Комната Вагинова

Сеня садится перед ноутбуком и вхолостую барабанит по клавишам. Он не может поверить своим ушам. Ясно только одно: источник всех этих слухов — Леша Две Грязных Сплетни.

«Ну и что думаешь по этому поводу? Чего ты молчишь? Хочешь, обсудим это по телефону или даже по фейстайму».

Леша явно упивается этой ситуацией, но ему не хватает подробностей. Леше хочется слышать Сенин потерянный голос, видеть бледные щеки, дрожащие губы, выражение обреченности.

Сеня захлопывает ноутбук и просто сидит, глазея на штору. Происходит нечто абсурдное: почему издатели не связались с Сеней до того, как наняли Валаамова, почему он узнал об этом от Леши? А что, если они хотят, чтобы он работал параллельно с Валаамовым? Можно понять, зачем нанимать второго киллера для ликвидации цели: если заказчик хочет, чтобы цель устранили наверняка, лучше подстраховаться. Но «страховочный» писатель для книги серии ЖЗЛ? Зачем им две биографии теневого гения советской литературы?

Сперва Сеня хочет позвонить главному редактору и выяснить все напрямую. Но, взяв телефон, понимает, что этот вариант не в его духе. Он садится и принимается за письмо, но спустя пару минут осознает, что ему не хватает моральных сил даже на это. Он сочиняет короткое, резкое сообщение и сохраняет его в черновиках. Пока что Сеня решает придерживаться привычной стратегии: нервничать и хранить все сомнения при себе, накапливая переживания.

Сеня ложится и думает о своем конкуренте — о Валаамове. Это патриарх серии ЖЗЛ: он написал уже биографий десять-двенадцать. Валаамов сочиняет огромные тома за тысячу страниц, кропотливо рассматривая каждую деталь, исследуя под микроскопом каждую волосинку, с которой соприкасался герой книги. Он работает медленно, пишет наукообразно, монументально и немного уныло. Сеня тоже не отличается бойкостью пера, но зато у него есть несомненный козырь: эта квартира, в которой жил и работал Вагинов, в комнате с видом во внутренний двор. Нужно выжать из этого обстоятельства максимум. Сеня решает, что сегодня же подойдет к хозяйке и потребует переезда в комнату с отломанной ручкой, где никто не живет. Все заботы по переносу вещей он возьмет на себя. Если нужно, он готов заплатить сверху.

Тем временем в коридоре звучит рыдающий смех мужчины по фамилии Сергачев. Поэт, обманутый дольщик, сосед из еще одной комнаты с видом во внутренний двор. Поспешно накинув пиджак, Сеня выходит и натыкается на Сергачева. Тот почему-то стоит прямо возле Сениной комнаты, неподвижный, со скрюченными, как у тираннозавра, руками. Над чем он смеялся в голос, один, в темноте?

Сергачев — сгорбленный лысоватый мужчина с окладистой бородой-луковкой и затравленным взглядом. Он выглядит как одичавший монах-отшельник — одичавший до такой степени, что ему ничего не стоит поймать голубя и сожрать вместе с перьями. Лицо Сергачева покрыто крупными пятнами: они напоминают материки на выцветшей карте. На нем шерстяной свитер в катышках, от одного вида которого у Сени начинается аллергический зуд. Он видит, что вокруг воротника у Сергачева красная воспаленная кожа, но тот явно не замечает этого или не придает значения неудобству. С внешностью соседа не вяжутся его царственная улыбка и размеренный тон.

— Нас еще не представили, — говорит Сергачев, пожимая Сенину руку. — Но вы, наверное, обо мне слышали.

Сергачев, в отличие от остальных жильцов, сияет благожелательностью и радушием. По виду, ему осталось жить меньше месяца, но при этом Сергачева переполняет энергия.

— Несомненно, — говорит Сеня, церемонно склоняя голову. Здесь, в темноте коридора, среди заплесневелых коробок и сгнивших половиков, Сеня ощущает себя на светском приеме, он чувствует необходимость тщательно подбирать слова, изъясняться изысканно.

Сергачев неестественно усмехается, продолжая трясти Сенину руку.

