстании против нее. По крайней мере, сейчас Чарторыйскому с ними по пути, а там… видно будет.

Томаш постарел и как будто еще больше располнел с тех пор, как они встречались три года назад по делам Виленского университета, но это не было здоровой полнотой: нагнувшись за упавшим на пол письмом, он долго потом не мог отдышаться и отирал платком бисеринки пота с покрасневшего лица. Мебель в кабинете, где они расположились для разговора, была разрозненной, и во всем доме витало чувство неустроенности.

Чарторыйский знал, что поместье Вавжецкого в Видзах (полсотни дворов и несколько фольварков) разорили французы. В ответ на выражение сочувствия тот лишь махнул рукой — что он, один такой? Убытки в имениях князя Зубова в Шавельском уезде перевалили за сто тридцать тысяч рублей, в Ковенском всех убытков насчитали на двести тридцать три тысячи, в Виленском — свыше шестисот, в Тельшевском — и вовсе на миллион. И возместить их некому. Жителям всего обиднее, что пленным французским и немецким офицерам раздают деньги на вспоможение от царской семьи, виленскому коменданту отпускают на их содержание по сорок тысяч в месяц, а обывателей притесняют новыми поборами и грозят конфискациями за измену.

— Как? — в удивлении воскликнул князь Адам. — Государь ведь объявил амнистию! Они не имеют права!

— Жалует царь, да не жалует псарь, — с сердцем выговорил Вавжецкий по-русски.

Он сопел, сидя в кресле и машинально поглаживая свое колено слегка дрожавшей рукой, потом решился. Слова полились расплавленной лавой, однако Чарторыйский чувствовал, как все нутро его от них леденеет.

Стоило всемилостивому императору, простившему своим подданным их заблуждения, выехать за пограничный столб, как свора бессовестных стяжателей, наглых грабителей и мучителей, именующих себя его слугами, установила в пяти освобожденных губерниях царство бесправия и произвола. Начальникам губерний был разослан циркуляр с предложением сообщить о лицах, отличившихся подвигами любви и привязанности к России. Стоит ли говорить, что подобных лиц не обнаружили вовсе! Зато доносы посыпались со всех сторон. Множество жандармских офицеров рыскали повсюду, доставляя военному обер-полицмейстеру Эртелю новых жертв, которых внезапно выхватывали из семей неизвестно за что, доставляли к нему на допрос, избивали, чтобы вынудить признание в преступлении, бросали в тюрьму, высылали без суда! Прочих же донимали мелкими придирками, которые порой бывают нестерпимее всего, точно расчесанный комариный укус. Вот вам пример: при отступлении французы бросили в Вильне ручные железные мельницы, которые раскупили обыватели. Эртель потребовал представить эти мельницы в течение двух дней, обещая вернуть уплаченные за них деньги; мельниц набралось всего два десятка, ему этого показалось мало, и по домам стали ходить с обысками, заводя «дела» из-за укрывательства французских вещей!.. Добро бы заподозренных в неблаговидных поступках судили законным порядком и публично! Никто не заступился бы за смутьяна или вора. Но никакого беспристрастного расследования нет! Можно играть слезами и гибелью невинного человека! А если бы доносчика заставили предстать в зале суда и посмотреть в глаза честным гражданам? А если бы его уличили в лжесвидетельстве?.. Что касается прав супругов или кредиторов на секвестированные имения, то разбор этих дел следует поручить беспристрастной комиссии из уважаемых людей, сам князь Кутузов признавал это! Нужно непременно ставить препоны для корыстолюбивых и мстительных чиновников, способных совершить массу зла, в котором они не только не раскаиваются, но даже вменяют его себе в заслугу!

Или вот еще: среди военнопленных оставалось больше двухсот испанцев и португальцев, офицеров и нижних чинов. Их под командой особого офицера отправили в Мемель для пересылки морем на родину, снабдив деньгами и всем необходимым, предписав местным властям продовольствовать их, лечить и оказывать другое содействие. Между тем генерал Зайончек, шестидесятилетний старик без обеих ног, и генерал Дзевановский, примерно тех же лет, переведены из Вильны внутрь России. Какую опасность для империи являют собой сии старцы-калеки? Зачем было подвергать их тяготам этого путешествия? Почему не отпустить их в Польшу под ручательство родных?..

