Маятник судьбы

Графин опустел, Ожеро раздраженно затряс колокольчиком, вызывая слугу, который явился с полным подносом. Жадно выпив еще один бокал, он наклонился ближе к Фуше, дыхнул на него вином.

— Что он теперь хочет делать в Дрездене?

Фуше молчал: он приехал сюда слушать, а не говорить. Маршал отвернулся и глубоко уселся в кресло, глядя прямо перед собой.

— Мира он не заключит, вы его знаете лучше меня, — сказал он неожиданно трезвым, негромким голосом. — Ему придется собрать там полмиллиона солдат, потому что, поверьте мне, Австрия окажется не более верна ему, чем Пруссия. Он станет упорствовать, и если его не убьют — а его не убьют, — мы все тут поляжем.

20

— Сир, ключ к успеху — в доверии. Полнейшем, абсолютном. Австрия могла бы возбудить подозрения лишь у тех, кто не знает характера императора Франца и принципов, которыми руководствуется его кабинет. Ничто не заставит нас свернуть с нашего пути, и раз нам выпало стать спасителями Европы, мы ее спасем.

Взгляд Александра ощупал самоуверенное лицо Меттерниха, задержавшись на мелко завитых редеющих волосах.

— У вас нет нужды, князь, сомневаться в моем доверии, — сказал император веско, — но если Австрия не обнаружит свои истинные намерения прямо сейчас, то погубит общее дело.

Канцлер снова начал сыпать словами: он готов изложить весь план сию же минуту, однако не желает внушать обманчивых надежд на то, что Австрия никогда от него не откажется или не изменит в той или иной важной части под воздействием новых обстоятельств. Бог ты мой, это человек или угорь?

— Что будет, если Наполеон согласится на посредничество Австрии? — спросил Александр, начиная терять терпение.

— Если он не согласится, то по окончании перемирия вы найдете нас в рядах своих союзников, а если согласится, то переговоры, несомненно, покажут, что Наполеон не желает быть ни мудрым, ни справедливым, и результат выйдет тот же. Во всяком случае, у нас будет достаточно времени, чтобы расположить нашу армию на позициях, где нам уже не придется опасаться нападения на кого-то одного из нас и откуда мы сможем перейти в наступление.

Они говорят уже два часа, а все еще ходят вокруг да около.

— Надеюсь, князь, что тот план, о котором вы упомянули, существует не только в воображении?

— Разумеется, сир. Соблаговолите назначить офицера посмышленее и направить его в штаб-квартиру князя Шварценберга, чтобы он смог переговорить с главнокомандующим, осмотреть позиции союзных армий и сообщить вам о результатах своих наблюдений. Что же касается подробностей, то они будут зависеть от той альтернативы, о которой я уже имел честь говорить вам.

Ну, это уже кое-что. Надо переговорить с Волконским, пусть кого-нибудь подберет. Кстати… Этот адъютант Витгенштейна, гвардии подпоручик Пестель… Граф Аракчеев отзывался о нем как об очень многообещающем молодом человеке, который высказал ему весьма дельные замечания… На экзамене в Пажеском корпусе этот Пестель проявил изрядные познания в военном деле. И отлично говорит по-немецки. Пусть тоже поедет. Правда, его нога, искалеченная в сражении под Москвой, как будто еще не зажила и причиняет ему неудобства… Но это же не помешало ему вернуться на службу Пусть посмотрит свежим взглядом; он молод и скажет то, что думает. А с этим австрияком нужно держать ухо востро, как бы ни расхваливал его Нессельроде. Уж больно он скользкий.

«Какой же он… косный, — думал про себя Меттерних, следуя за лакеем через анфиладу комнат, отведенных русскому императору. — Безусловно, он умный человек, но в политике нельзя бросаться из крайности в крайность. Политика — как скользкое бревно, уносимое потоком: нельзя становиться на один конец или бегать взад-вперед, нужно балансировать на середине».