— Мне о вас тоже рассказывали: книга о Вагинове — замечательное и полезное дело. Он преступно недооцененный поэт.

Про книгу о Вагинове Сеня успел сообщить только Лене, а она старательно избегает общения с Сергачевым. Выходя из комнаты, Лена всегда озирается, не маячит ли поэт-дольщик где-то поблизости со своей несчастливой аурой. Значит, либо Лена намеренно исказила ситуацию и она втайне общается с Сергачевым, либо тот выяснил про Вагинова другим, непонятным Сене, способом.

Сеня вспомнил о фотографии Вагинова у себя на столе. Черно-белый портрет писателя, на котором ему около тридцати. Вагинов болезненно исхудавший, с растопыренными ушами и вымученной улыбкой. Улыбаясь, он не разжимает губ — скрывая то обстоятельство, что у него почти не осталось зубов. На портрете стоит подпись и указан год съемки. Пожалуй, Сергачев даже больше хозяйки Анны Эрнестовны напоминает человека, который может нелегально проникнуть на чужую жилплощадь и порыться в личных вещах, не подумав о том, чтобы тщательно скрыть следы проникновения. Сеня представляет Сергачева, копающегося в его трусах, принюхивающегося к ним, так отчетливо, как будто видел это своими глазами.

Из темноты появляется Гаэтано, который одет несуразно: на нем одновременно клетчатая кепка, драный бомбер и восточные шаровары. Но его осанка и южноевропейское обаяние не позволяют думать об этом наряде как о безвкусном, колхозном, просто нелепом — рассудок подбрасывает слова «экстравагантность», «смелость», «небрежность».

Сергачев объявляет, что сейчас они вдвоем с Гаэтано отправятся в рюмочную, и предлагает Сене составить компанию. Сеня не любит пить и боится пьяных, но соглашается — он надеется, что во время застолья сумеет быстрее расположить к себе Сергачева и уже этим вечером попадет к нему в комнату, пощупает стены, посмотрит во внутренний двор. Что-то подсказывает Сене, что Вагинов жил именно в комнате Сергачева.

— Для нас такая компания — честь, ведь так, Гаэтано?

— Честь? — Гаэтано смотрит поочередно то на Сеню, то на Сергачева. Выражение лица у него настороженное: Гаэтано как будто подозревает, что эти двое пытаются над ним подшутить, пользуясь тем, что он иностранец. Задумавшись, он отвечает: — Если ты так говоришь, значит, наверное, это правда.

— Это наш Гаэтано. Его вокруг пальца не обведешь. — Сергачев улыбается так широко, насколько позволяет кожа лица, и натягивает на лысину шапку. Это шапка с завязками, на которой изображен зайчик из «Ну, погоди!». Тут Сеня вспоминает, что Вагинов тоже носил нелепую шапку с завязками, над которой часто подтрунивали. Образ Вагинова в вязаной шапочке и армейской шинели, сутулого и невысокого, с асимметричным лицом преследует Сеню, пока они выходят во двор и идут по каналу Грибоедова.

Рюмочная находится сразу же за углом, но компания пробирается к ней целую вечность. Движение затрудняют сугробы, ветер и почти что кромешная темнота: ни единой горящей вывески или фонаря, пустые, местами разбитые окна в домах дореволюционной постройки. Сергачев смотрит на Сеню с все возрастающим интересом, с улыбкой влюбленного, сгорающего от нетерпения. Время от времени он порывается заговорить о поэзии — но тут налетает новый порыв ветра и заталкивает ему в рот горсть снега, Сергачев закашливается. Он часто поскальзывается в своих утепленных кроссовках и один раз все-таки падает на брусчатку, но мгновенно подскакивает, бодро отряхиваясь. Сергачев всем видом пытается показать, что ничего страшного не случилось, хотя на секунду его лицо искажает гримаса боли и он начинает прихрамывать.