Чарторыйский потрясенно молчал. Решив, что ему не верят, Вавжецкий назвал имена нескольких шляхтичей, приехавших в Варшаву, которые покинули свои пенаты, не в силах долее жить в постоянном страхе, что любой ябедник, любой еврей, объявивший себя российским патриотом, накропает на тебя донос, чтобы лишить имущества, чести, самой жизни — из мелкой мести, ради наживы, да просто чтобы покуражиться. Адам Ежи пообещал непременно навестить их — не из недоверия к своему уважаемому коллеге, а чтобы собрать больше сведений и представить царю самую полную картину.

С ночью в сердце выслушивал князь Адам горькие рассказы — и чувствовал себя прикованным к позорному столбу, словно указующие персты нацелились в него со всех сторон: «Это ведь ты, ты убеждал нас остаться, поверить, немного потерпеть!» Чарторыйский не спорил, не возражал, лишь обещал сделать все, что в его силах, чтобы император Александр узнал об этих несправедливостях, творящихся от его имени, и принял меры. Он готов поклясться всем, что для него свято: царь искренен в своем желании снискать любовь поляков, ему нет никакой нужды лицемерить.

Покачиваясь в экипаже, возившем его по улицам, сидя дома в полумраке своей дурно обставленной комнаты, князь Адам вел мысленный монолог. Люди глупы, жестоки и злы. Такова их природа, исправить которую можно лишь мудростью, благожелательностью и терпением. Во всем Содоме не нашлось десяти праведников, а в Литве сейчас, наверное, не отыскать и одного Лота. Так неужели же истребить ее за это? Русские войска ведут себя не лучше французских мародеров, несмотря на строгие запреты, изданные государем, — все потому, что командиры не препятствуют насилию, совершаемому солдатами, а власти подают последним дурной пример. О чем думал Александр, назначая генерал-губернатором Ловинского, бывшего прежде губернским почтмейстером в Вильне? Его неприязненное отношение к полякам известно всем, а теперь он обладает средствами и возможностями для удовлетворения своей вражды к ним. Зачем было отправлять в западные губернии Эртеля, напрочь лишенного души и здравого смысла, доведенного до исступления собственной жестокостью и в таком состоянии совершающего еще больше преступлений под видом исполнения своих обязанностей? Спросите даже русских, натерпевшихся от него в прошлое царствование, когда этот пруссак был московским обер-полицмейстером и сурово пресекал ношение очков и круглых шляп, — они подтвердят.

Изнемогая от собственного бессилия, с клокотанием в груди и гудящей головой, Чарторыйский шел гулять в Саксонский сад. Завидев его, знакомые сворачивали на другую дорожку или заговаривали с кем-нибудь еще. Он уезжал верхом за город — в Жолибож, Беляны, бродил по обрывистому берегу Вислы, подолгу простаивал у какой-нибудь мельницы на Рудавке, глядя, как неутомимая вода крутит колесо, заглушая мысли этим шумом.

Такое впечатление, что российские чиновники нарочно стараются довести жителей до крайности, чтобы они от отчаяния прибегли к восстанию без всякой надежды на успех, предпочитая погибнуть, чем и дальше сносить подобные издевательства. Может быть, у них в самом деле есть такая цель, Чарторыйского бы это не удивило. Выставить обиженных мятежниками, чтобы лишить государя возможности защищать их от чиновничьего лихоимства и принудить его прибегнуть к карательным мерам, отказавшись от политических планов в отношении Польши…

Письмо к Александру получилось длинным. Несколько раз подчеркнув, что из всех облеченных властью лиц только сам царь был несколько расположен к полякам, Адам Ежи посоветовал ему придумать должность при главной квартире для заведования делами в Литве и назначить на нее польского уроженца, который стал бы защитником своего народа. Он сам бы взялся исполнять такие обязанности, но готов уступить их любому другому депутату, присланному из Вильны. Девять миллионов людей заслуживают внимания к себе! Настраивая их против русских, слуги государя могут оказать ему медвежью услугу. Медлить нельзя, настроения в обществе меняются с каждым днем. Если политические соображения пока не позволяют его величеству объявить своих намерений открыто, нужно сделать хоть что-нибудь для ободрения отчаявшихся — просто из человеколюбия и приверженности к справедливости.

