Комната Вагинова

— Не знаешь, где здесь дешево перекусить? — продолжает шептать Сеня.

Он наконец разгибается и расправляет пиджак. Сеня по-прежнему в глянцевом синем костюме. Он сразу же понимает, что употребил неверное слово: нужно было сказать не «дешево», а «вкусно». «Где здесь можно вкусно поесть?» Пока что Сеня предстает в глазах Лены с самой невыгодной стороны: что новая соседка может подумать о нем, основываясь на первых впечатлениях? Что он нищий и жадный. Что он нечистоплотен, чересчур любопытен и трусоват. Что он, возможно, болезненно привязан к собственной матери: по крайней мере, он сразу заговорил о ней при знакомстве. Лена начинает объяснять, как пройти в столовую на Римского-Корсакова, скрытую во дворах. Но лицо Сени становится таким сиротливым, жалобным и беспомощным, что Лена вздыхает и говорит, что проводит его.

* * *

Они условились, что Сеня будет дожидаться Лену на улице. Валит снег, Сеня стоит у помойки, переминаясь с ноги на ногу. Температура на улице — около пяти градусов ниже нуля. Лена все не выходит, и Сене уже начинает казаться, что это был глупый розыгрыш, демонстрация неприязни. Он размышляет о Лене: все-таки она какая-то странно цветущая, с неестественно здоровым цветом лица. Живет в Петербурге, но прямо-таки пышет здоровьем: румянец, щеки и губы — все наливное. В этом заключена какая-то тайна. Еще это имя — Лена. Елена Владимировна — так звали учительницу физики, из-за которой Сеня не получил золотую медаль. Внешне Елена Владимировна напоминала хозяйку квартиры Анну Эрнестовну: она была слишком бодрой и энергичной для своих лет — это тревожило. Но не слишком ли много поводов для тревог? И почему все мысли только о внешности? Что эта Лена за человек?

Вот первые характеристики, которые приходят Сене на ум: самодовольная, властная, интриганка, себе на уме. Такие часто бывают старостами. Перед экзаменом всегда причитают: «Боже мой, боже мой, боже мой! Я ничего не знаю! Меня отправят на пересдачу, а потом исключат! Родители выгонят меня из дому, и я стану бомжихой! Бомжихой-проституткой — буду работать на трассе Е-95, обслуживать дальнобойщиков!» А потом врываются в кабинет первой и всегда получает пять. Сеня на таких насмотрелся. Недавно он заменял одного профессора на экзамене…

К двери парадной приближается иудей в длинном пальто. У него сгорбленная фигура, серебристая борода, в руках пустой черный пакет. Иудей стоит и глядит на Сеню, покачиваясь на змеиный манер. Наконец иудей откашливается и просит открыть ему дверь. Сеня долго копается в карманах пуховика. Из них выпадают салфетки, одноразовые маски, всяческие бумажки. Сеня вспоминает, что где-то поблизости находится хоральная синагога. Он вспоминает также, что уже наступил шабат и ортодоксальные евреи в это время перестают совершать какие бы то ни было усилия. Приложив электронный ключ к замку, Сеня толкает ручку двери. Иудей церемонно кивает и собирается было войти, но его чуть не сносит Лена, пробкой вылетая из двери. Оказалось, она тоже стояла у выхода, дожидаясь, когда кто-то откроет дверь. От холода заклинило кнопку. На Лене пуховик, напоминающий старинный скафандр для путешествия по морскому дну.

Идти до столовой недалеко, но дорога дается с трудом. Улицы погребены под снегом, и нельзя понять, где кончается дом и начинается тротуар. Ботинки обоих скользят, и Сеня и Лена медленно продвигаются, вцепившись в пуховики друг друга.

В столовой Сеня продолжает вести себя неуклюже, закрепляя у Лены первое впечатление о себе. На линии раздачи он наливает борщ до краев и часть борща проливается на поднос, пропитывая салфетки. Сене неловко идти за сухими, и он пользуется испачканными, отщипывая не тронутые борщом куски. Все это он делает с трогательной детской неуклюжестью, но в глазах Лены читается: «Как ты вообще дожил до своих тридцати лет?» Впрочем, если бы этот вопрос прозвучал, Сеня бы не смутился и ответил, что весной ему исполнится всего двадцать девять.

Столовая находится в светлом просторном подвале. На стенах висят плакаты с мотивационными слоганами: «Ты становишься тем, во что веришь», «Главное препятствие на пути к твоим целям — это сомнения» — и другими в таком роде. Сеня долго глядит на один из них, морща лоб, как будто пытаясь решить сложнейшее уравнение.

На Лене серый вязаный свитер с горлом, подчеркивающий здоровый румянец и красноту губ. Лена берет с подноса кусок пирога, принюхивается к нему и возвращает на место. Минуты на три она зависает в смартфоне, после чего демонстративно кладет его экраном на стол. При этом хорошо видно, что связь с телефоном от этого действия только крепнет, выходит на телепатический уровень. В голове у Лены продолжают мелькать короткие ролики, возникают лайки и комментарии, она мысленно отвечает на них и получает реплаи, все это ветвится и множится, затмевая неуклюжего Сеню с борщом.