Рюмочная называется «Елочка». Поблекшая вывеска как будто украдена из детского сада: игривый шрифт, разноцветные буквы с гирляндой. Внутри высокие круглые столики, тусклые лампы, музыкальный автомат с погасшим экраном, переносной телевизор «Рубин» над стойкой. За стойкой — блондин средних лет с волевым подбородком, похожий на милиционера из советского фильма. Он глядит куда-то мимо вошедших, как будто надеясь рассмотреть за их спинами действительно важных гостей. Посетителей много, и все они на одно лицо: мужчины за сорок, в поношенной серой одежде, с землистыми лицами жителей катакомб.

«Наше терпение лопнуло», — вдруг говорит высокий простуженный голос из телевизора.

Сеня становится в очередь и изучает меню, в котором преобладают водка и бутерброды из двух ингредиентов. Он намерен придерживаться строгого плана: поощрять Сергачева читать стихи, высказывать комплименты, минимизировать количество употребляемой водки. Неожиданно Сеня оказывается перед барменом.

— Раньше здесь было кафе-мороженое, — сообщает он Сене, наполняя графин. Сеня изучает подбородок бармена, монументальные скулы. — Еще в советское время. Отсюда наше название — «Елочка».

С этим новым знанием Сеня оглядывает посетителей. Он воображает, что вместо рюмок водки перед ними стоят розетки с пломбиром и посетители со своими угрюмыми землистыми физиономиями ковыряют ложками в мороженом. На стенах едва видны изображения воздушных шариков — очевидно, уцелевшие от кафе-мороженого. Кафе-мороженое, захваченное пожилыми зомбиобразными алкоголиками. А может, это те же постоянные его посетители, которые повзрослели, — и место повзрослело заодно с ними.

Сергачев с Гаэтано расположились за маленьким столиком возле входной двери. Гаэтано сразу молча берется за дело: наливает рюмку за рюмкой и выпивает, ни с кем не чокаясь. Его лицо немедленно становится красным, на лбу выступают крупные вены, и теперь он напоминает тяжеловеса, который идет на рекорд.

— Я учусь у Гаэтано жизни, — говорит Сергачев, стаскивая с головы шапку. — Европейцы не обсуждают большие темы. Религия, философия. Для них это слишком пошло. Нужно говорить о простых вещах. И в стихах тоже. Понимаешь, особая ценность рутины, всего повседневного.

Он достает из кармана блокнот и начинает листать страницы. «Сейчас он будет читать стихи», — понимает Сеня. Вот так начинается поэтический вечер — внезапно, без предупреждения и плавного перехода. Пролистав примерно до середины, Сергачев декламирует:

— У тебя скопились грязные вещи, И ты запускаешь стиралку, Но засыпаешь, Не дождавшись окончания стирки.

— О, — произносит Сеня.

— Так и нужно — без украшения, — говорит Гаэтано тоном ценителя дорогого вина.

Все идет по плану: Сергачев читает стихи, Сеня слушает и хвалит, Гаэтано пьет за троих. Сеня просто великолепен в роли умного слушателя. Когда Сене было лет восемь, отец взял его на свою лекцию о способах разработки рудных месторождений. Сеня не понял ни единого слова, включая предлоги, но сидел на первом ряду с таким вдохновенным видом, что несколько человек после лекции сообщили отцу: «У вас растет вундеркинд, настоящий гений».

Сеня чувствует, что и сейчас молчать с глубокомысленным видом у него получается первоклассно. Сергачев распаляется, читая свои короткие произведения о глажке белья, прогулке по супермаркету, засорившемся стоке. Сене начинают искренне нравиться эти простые стихи без рифмы. У Сергачева заканчивается блокнот, он находит какие-то другие стихи в интернете, прочитывает и их. Он начинает объяснять ту или иную строку, это приводит его к рассуждениям о сути и назначении поэзии. В речи Сергачева все отчетливее звучат властные, строгие нотки — кажется, он вот-вот заставит Сеню конспектировать свои высказывания.

Сеня догадывается, что переусердствовал, изображая заинтересованность. Сергачев уже ведет себя так, как будто общается с личным биографом. Возможно, Сергачев незаметно внушил себе, что новый жилец коммуналки въехал сюда, чтобы писать ЖЗЛ не о Вагинове, а о нем — поэте, обманутом дольщике. В планы Сени не входит разубеждение Сергачева, возвращение его в область реального — остается только надеяться, что он не зайдет в своей мании чересчур далеко.