Закончив письмо, Чарторыйский перечитал его, сделал приписку о том, что вовсе не желал оскорбить государя, рассказав ему правду, запечатал и сам отнес на почту. На обратном пути князь наткнулся на пышный кортеж генерал-полицмейстера Эртеля, вступавшего в город с видом великого инквизитора.

14

— Vivat der grosse Alte! Vivat unser Grossvater Kutuzoffî[21]

Подняв в правой руке свою фуражку, фельдмаршал улыбался через силу. В правый глаз словно вонзился раскаленный гвоздь, от головной боли мутило, а крики ликующей толпы били по ушам.

За плотными рядами людей так же тесно прижимались друг к другу дома с облупившимися фасадами и щербатыми черепичными крышами. «Толстые» стискивали между собой «худых» — или, напротив, не давали им упасть; крашенный охрой «простак» удивленно раззявил приземистую арку. С обшарпанной готической церкви звонил запинающийся колокол, в Кутузова летели букетики нарциссов и примул. Подъехал адъютант императора, передал фельдмаршалу лавровый венок, поднесенный Александру: все лавры принадлежат главнокомандующему. Кутузов взял венок обеими руками, приложил к губам, нахлобучил на седую голову. Господи, скорей бы уж к месту определиться, мочи нет!

С Рыночной площади свернули налево, потом направо, снова налево и остановились, наконец, в тупичке у двухэтажного опрятного дома. Хозяин, соляной фабрикант фон дер Марк, дожидался высокого гостя у дверей. Штаб разместился на первом этаже; Кутузов с трудом поднялся по лестнице в свою комнату, предупредив, что не будет обедать. Через некоторое время явился доктор Виллие, присланный императором, — пощупал пульс, оттянул книзу каждое веко, внимательно разглядывая что-то, уложил князя в постель и приставил ему за уши пиявок.

На другой день, в Вербное воскресенье, Кутузову стало еще хуже. Он сбросил одеяло и лежал на кровати в одной рубашке, закрыв глаза. Вот ведь угораздило. Это все тот дождь со снегом, нежданно посыпавшийся с неба. Вымочил, вызнобил… Не те уже лета, чтобы не обращать внимания на капризы погоды. Горло саднило от кашля, на грудь словно легла тяжелая плита, воздух не шел в нее — а потом не выходил. На тощей и жесткой подушке слишком низко; люди принесли из кареты свои, пуховые, подложили князю под спину, чтобы ему было легче дышать. Виллие порхал неслышной тенью, меняя компрессы на лбу, поднося стаканы с размешанными в воде порошками.

Кутузов, морщась, пил горькую гадость и откидывался на подушки, тяжело дыша. Рубашка взмокла от пота на груди и на спине; доктор велел людям переменить ее.

От порошков как будто полегчало, однако шотландец безапелляционным тоном запретил Кутузову подвергать себя тяготам нового переезда. Оставив своего лейб-медика с главнокомандующим в Бунцлау, Александр один уехал в Дрезден, чтобы успеть туда к Пасхе.

Адъютанты бегали по лестнице взад-вперед, доставляя светлейшему донесения, рапорты, бумаги на подпись; он диктовал им распоряжения и письма к императору. Барклай-де-Толли заложил под Торном траншеи и через восемь дней сильнейших бомбардировок заставил крепость сдаться на капитуляцию, захватив все орудия с боеприпасами, а гарнизон, разоружив его, отпустил во Францию под честное слово не воевать с Россией и ее союзниками в эту кампанию. Прусский генерал фон Бюлов помешал осажденному в Магдебурге неприятелю вывозить из близлежащих деревень хлеб и сено, убив генерала, командовавшего их отрядом; генерал-лейтенант фон Клейст занял штурмом форштадты Виттенберга… Ординарец предупредил о приходе прусского короля; Кутузов поспешно поднялся с кровати и успел застегнуть сюртук. Фридрих Вильгельм тоже уезжал в Дрезден; император Александр уже в Баутцене. Он, несомненно, расстроится от того, что светлейший князь все еще не совсем здоров, но это не причина, чтобы подвергать себя опасности. Кутузов сказал, что он в отчаянии из-за своей затянувшейся болезни; король пообещал прислать к нему знаменитого доктора Гуфеланда.