Сеня не замечает происходящего и с упоением говорит о своей будущей книжке про Вагинова. Сеня зачем-то стал врать, что его уговорили писать эту биографию и что работа над ней в разгаре. Лена не знает, кто такой Вагинов. Всякий раз, когда обнаруживается, что кто-то не знает Вагинова, Сеня испытывает странное облегчение.

Это чувство уходит корнями в случай из юности. Первокурсник Сеня отправился в гости к друзьям в Репино. В доме не было алкоголя, все пили чай (причем все пили разные чаи из разных чайников) и играли в настольные игры. Сеня вникал в правила с колоссальным трудом, неизменно проигрывал и обильно потел и к третьему часу игры оказался на грани нервного срыва. Заметив его состояние, хозяева предложили сыграть во что-то попроще — например, в ту игру, где нужно лепить бумажки на лоб и отгадывать имена. Сеня приободрился: в эту игру он уже играл. Ему досталась бумажка с именем Константина Вагинова.

Тогда Сеня еще не знал, кто это такой, но сдаться не позволяла гордость. Сцена угадывания длилась унизительно долго, обнажая все новые и новые грани его невежества. Когда же Сеня, пунцовый и побежденный, снял бумажку со лба и прочитал имя, то прямо рассвирепел. Стал бегать по комнате с дикими выпученными глазами и голосить: «Ваги́нов?! Ваги́нов?! Какой в жопу Ваги́нов?!» Трудно было понять, что именно привело его в лютое бешенство. Чрезмерная сложность задания? Огорчение из-за проигрыша? Уличение в невежестве? Вероятно, сама фамилия Вагинов показалась Сене издевательской выдумкой, попыткой его по-тюремному «опустить», а слово «вагина» напомнило Сене, что он все еще невинен. В общем, Сеня редко бывал в такой ярости, как в тот вечер в Репино, но вот прошло около десяти лет, и теперь Сеня готовится писать биографию Вагинова для серии ЖЗЛ.

— Значит, приехал писать книжку про Вагинова, — подытожила Лена.

Сеня заметил, что фамилию Вагинова Лена произносит уже по-свойски, как фамилию родственника. Его немного напрягает эта черта в людях, которые пытаются одомашнить все понятия и предметы, попадающиеся на пути. Лена ломает кусочек серого хлеба и проницательно смотрит на Сеню.

— А я думаю, ты просто от девушки убежал.

— Ну и это тоже, — опять привирает Сеня, слегка покраснев.

— А ты, случайно, не думал, что это я живу в комнате с дыркой в двери?

Сеня совсем смущается. Когда он сильно смущается, его начинает тошнить. Сеня торопится объяснить Лене ситуацию и говорит про вид во внутренний двор. Лена отвечает на это, что хозяйка никого не пускает в ту комнату, да и сама почти не бывает в ней. «Это личное шубохранилище», — повторяет Лена, опять выражая надежду, что это фигуральное выражение и в действительности там нет шуб, а если и есть, то они из искусственного меха.

— Значит, попробую как-то иначе.

— Зачем тебе это надо?

— Пока сам не понял. Надеюсь что-то почувствовать.

— Духовную связь с Вагиновым?

— Наверное.

— Только с Сергачевым не связывайся.

Оказалось, что этот Сергачев занимает соседнюю с шубохранилищем комнату. Он поэт и единственный из соседей, кого Лена зовет по фамилии. Имени она то ли не знает, то ли не хочет произносить по принципиальным соображениям.

— А что с ним не так?

— Подцепишь от него невезучесть. У него несчастливая аура. Поговоришь с ним пару минут — и сразу захочешь покончить с собой.

Сеня решает не развивать эту тему.

— Он очень назойливый. Все время читает стихи, — говорит Лена с прискорбием.

Другие жильцы нравятся Лене чуть больше. Она снабжает каждого краткой характеристикой. Артем хозяйственный и молчаливый. Гаэтано почти не бывает дома: он много пьет и увлекается фотографией. Гаэтано приехал в Россию делать фотопроект, но пропустил самолет и так и остался здесь на правах нелегала. Хозяйка — женщина с прошлым, что бы это ни значило. Она живет этажом ниже в отдельной квартире. Следит за чистотой на кухне и за тем, чтобы все были в домашних штанах.

Сеню мало волнует прошлое Анны Эрнестовны. Он производит расчеты. В коммуналке три комнаты с видом во внутренний двор. Одна пустует, во второй живет поэт с черной аурой, ну а кто в третьей?

— Артем. Он не очень приветливый, но на самом деле хороший.

— А чем он вообще занимается?

— Философией.

— В каком смысле?

— Не знаю. В том смысле, что он философствует.

— А, — говорит Сеня и открывает рот, чтобы еще что-то сказать, но передумывает.