Вдруг Сергачев говорит:

— Еще мало кто это понимает, но я делаю революцию в русской поэзии. Ведь, по сути, кто наши революционеры? Пушкин и Хлебников. И вот теперь я. Но это ужасно мало кто понимает.

Сеня оглядывается и замечает, что Гаэтано куда-то исчез. Посетители так и стоят без движения. Сеня смотрит на одного из них — насупленного, с черными взлохмаченными бровями и со стертой линией губ. Он очень похож на историка Юрия Кнорозова. Этот ученый-фанатик, спиваясь в петербургской клетушке, расшифровывал письмена цивилизации майя. Может, и этот мужчина, вцепившийся в рюмку, как хищная птица, тоже работает над чьими-то древними письменами у себя в коммуналке: алфавитом критян, хеттов? В это верится слабо, но какую-то тайную жизнь мужчина с бровями точно ведет. Возникает предчувствие: каждый из посетителей рюмочной скрывает что-то постыдное или даже противозаконное. Наверняка если полицейские наугад вломятся к любому из посетителей экс-кафе-мороженого «Елочка», то сразу найдут материалы для уголовного дела, и не одного.

— Это из-за того, что я живу в Петербурге, — жалуется Сергачев. — Все, что совершается в Петербурге, происходит как будто не по-настоящему, как во сне.

Интересно, а Сергачев когда-нибудь вспоминает о жене, детях, о своем не введенном в эксплуатацию доме? Кажется, даже ядерный взрыв не умерит его поэтический энтузиазм. Наконец Сене удается найти Гаэтано. Он слоняется между столиков с камерой и фотографирует посетителей. Гаэтано ведет себя достаточно нагло: сует объектив прямо в лица, нависает над столиками, что-то бормочет по-итальянски, щелкая затвором. Но никто не выказывает возмущения, даже, похоже, вовсе не замечает назойливого итальянца. Он возвращается к столику и выпивает очередную рюмку, а потом снова уходит.

— Послушайте, — Сеня обращается к Сергачеву, — а вы что-нибудь знаете про ту комнату, в которой никто не живет? Лена говорила, что это вроде как шубохранилище.

Во взгляде Сергачева читается легкое удивление: какое отношение это имеет к поэзии, к его творческому пути, к происходящей прямо сейчас революции в русском слове? Но он слишком воспитан, чтобы на это указывать.

— Никаких шуб в той комнате нет, — говорит Сергачев. — Просто Анна Эрнестовна в ней никого не селит.

— Но почему?

Сергачев чешет череп, покрытый коростами, и закрывает глаза, как от головной боли.

— Обычное суеверие. Кто-то из бывших жильцов покончил с собой, потом была банальная поножовщина со смертельным исходом, потом эта комната вроде сгорела вместе с жильцами, если не путаю, — короче, все это было очень давно, но Анна Эрнестовна считает, что у комнаты нехорошая аура.

«Нехорошая аура» — это словосочетание Сеня слышит уже второй раз за сутки. Похоже, у жильцов коммуналки оно в ходу, они употребляют его по поводу и без повода, и не всегда в верном контексте.

Сеня пытается выяснить подробности, но Сергачев не отвечает. Он о чем-то задумывается, и его лицо опять становится жутким — как у одичавшего монаха, жрущего голубей вместе с перьями, еще живых. Странная нестыковка: либо Лена, либо Сергачев врет о пустующей комнате. Но зачем им это вранье? К столу опять возвращается Гаэтано, без своей камеры, с мокрым лицом и красными страдальческими глазами. Какое-то время он изучает поверхность стола с траурной сосредоточенностью, как будто пытаясь опознать труп. Потом поднимает взгляд на посетителя за столиком по соседству. Это одинокий грузный мужчина с борсеткой.

— Ненормально, — вдруг говорит Гаэтано, тыча пальцем в борсетку. — Какое уродство. Как это называется?

— Это борсетка, — приглушенным голосом говорит Сергачев и отставляет от Гаэтано рюмку.

— Борсетка, — повторяет с брезгливостью Гаэтано. — Просто какой-то бред.