…Солнце сияло, отражаясь в начищенных медных бляхах на киверах и в набеленной портупее; русские и прусские гвардейцы словно соперничали в том, кто выглядит наряднее. Под гром полковой музыки и колокольный звон войска проходили мимо государей, печатая шаг; толпа восторженно вопила. После парада Фридрих Вильгельм проводил Александра во дворец, а сам отправился за реку. По волнам Эльбы прыгали слепящие солнечные зайчики, и даже мост с обвалившимися двумя пролетами уже не внушал уныния.

Во дворце толпились чиновники, явившиеся представиться русскому императору. Им приходилось ждать, пока государь побеседует по очереди с посланниками, съехавшимися в Дрезден из других мест: Ханыковым, Головкиным, Барятинским, Алопеусом… Князя Путятина, давно уже проживавшего в Саксонии, тоже пропустили вперед, хотя он явился лишь засвидетельствовать почтение своему монарху и сообщить, что его родственник находится в плену в Суассоне вместе с генералом Тучковым 3-м. Избавившись от посетителей, Александр наконец-то осмотрел дворец, который привел его в самое веселое расположение духа, а затем пешком отправился к прусскому королю, захватив с собой Шишкова и Балашова.

Толпа, дожидавшаяся у дворцовых ворот, взорвалась ликующими воплями. Все те полверсты, что разделяли две резиденции, впереди и позади Александра бежали люди, беспрерывно крича «ура». Фридрих Вильгельм пожелал уступить свой дом Шишкову и Балашову, а сам перебрался в тот, что отвели им, — вероятно, чтобы находиться ближе к своему «кузену». Министрам пришлось согласиться.

После обеда Шишков отправился гулять по городу. Пятнадцать лет прошло, как он был здесь в последний раз, а будто и не уезжал вовсе! Умиляясь от радости узнавания, Александр Семенович сворачивал из улицы в улицу, останавливался на площадях, любовался церквями и памятниками. Как хорошо! И завтра — Светлое Христово воскресенье! Звуки шарманки выманили слезы на глаза его. Под постаментом Золотого всадника на вздыбленном коне, сиявшего чешуйчатой кольчугой, лежал казак лет шестидесяти на вид. Возле него с хохотом бегали мальчишки; он вдруг выбрасывал руку, хватал их за ноги; они с визгом валились на него, садились верхом, дергали даже за бороду — казак забавлялся, точно играл со своими внуками. Шишков и этому умилился.

…Маленький православный храм Св. Георгия, устроенный в частном доме на Катариненштрассе, недалеко от Рыночной площади, едва мог вместить в себя генералов и штабных офицеров; нижние чины в парадных мундирах оставались на улице. Совершив пасхальную службу, полковой священник и настоятель церкви вышли и провозгласили: «Христос воскресе!» «Воистину воскресе!» — отвечали им четким хором, разом крестясь и кланяясь в пояс. Лейпцигские обыватели глазели из окон на необычное зрелище. Солдатам раздали двойную порцию водки и угощение, они христосовались друг с другом, а офицеры отправились разговляться к генералу Винцингероде.

Серж Волконский пребывал в благостном настроении лишь до середины праздничного дня, пока вновь не погрузился с головой в штабные дела, разбирая ворох донесений, чтобы сделать из них выжимку для генерала. Авангард корпуса был рассеян между Галле, Мерзебургом и Вейсенфельсом, ежедневно вступая в сшибки с неприятелем. Донские казаки генерал-майора Ланского ударили на вестфальскую кавалерию при Эберсдорфе и распушили ее, прусский полковник Прендель был атакован генералом Латур-Мобуром, но отбился, захватив даже в плен двух офицеров и два десятка солдат. Зато генерал-лейтенант граф Воронцов, осаждавший Магдебург, совсем не был уверен в успехе, ссылаясь на многочисленность крепостного гарнизона, а генерал-адъютант Чернышев, атакованный под Ульценом всеми силами корпуса Даву, был вынужден отойти за Эльбу. Это, впрочем, Сержа не удивило: Чернышев привык к легким победам, присваивая себе чужие подвиги, а как случилось серьезное дело… Хотя так ли уж серьезно оно было? Стал бы Даву посылать весь свой корпус против небольшого отряда… У страха глаза велики! Злорадствуя про себя, Волконский отправился с докладом.