Ему больше нечего было делать в Ратиборжице. Лакей ушел доложить герцогине, что канцлер просит принять его перед отъездом. Дожидаясь в гостиной, Клеменс рассматривал большую картину на мифологический сюжет, но его мысли бродили далеко от оливковых рощ и темных ущелий. Послезавтра он будет в Гитчине у императора, оттуда не больше двух дней пути до Дрездена. Ответ министра Маре на его письмо был слишком расплывчатым, необходимо встретиться с самим Наполеоном… В дверях послышался шорох шелка, Меттерних тотчас обернулся.

— Вы уже покидаете нас, князь?

Платье горчичного цвета очень шло к глазам Вильгельмины, зачесанные на затылок кудри оставляли открытыми алебастровую шею и великолепные плечи. Прелестно улыбаясь, она подала Клеменсу руку в длинной перчатке.

— Сегодня такой душный день; должно быть, вечером будет гроза. Путешествие вряд ли доставит вам удовольствие, я с превеликой охотой удержала бы вас здесь до завтра, но утешаю себя тем, что вас гонит от нас не скука, а необходимость уладить важные дела.

Тепло ее пальцев сквозь тонкую ткань… Прикоснувшись к ним губами, Меттерних задержал их в своей руке чуть дольше, чем позволяли приличия.

— Ваша длань сжимает поводья истории, — шепнула она.

Он отпустил ее руку, но сердце забилось чаще.

Со времени самой первой, давно забытой встречи с герцогиней Саганской прошло двенадцать лет. Клеменс был поражен, найдя вместо скоротечной прелести розы зрелую красоту орхидеи, а вместо блеска звонкого esprit — проницательность intelligence[29]. Хватило двух вечеров, чтобы он влюбился, как мальчик, а ведь ему уже сорок…

Произнося положенные фразы, он вглядывался в бархат ее глаз, отыскивая в них искорку чувства, пылавшего в его груди. Неужели ее сердце все еще несвободно? Возможно, она нарочно закрывает его на замок, потому что Клеменс женат… Но когда и кому это мешало?

Карета увозила его все дальше от розового двухэтажного замка, но мыслями он был по-прежнему там. Что она делает сейчас? Возможно, одевается к обеду. Какой счастливец император Александр — он будет говорить с ней… О Боже! Жаркая волна ревности прокатилась по лицу Меттерниха от шеи до корней волос. Вильгельмина побывала замужем за российским подданным и даже звалась одно время Катериной Петровной! Царь слывет умелым обольстителем, не зря он так затягивается в корсет. Плешивый селадон! И он моложе Клеменса… Впрочем, не стоит терять голову. По крайней мере, при нем Вильгельмина не выказывала предпочтения ни одному из своих гостей. Единственным сильным чувством, которого она даже не пыталась скрывать, была ненависть к Наполеону.

Вот и прекрасно. Каким бы упорным ни оказался предстоящий бой, Клеменс выйдет из него победителем и протрубит в свой рог, стоя над поверженным врагом.

…В приемной толпились придворные в расшитых золотом костюмах. Никому не кланяясь и глядя прямо перед собой, Меттерних все же уловил краем глаза выражение болезненной тревоги на многих лицах. «Помните: Европе нужен мир, особенно Франции, она хочет только мира», — шептал Бертье, подстраиваясь под его шаг. Не удостоив его ответом, князь вошел в гостиную.

Наполеон был в мундире полковника гвардейских конных егерей, со шпагой на боку и шляпой под мышкой.

— А, вот и вы, Меттерних! Скажите, как поживает мой дорогой папа?

Канцлер поклонился.

— Его величество император чувствует себя превосходно. А как ваше здоровье, сир?

— Лучше не бывает.

Они смотрели друг на друга, учтиво улыбаясь, однако глаза Наполеона уже наливались сталью.

— Почему вы мне сразу не сообщили о переменах в вашей политике, а? Зачем было столько выжидать, если вы так хотите мира? Мы потеряли целый месяц, и ваше так называемое посредничество, то есть бездействие, уже становится враждебным.

Выдержав его взгляд, Меттерних решил, что теперь его черед говорить, однако император не дал ему объясниться.