Мужчина поворачивает лицо в сторону Гаэтано. Сеня ожидает увидеть настороженную, может быть, даже ожесточенную гримасу, но посетитель с борсеткой рассеянно смотрит на Гаэтано и улыбается, как будто на него воинственно тявкает шпиц или чихуа-хуа.

— А где твоя камера, Гаэтано?

— Ненормально, — говорит Гаэтано и тянется к почти пустому графину. От сравнительно небольшой дозы водки он переживает метаморфозу за метаморфозой. В начале вечера Гаэтано вел себя как флегматичный и отстраненный турист, потом превратился в назойливого энергичного папарацци, а теперь стал трудным подростком, ищущим неприятностей. Он начинает отпускать громкие комментарии по поводу внешнего вида посетителей и бармена: их кошельков, курток, слишком крупных или устаревших телефонов, неправильного, чересчур грубого строения лиц. Гаэтано повторяет одни и те же слова с сильным акцентом:

— Ненормально. Ужас. Позор. Бред.

Никто из посетителей не собирается вступать с Гаэтано в конфликт, и все-таки Сергачев поспешно выводит его на улицу. Тут же, у входа в рюмочную стоят двое мужчин с лопатами, которые пытаются откопать нечто, затерянное в сугробах. В своей бледно-зеленой парке с капюшоном один из мужчин напоминает ликвидатора аварии на ЧАЭС.

— Какой-то бред, — говорит Гаэтано. — Что они делают, эти уроды?

Двое с лопатами то ли не слышат, то ли сознательно игнорируют Гаэтано и продолжают копать. В агрессии Гаэтано есть что-то отчаянное и мрачное — он начинает напоминать привидение, которое безуспешно пытается достучаться до мира живых.

Вероятно, чтобы избежать возможных конфликтов с прохожими, Сергачев ведет соседей по другому маршруту — через Никольский собор. Вокруг низкие дома с обрезанными углами, пустые окна, разбитые фонари, монструозные, отливающие синевой сосули. Эти трое как будто идут по заброшенным декорациям фильма о годах Гражданской войны. На одном из окон висит растяжка с номером телефона — логично предположить, что это номер агента или собственника квартиры, выставленной на продажу. Но в странной атмосфере района кажется, что телефонный номер — приглашение к беседе на отвлеченные, философские темы, к абсурдному разговору незнакомых людей посреди ночи.

Уже почти добравшись до дома, соседи замечают Артема. Он стоит под мостом, на гранитном причале и глядит на ледяную поверхность канала, слегка пригнувшись и засунув руки в карманы милитари-куртки. Артем до последнего не видит соседей, не реагирует на оклики Гаэтано и приходит в себя, только когда Сергачев хлопает его по плечу. Артем торопливо достает из кармана руку для рукопожатия, и в этот момент у него выпадает блистер с таблетками. Сеня и не заметил бы этого, если бы не поспешность, с которой Артем кинулся поднимать блистер. Артем явно не хотел, чтобы кто-нибудь прочитал название препарата. Может быть, что-то связанное с эректильной дисфункцией или с венерическим заболеванием?

— А Гаэтано опять напился, — говорит Сергачев тоном школьного ябеды и разводит руками. — Такой уж он человек.

— Похоже, он потерял камеру, — добавляет Сеня.

Артем оглядывает Гаэтано с сомнением. С неба медленно падает крупный снег, как в американских фильмах про Рождество. Кто-то невидимый на другой стороне реки сплевывает и сморкается.

— Гаэтано никогда ничего не теряет и не забывает, — произносит Артем. Он берет Гаэтано за плечи и разворачивает на сто восемьдесят градусов. Спокойно, без тени смущения расстегивает рюкзак, начинает копаться в вещах и почти сразу находит камеру. — Ну вот. Как я и говорил.

Гаэтано икает, приближается к самому краю набережной и застывает — с приспущенными штанами, расстегнутым рюкзаком, никогда ничего не теряющий, держащий все под контролем. В голове Сени возникает картина: Артем в его комнате так же спокойно, бесцеремонно достает вещи из сумки, нюхает, щупает, читает дневник, смотрит фото и листает сообщения на ноутбуке, перебирает трусы в шкафу, роняет, сует их обратно на полку. Анна Эрнестовна, Сергачев, Артем — всех их почему-то очень легко представить в качестве взломщиков.