…Все три часа, что продолжалось плаванье по Эльбе, Шишков и генерал-майор Кикин наперебой восхищались чудесными видами, сменявшими друг друга, точно живописные полотна в бесконечно длинной галерее. Буколические пейзажи с рощицами и пологими холмами, похожими на спящих котят с нежно-зеленой шерсткой, которых хотелось погладить рукой, не успевали надоесть, поскольку среди них втискивались старинные усадьбы, окруженные садами, скромные селения с белыми домиками и церковкой, увенчанной грушевидным куполом, а то на глаза попадалась карета, катившая по дороге, девчонка с хворостиной, погонявшая стадо гусей, рыбачья лодка, колыхавшаяся у берега, в зарослях побуревшего рогоза… Но вот за излучиной взгляду открылся Мейсенский замок с круглой угловой башней и готическими шпилями, торчавшими из покатой черепичной кровли.

У пристани уже выстроился русский отряд со своим полковником и несколькими офицерами; солдаты сдерживали огромную толпу, сбежавшуюся поглазеть на императора Александра. Вся она повалила вслед за приезжими, которые поднимались в гору к фарфоровой фабрике мимо нескончаемых шеренг русских и саксонских солдат, отдававших честь и бивших в барабаны. На осмотр фабрики и усыпальницы саксонских герцогов ушло несколько часов, после чего, полюбовавшись еще раз с горы прелестной панорамой Эльбы, гости отправились в Ратушу обедать.

Столы были уже накрыты, под окнами играла музыка, на площади толпился народ. Александр учтиво отказался от приглашения на бал, приуроченный к его приезду, однако, увидев, как опечалились местные чиновники, и узнав от встречавших его офицеров, что к балу усердно готовились, объявил в середине обеда, что согласился бы побыть некоторое время на балу, если бы тот начался тотчас же. Один из чиновников сразу вскочил из-за стола и вышел в двери.

После десерта императора со свитой проводили в большую залу, откуда доносились звуки оркестра. При появлении Александра тридцать пар, составлявших круг, пришли в движение и, танцуя, выстроились в букву «А», выкрикнув хором: «Виват, император всероссийский!» Дамы были изрядно одеты и хороши собой; гости прошли с ними в полонезе, а когда заиграли вальс, хотели потихоньку уйти, не привлекая внимания, но все чиновники выбежали вслед за ними, рассыпаясь в благодарностях за посещение. Для быстроты в Дрезден возвращались по суше и были дома около полуночи.

На другой день пришло известие о том, что Наполеон с большой армией движется к Лейпцигу и скоро будет в Наумбурге. Александр распорядился перенести главную квартиру в Геренгсвальде.

…Комната вдруг закружилась; Кутузов едва успел ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть, и снова сел. Все тело тотчас покрылось испариной; князь тяжело дышал, хрипя и присвистывая. Послали за Гуфеландом.

Лейб-медик прусского короля так и не расстался с протяжным, певучим саксонским акцентом, который звучал не слишком по-немецки, зато действовал успокаивающе. Взяв больного за запястье своими мягкими пальцами, он замолчал, считая удары; взгляд его прозрачных глаз из-под густых бровей сделался пронзительным, орлиный профиль — суровым. Приказав снять с пациента рубашку, врач постукал ему пальцами по спине, приложил к груди трубку и приник к ней ухом, снова пощупал пульс, затем строгим голосом велел ложиться в постель и не разговаривать, чтобы мокрота в груди осела.

Пришел человек с обедом; Кутузов взглянул на еду с отвращением. После нескольких ложек каши и стакана чаю откинулся на подушки, совершенно обессиленный, весь в поту, с тяжело вздымавшейся грудью. Заглянул адъютант с бумагами; его голос проникал в уши, словно сквозь вату. Правая рука не слушалась, пальцы не держали перо. Письмо к жене светлейший продиктовал доктору Малахову.

Мостовую возле дома устлали соломой, чтобы уличный шум не тревожил больного. Пока он спал, Гуфеланд потихоньку уехал. Узнав об этом, Кутузов отказался принимать лекарства и велел позвать к нему попа.