— Похоже, сударь, что целостность Французской империи вас более не устраивает, — допустим, но почему вы так долго молчали? Если вы больше не дорожите союзом со мной, то почему не сказали об этом раньше? Когда я собирался в Россию, например? Я не стал бы принуждать вас. Возможно, я успел бы изменить свои планы — вообще не начал бы кампанию! Мы могли бы договориться, я всегда признавал могущество обстоятельств.

Не выслушав ответа ни на одно из этих «почему», Наполеон пустился в долгий и подробный рассказ о русской кампании. Через полчаса Меттерних перестал следить за нитью, понимая, что в этом нет необходимости. Бонапарт повествовал о сражениях и трудностях похода, расхаживая по кабинету и взмахивая свободной рукой; канцлер был вынужден оставаться в одной позе, время от времени перенося вес с одной ноги на другую. Часы отбивали четверть, половину, три четверти, новый час; солнечный луч заглянул в окно — значит, уже далеко за полдень. Ноги отекли, туфли начинали жать, поясница болела. Наполеон продолжал говорить. Как только у него слюны хватает? Неужели ему не хочется пить?

— Предоставив мне истощать себя новыми усилиями, вы, должно быть, рассчитывали на замедление хода событий или на меньшее счастье моего оружия. Но вы просчитались: эти смелые усилия увенчались победой, я выиграл два сражения, мои враги отрешаются от своих иллюзий…

О, похоже, он уже приблизился к настоящему моменту.

— И вдруг между нами вторгаетесь вы, говорите мне о перемирии и посредничестве, говорите им о союзе! Все запутывается. Без вашего пагубного вмешательства я бы уже отбросил их за Вислу и мы сегодня заключали бы мир! Признайтесь откровенно: Австрия вызвалась стать посредником только из честолюбия и чтобы свести со мной счеты. Она не на моей стороне, она не беспристрастна — она мой враг! Вы хотели объявить себя, но победа при Лютцене вас остановила; вы увидели, насколько я еще грозен, и решили выиграть время.

Наполеон снова встал напротив Меттерниха.

— Сегодня вы готовы ввести в дело двести тысяч штыков; Шварценберг собирает их прямо здесь, за Богемскими горами, чтобы диктовать мне вашу волю! Мне! Но почему только мне? Раз уж вы посредники, то поддерживайте равновесие! Вот в чем роль великого монарха!

Он приблизил свое лицо, его зрачки впились в глаза канцлера, охрипший голос превратился в шипение.

— Я разгадал вас, Меттерних: ваш кабинет хочет воспользоваться моими затруднениями и увеличить их, насколько возможно, чтобы вернуть хотя бы часть утраченного. Вам важно выяснить, возможно ли ограбить меня без боя или же вам придется решительно встать в ряды моих врагов; вы еще не знаете, на чьей стороне для вас больше выгод, и приехали сюда, чтобы это понять. Ну что ж! Поговорим, я согласен.

Они были примерно одного роста, и Клеменс невольно расправил плечи, чтобы казаться выше. Наполеон тотчас отступил назад.

— Чего вы хотите, Меттерних? — выкрикнул он. — Я знаю, что победа оправдает все мои ожидания, но я устал от войны, я хочу мира и не скрываю от себя, что мне нужен ваш нейтралитет, чтобы добиться его без новых боев. Вы хотите войны? Так вы ее получите. Я уничтожил в Лютцене прусскую армию и разбил русских при Баутцене, вы тоже хотите получить свое? До встрече в Вене.

Он снова шагнул вперед и помахал указательным пальцем перед носом у Меттерниха.

— Люди неисправимы! Опыт ничему их не учит! Я трижды возвращал императора Франца на трон, я обещал ему оставаться с ним в мире, пока я жив, я женился на его дочери, говоря себе: «Ты делаешь глупость», но я ее сделал. И жалею об этом сегодня! В прошлом году я подписал с ним союзный договор, гарантируя ему неприкосновенность его земель. При первой же неудачной кампании он встал между моими врагами и мною — чтобы вести переговоры о мире? Нет, чтобы вырвать у меня плоды моих побед!