Сене становится интересно, что Артем так внимательно изучал, затаившись во тьме под мостом как одинокий тролль. Оглядевшись, Сеня сразу же видит на замерзшей поверхности следы чьих-то лап — необычно крупных, трехпалых. Следы тянутся от одного края реки к другому и обрываются возле каменных львов на мосту. Можно подумать, что львы и оставили эти следы: перешли канал по воде, слегка срезав маршрут, и запрыгнули на пьедесталы, снова застыв как ни в чем не бывало.

— Там какие-то странные следы на снегу, — говорит Сеня, обращаясь к Артему. Артем глядит на Сеню безо всякого выражения. — Такое впечатление, что их оставили эти львы. Как будто они ожили, прошлись по Неве и вернулись на место. Смотрите, следы прямо к львам тянутся.

Снег усиливается. Соседи стоят без движения, игнорируя наблюдения Сени.

— Но даже если представить, что памятники способны ходить, у них не совпадут отпечатки с этими следами, — продолжает Сеня. — У львов другое строение лап. Я не присматривался специально, но у них вроде бы четырех- или даже пятипалые лапы. Если уж исходить из версии, что эти следы оставили памятники, то я бы подумал на тех гаргулий с фасада дома с часами. Дом городских учреждений, кажется? На Садовой улице. Я обычно не приглядываюсь к таким деталям, но тут почему-то отметил, что у них по три пальца. Такие характерные пальцы, широко расставленные — очень запоминающиеся. Когтистые крылья, жуткие рожи с клыками — и эти лапы. В ночной подворотне точно не хочется встретить этих ребят.

— Нетопыри, — откашлявшись, тихо произносит Артем.

— Что?

— Не гаргульи, а нетопыри, — уточняет Артем почти шепотом. Лицо у него все еще равнодушное, отстраненное. — На доме с часами.

— Ну, значит, нетопыри. Но все-таки кто мог оставить такие следы, если серьезно? Наверное, какие-то очень крупные птицы.

— А я вообще ничего не вижу, — говорит Сергачев.

Снег все усиливается, крупные снежинки сыплются непрерывно, скрывая трехпалые следы. В магазине у дома Сергачев берет четыре бутылки сладкого отечественного вина и банку шпротов. Оказавшись дома, в тепле Сеня чувствует легкое опьянение после рюмочной — он даже не заметил, как оказался в комнате Гаэтано, с меховой шапкой на голове. Вчетвером соседи набились в его крохотную каморку без окон — скорее всего, раньше это была комната для прислуги.

Обстановки здесь практически нет: вместо бельевого шкафа одна перекладина, на которой висят штаны, пара белых рубашек и туго набитый спортивный мешок. Белые стены оклеены полароидными снимками. На всех изображены неказистые петербуржцы преклонного возраста, запечатленные в рюмочных, в вагонах метро, на автобусных остановках, на набережных с удочками в руках. Фотографии расклеены хаотично. Стена в комнате Гаэтано напоминает доску следователя из фильмов про серийных убийц, который пытается найти связь между похожими преступлениями. Сам Гаэтано спит, полулежа в кресле-мешке, которое, похоже, и служит ему постелью. В комнате нет стульев, так что Сеня садится прямо на пол. Сергачев занимает место на подоконнике и по временам бросает на Сеню томные взгляды: ему явно хочется говорить о стихах, но он чувствует себя скованно рядом с Артемом. Артем же не ощущает никакой скованности: он отрывает от стен фотографии, рассматривает их и бросает на стол. Он действует по-хозяйски, то и дело поправляя дужку очков, заклеенных изолентой, и подтягивая штаны. Неожиданно он говорит:

— А что, если Гаэтано шпион?

Сеня глядит на храпящего Гаэтано, у которого изо рта свисает нитка слюны. Прядь волос у Гаэтано испачкана в масле, потому что, сунув руку в банку со шпротами, он вытер пальцы о свою голову.