Ногам холодно. На льду он, что ли? Или в воде? Должно, в воде: холод поднимается к самой груди, и не пошевелиться. Барабаны бьют! Ближе, ближе! Что же это? Как же? Спасаться надо! Сюда идут, сейчас схватят, а сабли нет, и пальцы онемели! Ко мне, братцы! Выручайте! Кто там стоит? Николай? Кудашев? Фух, а то уж страху принял! А кто это рядом с ним? Лицо знакомое… Не может быть! Федор Тизенгаузен! Он разве не погиб тогда, при Аустерлице? Обнимаются, протягивают к нему руки, смеются… А, вот оно что… Иду, зятюшки! Сияние у них за спиной указывает дорогу. Свет яркий, но не режет глаз, манит к себе. Легко-то как… Тихо, безмятежно… Точно паришь в вышине… Внизу лежит кто-то в темноте на постели, вокруг него суетятся люди, подносят свечку к губам… Закрыли ему глаза, сложили руки на груди… Вот и хорошо. Теперь он — покойник.

… — Ваше величество! Срочная депеша от директора военной канцелярии! Михайло Ларионович скончался!

Генерал Петр Волконский взволнованно теребил в руках листок. Александр взял его, прочел сам: «16 сего апреля в 9 часов и 35 минут пополудни свершилось ужаснейшее для нас происшествие…» Он сделал несколько шагов, остановился, помолчал, глядя в стену. Потом объявил:

— Князь, подготовьте приказ о назначении главнокомандующим генерала от кавалерии графа Витгенштейна и немедленно вызовите его сюда. И прикажите написать в Бунцлау, чтобы тело князя Смоленского отправили в Санкт-Петербург для погребения в Казанском соборе со всеми почестями, подобающими его высокому званию и навеки незабвенным заслугам, Отечеству оказанным. Ступайте.

Волконский поклонился и собрался уходить, но император удержал его:

— Да, вот еще что, Петр Михайлович. Мне бы хотелось до времени утаить эту страшную весть от наших войск, дабы не привести их в уныние перед грядущим сражением.

Генерал понимающе прикрыл веки.

15

Бессьер вышел из своей палатки безупречно выбритым, с напудренными волосами, которые он по-старому стягивал сзади в хвост, в мундире без единой пылинки, но с печалью в глазах. Адъютанты готовились завтракать, сидя на расстеленном ковре; маршал жестом отказался. Поднявшись на небольшой пригорок, он смотрел в сторону лесного дефиле, наполовину тонувшего в утреннем тумане.

— Поешьте хотя бы немного, господин маршал!

Бодю протягивал ему тарелку, покрытую салфеткой, держа в другой руке чашку с кофе. Бессьер посмотрел на тарелку, словно не понимая, зачем она, потом взял у адъютанта чашку.

— Что ж, если сегодня утром меня собьет пушечным ядром, так хотя бы не натощак.

Молодой гусар хотел сказать ему что-нибудь шутливое и ободряющее, но ничего не придумал. Допив кофе, Бессьер попросил принести ему портфель. Адъютанты уже садились верхом, ординарец держал в поводу коня для маршала. Подошел Бодю с портфелем; Бессьер вынул оттуда пачку писем, аккуратно перевязанную темно-синей шелковой ленточкой, и бросил в костер.

Все оцепенели, глядя, как чернеют, обугливаясь, уголки, отступая перед жадными желтыми язычками. Это были письма жены Бессьера, с которыми он не расставался никогда. Впереди послышались выстрелы: застрельщики Нея уже вступили в дело. Надвинув пониже двууголку, маршал запрыгнул в седло; адъютанты поскакали за ним.

…Туман, стелившийся над Зале, наконец рассеялся, зато вид, открывшийся взору Нея, совсем его не обрадовал: за лесом, подковой прикрывавшим домишки Риппаха, оказалось большое и ровное поле, на котором выстроились в шахматном порядке конно-егерские и гусарские эскадроны; перед ними разъезжали казаки. Дьявол! С пехотой туда не сунешься. Возвращаться назад? Стук копыт заставил его обернуться.

— А, вот и ты! — бросил маршал подъехавшему Бессьеру. — А почему ты один? Взгляни-ка на это! Была бы здесь твоя кавалерия…

— Она сейчас будет здесь, — не дал ему договорить Бессьер. — И вся пойдет туда.

Он вытянул руку с поднятым большим пальцем и медленно повернул ее, указав на землю.