— Сир, мы не хотим объявлять вам войну — лишь положить конец состоянию вещей, ставшему несносным для Европы, которое ежеминутно грозит всемирным потрясением, — быстро заговорил Меттерних, вклинившись в его монолог. (О Боже, в горле совсем пересохло!) — Ваше величество заинтересовано в этом не меньше нашего, поскольку фортуна способна вам изменить. Война и мир ныне в руках вашего величества. Глубокая пропасть разделяет чаяния Европы и ваши желания. Сегодня вы еще в силах заключить мир; завтра, возможно, будет уже поздно. Но ради мира вы должны вернуться в границы могущества, совместимые со всеобщим спокойствием, иначе вы погибнете в борьбе.

Его голос окреп и вернул себе звучность.

— Мой государь должен исполнить свой долг, пред которым отступают все прочие соображения. Единственная выгода, которой алкает император, — влияние на европейские кабинеты, чтобы внушить им умеренность, уважение к законам и владениям независимых государств. Австрия хочет установить такой порядок, при котором гарантией мира станет объединение…

— Говорите яснее! — перебил его Наполеон. — Не забывайте, что я выскочка-солдат, который лучше умеет ломать, чем гнуть. Я предложил вам Иллирию в обмен на нейтралитет, предложил субсидии — вам мало? У меня достаточно войск, чтобы урезонить русских и пруссаков, мне нужно только ваше невмешательство.

— Ах, сир! — тон Меттерниха стал вкрадчивым. — Зачем вам вести эту борьбу в одиночку? Почему не удвоить свои силы? Вы могли бы располагать и нашими, это зависит только от вас. Да, при нынешних обстоятельствах мы уже не можем оставаться в стороне: либо с вами, либо против вас. Судьба Европы и ваше будущее зависят только от вас…

— Так чего же вы хотите от меня?

— Мира! Необходимого, неизбежного, который нужен вам так же, как и нам.

Наполеон улыбнулся одними губами и подошел к столу, на котором лежала карта Европы.

— A-а, я понял! — сказал он, глядя на карту и водя по ней рукой. — Вы, австрийцы, хотите всю Италию! А ваши русские друзья хотят Польшу, пруссаки — Саксонию, англичане — Голландию и Бельгию, и если я сегодня уступлю, то завтра вы потребуете у меня все это. И еще отказаться от Испании! И от Рейнского союза, и от Швейцарии! Вернуть папу в Рим! Вот что вы называете умеренностью и уважением к правам независимых государств?

Он снова повернулся к Меттерниху.

— Вы надеетесь росчерком пера повергнуть к вашим ногам Данциг, Кюстрин, Магдебург, Везель, Майнц, Антверпен, Мантую — все крепости Европы, ключи от которых я получил ценой побед! Если я покорюсь вашей политике, мне придется уйти за Рейн, Альпы и Пиренеи, подписав капитуляцию, отдаться, как дурак, в руки своих врагов, поставить свое будущее в зависимость от щедрости всех тех, кого я победил! И это когда мои знамена развеваются на Одере и в устье Вислы, моя армия стоит у ворот Берлина и Бреслау, я сам нахожусь здесь во главе трехсот тысяч солдат!.. Мой тесть хочет нанести мне такое оскорбление? Он присылает вас, чтобы заставить меня согласиться на такие условия, не обнажив меча? В какое положение он ставит меня перед французским народом? Он заблуждается, если думает, что его дочь и внук смогут удержаться на им же искореженном троне! Нет уж! — выкрикнул он во весь голос. — Готовьтесь тоже ставить под ружье миллионы людей, проливать кровь нескольких поколений и вести переговоры со мной у подножия Монмартра!

Швырнув шляпу на пол, Наполеон шагнул к Меттерниху так грозно, что тот попятился, и прошипел:

— Сколько вам заплатили англичане? А, Меттерних? Вы хотите, чтобы я покрыл себя бесчестьем? Никогда! — Он рубанул рукой воздух. — Я лучше умру, но не уступлю ни пяди земли! Я заключу мир на основе довоенного статус-кво.

Он снова отошел в сторону и заговорил спокойнее.