— Типичный шпион, — реагирует Сеня.

— А ты думаешь, все шпионы выглядят как Джеймс Бонд? — Артем приближается к Гаэтано, убирает маслянистую прядь с его лба. — Вот мне интересно, на что он живет. И зачем фотографирует всех этих людей? Зачем развесил эти снимки на стенах?

Сеню начинает слегка раздражать самоуверенный тон Артема, его упорство в обосновании очевидно бредовой идеи. Он хочет сказать: такую халупу можно снять и без дотаций от иностранных спецслужб.

— При всем уважении все-таки сложно поверить, чтобы такая бедная страна, как Италия, тратила миллионы на создание шпионской сети по всему миру. С агентами, которые спиваются в коммуналках и фотографируют других пьяниц.

— Не все шпионы выглядят как Джеймс Бонд. — Артем презрительно улыбается и тычет вилкой в банку со шпротами. Сергачев тянется к бутылке вина, отпивает из горла, и тут Сеня замечает очередную странность. Сергачев прикладывается к этой бутылке уже в третий или в четвертый раз, но вина в ней не убавляется. В рюмочной Сергачев тоже не отлипал от рюмки, но Сеня не помнит, чтобы он сделал хотя бы глоток. Ну и что из этого следует?

Сеня поднимается со стаканом в руке, делает неосторожный жест и проливает немного вина на рубашку Артема. На темном фоне пятна почти не видны, да и сам Артем не подает виду, что огорчен, но, приблизившись к Сене, говорит шепотом:

— Ты что натворил, идиот? Видишь, что ты наделал?

Лицо Сени принимает жалобный, виноватый вид, он пытается извиниться, но слова застревают в горле: он обескуражен грубостью, резким тоном Артема, которого Сеня никак не заслуживал.

— Так нажрался, что двух слов не может связать, — обращается Артем к Сергачеву. Тот кротко смотрит на эту сцену: сочувствуя Сене, но опасаясь Артема. На его лице мелькает какое-то соображение, но он оставляет его при себе. Вдруг Артем хватает Сеню за шкирку и выпроваживает из комнаты. У Артема это выходит почти не грубо, деловито, бесстрастно, как будто он имеет дело с неодушевленной тушей.

Перед Сеней закрывается дверь, и на прощание он слышит обрывок фразы: «…Единственную рубашку засрал этот толстый дебил. Сынок маменькин». Все это случилось так быстро и как-то безжалостно — Сеня не успел ничего понять, не успел объясниться, не успел испытать ни досады, ни возмущения, ни страха. С таким обращением он не сталкивался никогда: выпнули, как беспризорную собачонку.

Сеня привык сидеть в кресле, закинув ногу на ногу, вальяжно отпускать комментарии, а тут его уже куда-то тащат за шкирку, вышвыривают. Очень обидно и унизительно. Бесславное завершение вечера, во время которого Сеня очень старался произвести впечатление, быть вежливым, обходительным. Ему казалось, все хорошо: он чинно сидит, поддерживая светскую беседу — но вдруг он что-нибудь упустил? Может, Сеня нарезался как свинья и сам того не заметил? Но ведь невозможно напиться с полрюмки водки и полглотка вина.

Сеня заходит в свою комнату и не раздеваясь ложится в кровать. Наедине с собой, в темноте он находит быстрый ответ: Артем его ненавидит. Банальная личная неприязнь, основанная на чистой физиологии. С Сеней это происходит с самого детства: некоторые люди вдруг начинают неистово его ненавидеть просто за внешний вид, за звук его голоса. Они навешивают на него обидные ярлыки: «маменькин сынок», «баба». В детстве такие люди били его, отбирали деньги, с возрастом неприязнь стала скрытой и опосредованной. Где бы Сеня ни находился, что бы ни делал — рядом всегда найдется такой человек. Но вот за шкирку его еще не вышвыривали. Крайне обидно, если подобное происходит, когда тебе почти тридцать лет. Когда ты одет в глянцевый синий костюм, подаренный мамой.