Ней вгляделся в него. Бессьер казался спокоен, однако маска бесстрастия не была его обычной сосредоточенностью перед боем: глаза потухшие, лицо восковое… Впервые Ней видел его таким после Березины. Он хотел дружески похлопать товарища по плечу, но Бессьер тронул коня, направляясь навстречу дробному топоту. Лансьеры и гусары строились поэскадронно в две шеренги, Бессьер отдавал приказания. «Сабли вон!» Султаны на киверах заколыхались, точно колосья под ветром. «Рысью… марш!» Запели трубы, им откликнулись с другой стороны поля; эскадроны двинулись вперед. «Галопом… марш!» — послышалось издали. Земля задрожала под подковами, словно охваченная возбуждением, и тотчас содрогнулась, как от пинка, когда с той стороны дали пушечный залп. Время вдруг стало тягучим, как патока; со своего места Ней отчетливо видел рой ядер, летевших навстречу коннице. Людей выбрасывало из седел, точно тряпичные куклы; лошади взвивались на дыбы или падали, взбрыкнув ногами, с пронзительным ржанием. Еще один залп. Черные точки быстро увеличиваются в размере, гудя, как рассерженные осы. Они летят прямо сюда. Голова поляка-ординарца лопнула, словно спелый арбуз; Бессьер превратился в фонтан кровавых брызг и грянулся оземь; полковник Сен-Шарль невольно заслонился рукой. Когда он обернулся к Нею, его лицо и мундир были в ошметках плоти.

Лансьеры скакали назад, смешав поредевшие ряды; им в спину летело «ура!» на остриях казачьих пик. Ней командовал, посылая стрелков прикрывать новую атаку, пехота строилась в каре. Вот они окутались пороховым дымом, выпустив огненные жала; казачьи лошади закружились на месте. «В атаку!»

Подхватив под мышки тело Бессьера с раздробленной левой рукой и развороченной грудью, Сен-Шарль оттащил его в овраг. Ней бросил полковнику флягу с водкой; часть жидкости попала в рот сквозь неплотно сжатые зубы; Бессьер всхлипнул, дернулся и умер. Галопом подскакал молодой адъютант, вскрикнул, увидев кровавое месиво. Двое солдат отнесли покойника в Риппах, в самый ближайший дом, и положили там на кровать; Бодю остался с ним, по его юным щекам ручьями бежали слезы. Взглянув на него искоса, Сен-Шарль передал ему шпагу Бессьера и часы, застывшие на без пяти час. Потом вернулся обратно к Нею.

…Выслушав ординарца, Наполеон некоторое время молчал, глядя в пол, потом поднял глаза и медленно обвел ими генералов.

— Он умер, как Тюренн, его смерти можно позавидовать, — сказал надтреснутым голосом.

«И с нами будет то же», — подумали про себя остальные.

Главная квартира перебралась из Вейсенфельса в Лютцен, оставленный русскими; войска переправлялись через Флосграбен. Ней распорядился скрыть от солдат смерть начальника всей кавалерии.

***

Один только корпус Винцингероде оказался в назначенный час в назначенном месте — на рассвете против деревни Штарзидель, занятой французами. Все прочие корпуса опоздали и занимали позицию не по порядку, еще больше задерживая друг друга; устроились все только в девятом часу утра. Около десяти с северо-востока послышалась далекая, глухая канонада: должно быть, французы атаковали генерала Клейста, оборонявшего Лейпциг… В полдень пушки заговорили совсем рядом: это генерал Блюхер подтянул артиллерию и обстреливал неприятеля. После сорока минут страшный грохот сменился громким «ура!»: первая бригада прусской кавалерии ринулась в атаку, пылая желанием отмстить за Йену.

Натиск пруссаков был превосходен, однако французы быстро опомнились. Взятые с бою поселки были отбиты, по всей линии завязалась свалка. Из окон домов сверкали выстрелы, кони без седоков носились по огородам, ломая плетни, раненые с плеском валились в каналы, крича и захлебываясь.

Граф Витгенштейн приказал Винцингероде перевести обе пехотные дивизии на правый фланг в помощь Блюхеру Это было исполнено, но теперь гонец за гонцом привозил приказы главнокомандующего вытеснить французскую пехоту из Штарзиделя. Как? Как это сделать одною кавалерией? Винцингероде послал Волконского в ставку с просьбой вернуть пехоту. Дожидаясь его возвращения, Белорусский гусарский полк стоял под ядрами, летевшими все чаще. Кони всхрапывали и пятились, испуганно танцуя и кося бешеным глазом, руки сами собой тянули за поводья, чтобы поворотить их…

— Слезай! — скомандовал Сергей Ланской.