— Вашим государям, родившимся на троне, не понять моих чувств: они могут позволить разбить себя двадцать раз и преспокойно вернуться в столицу, а я не могу, потому что я воин. Без чести, без славы мне не удержаться, моя власть держится на силе — а следовательно, на страхе. Я не могу показаться своему народу разбитым. Я должен оставаться великим, блистательным, непревзойденным! Мне нужна слава. Если я подпишу ваш мир, моя империя рухнет еще быстрее, чем построилась. Остановиться можно на подъеме, но на спуске — ни за что! Умерьте же свои претензии удовлетворением собственных интересов! Поймите, наконец: я необходим для самого принципа монархии, это я вернул ему великолепие, спас от смертельного покушения республиканства! Свалить меня значит надеть на Европу ярмо России! В то время как я не отчаиваюсь заключить мир…

— Мир? — не выдержал Меттерних. Его ноги налились свинцом, голова болела. — Для вас что победы, что поражения — это лишь повод продолжать войну! Одержав победу, вы хотите воспользоваться ее плодами, потерпев поражение — отомстить за него! Ваше величество, неужели мы никогда не сложим оружия и будем вечно зависеть от случайностей битв?

Солнце на цыпочках выскользнуло из комнаты, наполнив ее сумраком, часы пробили четверть седьмого. Если не считать чашки кофе и куска белого хлеба, щедро намазанного маслом экономкой графа Бубны, Клеменс ничего не ел с самого утра. Наверное, Вильгельмина сейчас сидит за изысканно сервированным столом, улыбаясь императору Александру, лакей в белых перчатках разливает суп…

— Но я не принадлежу себе, — донесся до него голос Наполеона. — Я принадлежу этой храброй нации, которая щедро проливает свою кровь по моему зову. Я не имею права ответить на эту преданность личными расчетами или слабостью, я просто обязан сохранить в неприкосновенности ее величие, купленное ценой героических усилий.

«Фразер! — с ненавистью подумал Меттерних, пока император вновь распространялся о том, как в России он воевал не с людьми, а со стихией. — Лицемер! Тартюф! Фарисей!»

— …Вы сами увидите, что я восполнил утраты прошлого года. Я устрою армии смотр в вашем присутствии…

— Именно армия и хочет мира!

— Нет, не армия! — резко обернулся Наполеон. — Мира хотят мои генералы! У меня не осталось генералов, холода убили их дух. Я видел храбрецов, плакавших, как дети. Они были сломлены физически и морально. Две недели назад я еще мог бы заключить мир, сегодня уже не могу. Я выиграл два сражения, я не согласен на мир.

Меттерних устало вздохнул. Голова разламывалась.

— Из всего сказанного вашим величеством я заключаю, что вам и Европе не договориться между собой.

Ваши мирные договоры всегда были только перемириями. Настал момент, когда вы и Европа бросите друг другу перчатку. Вы поднимете ее, и Европа тоже, но не она падет в этом поединке.

— Уж не думаете ли вы свалить меня коалицией? Сколько же у вас союзников? Четыре, пять, шесть, двадцать? Чем больше вас будет, тем спокойнее мне. Я принимаю вызов! Но будьте уверены, что в октябре мы встретимся в Вене. Тогда и посмотрим, что станется с вашими русскими и прусскими друзьями. Рассчитываете на Германию? Вспомните девятый год. Чтобы держать в узде население, мне достаточно моих солдат, а князья хранят мне верность из страха перед вами. Хотите вооруженного нейтралитета? Хорошо! Пусть император даст слово, что не объявит мне войну до конца переговоров, с меня этого будет довольно.

Интересно, все эти расфуфыренные придворные и генералы все еще сидят в приемной? Наверняка. Он так привык, что его боятся. Но как привыкли они бояться его! О, вовсе не мороз сломил их физически и морально! Он лишь докончил дело. Что ж, небольшой урок ему не повредит.