Сеня так и не снял шапку, он опускает ее на глаза и сразу же засыпает — как попугай, когда колпаком накрывают клетку. Во сне Сеня часто переворачивается, мычит и храпит. Сене кажется, что кто-то сидит прямо у изголовья и наблюдает за ним, но ему не хочется проверять эту гипотезу. Наконец он слышит отчетливый скрип половиц. Сеня садится в кровати и смотрит прямо перед собой. Дверь комнаты распахнута настежь, и из коридора доносится приглушенный шум. Сеня встает и зажигает свет. Неужели он так и спал с открытой дверью? Как получилось, что он ее не закрыл?

Сеня долго прислушивается, после чего выходит за дверь. Сперва Сеня слышит голос Лены. Он идет из ее комнаты, вкрадчивый, утешающий — похоже, она говорит с енотом, пытается его ободрить после чувствительной процедуры. В глубине коридора горит слабый свет. Сеня идет на звук журчания и видит стоящего посреди туалета Гаэтано: он писает, стоя в неудобной позе, со средней дистанции, привалившись боком к стене. Похоже, струя бьет неточно и попадает на пол. «Не все шпионы выглядят как Джеймс Бонд», — повторяет Сеня и возвращается в комнату.

О поисках отвертки, коварном пуэре и об умирающих бойфрендах

Сеня просыпается и замечает, что смотрит на мир как будто через полупрозрачную пленку. Поочередно прикрывает глаза. Вчера он резко уснул и забыл снять линзы, и вот теперь оказалось, что одна из них, та, что была в левом глазу, исчезла. Сеня осматривает постель, но находит только какую-то труху, которая за ночь высыпалась на матрас.

Сеня берет туалетную бумагу и, зажмурив глаз без линзы, отправляется в туалет. Он ожидает увидеть нечто ужасное после вчерашних подвигов Гаэтано. Но туалет относительно чист. Унитаз возвышается на постаменте из кирпичей и напоминает трон. Сеня всякий раз испытывает неловкость, садясь на него. Такая посадка как будто обязывает к чему-то особенному. Ему хочется сказать: право, я недостоин. Как только Сеня усаживается, лампочка над головой начинает жужжать. Лампочка в туалете слишком большая и яркая для этого помещения, и она освещает многое из того, что не стоило бы освещать. Лампочка жужжит и гудит с яростью, как будто кто-то внутри бьется, пытаясь вырваться.

Ерзая на своем неуютном троне, Сеня вспоминает строки из набоковского «Бледного огня»:

Покойники, кроткие покойники — кто знает? — Живут, быть может, в вольфрамовых нитях, И на моем ночном столике горит Умершая невеста другого. И может быть, Шекспир затопляет целый Город бесчисленными огнями…

Сеня воображает привидение Вагинова, запертое внутри лампочки: оно мечется в грушевидной клетке, пытаясь сообщить своему биографу Сене нечто важное. Хотя если бы Вагинов жил в лампочке, она наверняка была бы маленькой, тусклой и включающейся через раз. Вагинов не любил электричества — он отказался его у себя проводить и обходился свечами и естественным освещением. Но живший в той же квартире монтер не понимал таких странностей и провел электричество писателю насильно, за свой счет. Вагинов не посмел перечить соседу из деликатности и доживал свой век при свете ламп.

Сеня задумывается, стоит ли вводить эту цепь размышлений в книгу. Он садится за стол, открывает сайт «Ситиволс» и читает статью о доме, в котором теперь живет. Этот дом по набережной канала Грибоедова, номер 105, был построен по проекту архитектора Соколова в 1790 году, после чего перестраивался.

«Дом дожил до нашего времени в каком-то удивительно патриархальном виде — что с фасадов, что со двора. Двор такой удивительный и симпатичный, так разнообразны его уголки… Квартал, в котором находится дом, следуя за изгибом канала, имеет необычную форму. Поэтому многие здания и дворы, в свою очередь, имеют формы самые причудливые… Во дворе сохранилось порядочное количество каретных сараев, которые, кажется, используются по назначению. <…> Поэт и прозаик Константин Константинович Вагинов (Вагенгейм) проживал здесь с 1920 по 1934 год (вплоть до смерти)».