Теперь, стоя и держа лошадей в поводу, гусары не смогли бы ускакать, даже если б захотели. Завитой и разряженный, точно на бал, генерал гарцевал на коне перед своим отрядом.

Серж отыскал главнокомандующего неподалеку от Пегау и с трудом пробился к нему сквозь многочисленную свиту.

— Наголову разбит будет Наполеон, вперед вас поздравляю! — услышал он гортанный голос графа.

Отсалютовав, полковник, перекрикивая ружейную стрельбу, принялся излагать Витгенштейну просьбу Винцингероде.

— Хорошо, пошлю к вам гвардейскую кирасирскую дивизию и Финляндский гвардейский полк, — сказал тот, не дослушав, и отвернулся.

— Кавалерии не нужно! — надрывался Волконский. — Генерал просит прислать пехоту!

— Государь! Государь! — крикнул кто-то.

Александр с генералом Волконским, Кикиным и Балашовым остановился неподалеку, осматривая окрестности; Витгенштейн немедленно поскакал к нему, Серж припустил следом. Разговора было не разобрать из-за шума, но, судя по всему, Витгенштейн уверял царя, что победа не за горами.

— Ваше превосходительство! — отчаянно выкрикнул Волконский.

Его зять и император одновременно повернули головы. Начальник главного штаба сурово нахмурился, а государь удивленно поднял брови.

— А, это ты, — сказал он. — Ты почему здесь?

— Ваше величество, я послан генералом Винцингероде просить главнокомандующего вернуть ему пехоту, чтобы иметь возможность действовать наступательно.

Витгенштейн пустился в объяснения, но Александр остановил его, сообщив, что выяснит все лично и вернется. Вся императорская свита поскакала за Волконским на левый фланг.

Серж чувствовал спиной присутствие царя, а внутри живота — щекочущее чувство опасности. «Только не в него, только не в него! — молил он Бога при каждом свисте пролетавшей мимо пули. — Лучше в меня, но только не в него!»

Потолковав с Винцингероде, государь поехал к первой линии.

— Ваше величество! Это неблагоразумно. Я просил бы вас удалиться отсюда, здесь слишком опасно, — прокричал Балашов, подскакав ближе.

— Для меня здесь нет пуль, — хладнокровно отвечал ему Александр.

…— Вот здесь стояла артиллерийская батарея, которую захватила шведская пехота, — Наполеон указал зрительной трубой на обвалившийся вал у северной окраины Лютцена. — Густав Адольф сам возглавил атаку правого крыла, а финская кавалерия опрокинула хорватов. Левый фланг имперцев был почти истреблен, но около полудня от Вейсенфельса, во-он там, подошел Паппенхейм с тремя кавалерийскими полками. Пехота увязла по дороге и не смогла поддержать…

Гул мощной канонады, донесшийся как раз с той стороны, откуда пришел Паппенхейм в 1632 году, заставил императора оборвать свой исторический экскурс и вернуться в настоящее. Пришпорив коня, он поскакал туда, где Ней отбивался от пруссаков; свита помчалась за ним.

…Вторая кавалерийская бригада выбила французов из Клейнгершена и пробилась к Кае. Под Блюхером убило коня; к генералу бросились, подхватили; он зажимал рукой рану в боку. «Я жив, ребята, жив!» — кричал старик солдатам, когда его несли на руках в тыл. Однако генерал Друо уже устанавливал между Штарзиделем и Раной большую батарею из сотни орудий, а маршал Мортье строил за ней Императорскую гвардию. Наполеон носился с одного крыла на другое, рассылая ординарцев с приказаниями командирам. Он снова был генералом Бонапартом.

В три часа дня прибыл гонец от Лористона: Лейпциг взят, генерал готов ударить неприятелю в тыл. Богарне, ведший свой корпус к Лейпцигу, прислал сообщить, что он свернул с дороги и скоро будет в Лютцене.

Кая все еще переходила из рук в руки; генерал Йорк, принявший командование у Блюхера, ввел в бой последние резервы. Винцингероде штурмовал Штарзидель. Глядя на поле в подзорную трубу, Наполеон выжидал. Вон корпус Бертрана подходит справа. Как только Макдональд встанет слева… Пора!