— Мой государь император предлагает свое посредничество, а не нейтралитет. — Меттерних сделал несколько шагов к окну, просто чтобы убедиться, что ноги не откажутся ему служить. — Россия и Пруссия уже приняли его посредничество, дело за вами. Вы должны определиться сегодня же: либо вы принимаете мое предложение и мы назначим срок для переговоров, либо вы отказываетесь, и тогда император, мой государь, будет считать себя свободным принимать решения. Время дорого, армии нужно жить; через несколько дней в Богемии будет двести пятьдесят тысяч солдат, их можно разместить там на несколько недель, но не на месяцы.

Наполеон фыркнул.

— Двести пятьдесят тысяч солдат в Богемии? Вы хотите, чтобы я поверил в эти сказки? У вас найдется самое большее сто, и то еще боеспособных не больше девяноста тысяч.

Он пустился в долгие рассуждения о возможностях австрийской армии, включая в свои расчеты количество народонаселения, потери, понесенные в последних войнах, систему рекрутского набора… Часы пробили семь.

— Ваши данные неверны, ваше величество, — оборвал Меттерних это словоизвержение. — А между тем вы с легкостью могли бы раздобыть куда более точные и надежные сведения. Но дело даже не в этом. В обычное время армии составляют лишь малую часть населения, сегодня вы призываете под свои знамена весь народ. На целое поколение вперед! Я видел ваших солдат — это дети. Вы убеждены, сир, что вы необходимы своему народу, но разве народ не нужен вам? Что вы станете делать, когда и эта армия подростков исчезнет? Наберете младенцев?

В наступившей тишине слышалось только тиканье часов. Сумерки сгустились, но даже в этом неверном свете было видно, как побледнел Наполеон, как напряглось его лицо.

— Вы не солдат и не знаете, что происходит в душе воина! — рявкнул он. — Я вырос на поле боя; такому человеку, как я, плевать на миллион чужих жизней!

Он пнул ногой валявшуюся шляпу, она отлетела в угол. Меттерних прислонился спиной к простенку между окнами.

— Почему вы говорите это только мне, в четырех стенах? — спокойно произнес он, внутренне торжествуя. — Давайте раскроем окна, двери, пусть ваши слова прозвучат на всю Францию! Дело, ради которого я сюда прибыл, от этого только выиграет!

Наполеон метался по комнате, как запертый в клетку зверь; он слишком поздно осознал свою оплошность и теперь пытался поправить дело.

— Французам, которых вы здесь защищаете, не в чем меня упрекнуть, — говорил он. — Я потерял в России триста тысяч человек, это верно, но французов среди них было не больше ста тысяч, и я о них сожалею — да, очень сожалею. Прочие же были итальянцы, поляки и по большей части немцы.

Меттерних оскалил зубы в улыбке.

— Вы забываете, сир, что говорите с немцем.

Во взгляде Наполеона мелькнула хищная радость.

— Вы защищали французов, я вам ответил.

Он вдруг взял Клеменса под руку и начал прохаживаться с ним по комнате. На втором круге ловко наклонился и подобрал с пола шляпу.

— Не правда ли, Меттерних, я сделал большую глупость, женившись на австрийской эрцгерцогине?

— Поскольку вашему величеству угодно знать мое мнение, скажу откровенно, что Наполеон Завоеватель допустил ошибку. Но не Наполеон-политик и основатель империи.

— Так значит, император Франц хочет лишить трона свою дочь?

— Сир, император помышляет только о благе своей империи. Что бы ни уготовила судьба его дочери, он прежде всего государь и не колеблясь пожертвует своей семьей для блага Австрии.

— Так я и думал. Я знаю, что совершил огромную ошибку. Женитьбой на австрийской эрцгерцогине я надеялся оживить прошлое, соединив его с новыми временами, — предрассудки древних готов с просвещенностью нынешнего века. Я был неправ и вижу сегодня, как глубоко я заблуждался. Эта ошибка может стоить мне трона, но под ее обломками я погребу весь мир.

В гостиной стало совсем темно. Свечи не горели: никто не посмел их принести, потревожив тем самым императора. По-прежнему держа под руку Меттерниха, лица которого он разглядеть уже не мог, Наполеон подвел его к двери и взялся за ручку.

— Надеюсь, мы еще увидимся.

Его голос звучал почти ласково.