* * *

По дороге обратно Лена рассказывает себе, но ее реплики заглушает ветер. В лицо летит сухой и крупный, как соль, снег. Лена выставляет перед глазами ладонь — этим жестом она напоминает ребенка, который пытается отгородиться от непристойной или устрашающей сцены. Сеня не различает ни слова, но стесняется переспрашивать и просто кивает с понимающим видом. Поэтому, когда они добираются до двери квартиры, его застает врасплох Ленин вопрос: «Ну так что, знакомить тебя с енотом или нет?»

— Конечно, — отвечает Сеня.

Лена долго пытается открыть дверь, то и дело останавливаясь и принюхивась. Наконец она говорит:

— Тебе не кажется, что здесь чем-то воняет?

Сеня тоже принюхивается, но ничего не чувствует, кроме запаха сырости. Он размышляет о том, что ждет его в комнате Лены. Что значит «знакомить с енотом»? Может быть, это фигуральное выражение, метафора, эвфемизм или что-то из молодежного сленга? Несмотря на постоянное общение со студентами, Сеня плохо знаком со сленгом. Оставаясь ребенком в быту и совсем еще молодым человеком по возрасту, в ментальном, духовном плане Сеня считает себя очень зрелым — студенты посмеиваются над его чрезмерной серьезностью, манерами и лексиконом светской дамы средних лет. Но что, если это настоящий енот, дикий зверь, который проживает у Лены? Зачем с ним нужно знакомиться, производить впечатление? А что, если он кусается и дерется, а что, если болен бешенством? Лене все-таки удается открыть замок.

Енот оказывается не эвфемизмом и не метафорой, а настоящим крупным животным, которое корчится на полу, будто пытаясь выбраться из своего тела. Сене даже сперва показалось, что он бьется в предсмертных конвульсиях. Но секунду спустя енот уже вскарабкивается по Сене, обшаривает карманы, достает упаковку жвачки и швыряет на пол. В этом броске читаются негодование, разочарованность. Видно, что енот мгновенно утратил к Сене какой бы то ни было интерес.

Сеня хочет спросить, не следует ли держать диких зверей в клетке, во всяком случае пока они дома одни, но оставляет этот вопрос при себе, как и десятки других вопросов. Впрочем, по комнате Лены и не скажешь, что в ней обитает дикий зверь. На это намекают разве что плюшевая свинья с выпотрошенными внутренностями и еще дверцы шкафов, заклеенные скотчем. Обрывки и мотки скотча здесь почти повсюду — разных размеров, цветов. Сеня обращает внимание на странную картину на стене. На ней изображен великан высотой в дом, угрюмый и лысый, как будто вылепленный из глины, он стоит посреди типичного петербургского двора-колодца и заглядывает в окно, прямо в глаза смотрящему на картину. Его взгляд не сулит ничего хорошего. Картина расположена напротив кровати, то есть она — первое, что видит Лена, проснувшись. Что творится в голове у человека, который вешает напротив кровати такую картину? Сеня впервые задумывается, что за цветущим лицом Лены, за ее самоуверенным видом скрывается нечто болезненное.

Лена предлагает Сене место возле выпотрошенной свиньи и включает тиктоки с участием своего енота. У Лены популярный канал с десятком тысяч подписчиков, он называется «Великая мать енотов». Ее питомца зовут Николай Васильевич.

Почти на каждом видео енот Николай Васильевич что-нибудь рвет: газеты, коробки, салфетки и даже деньги. На одном из роликов енот кувыркается в ошметках сотенных и пятисотенных купюр. «Николай Васильевич, какая же ты гнида, — говорит закадровый голос Лены. — Ну и чем я, по-твоему, будут платить за жилье?» Больше всего Николай Васильевич любит уничтожать писчую бумагу. Серия таких видео подписана одинаково: «Николай Васильевич уничтожает второй том „Мертвых душ“, эпизод N». В одном из роликов куски бумаги горят в пепельнице. «Вот, горит, горит мой великий шедевр, что же я натворил!» — голос Лены озвучивает реакцию енота, который сидит перед пламенем с туповатым бесстрастным лицом. Пока Сеня и Лена смотрят ролики, их герой теребит собственный хвост, выискивая насекомых.

— Радуется жизни, — комментирует Лена. — Еще не знает, что завтра ему предстоит чистка ануса.

Енот на секунду замирает, как будто на него снизошло озарение, но тут же возобновляет занятие.

— Не очень приятная процедура, — продолжает Лена, смотря на Сеню взглядом специалиста, словно гадая по синякам под глазами, белкам глаз и цвету кожи, нужна ли и Сене такая чистка. Он невольно отводит глаза. — Вот так и мы, люди, — замечает Лена глубокомысленно, — болтаем о мелочах, смеемся и не подозреваем, что нам готовит завтрашний день.

Потом Лена встает, чтоб заварить травяной чай. В коридоре звучат приглушенные голоса, чей-то странный рыдающий смех. Сеня сразу догадывается, что этот смех принадлежит поэту Сергачеву. Сеня просит что-нибудь о нем рассказать: что Лена имела в виду, говоря про тяжелую ауру?

Лене явно не хочется обсуждать Сергачева: сперва она говорит через силу, но постепенно входит во вкус. Все детали в истории Сергачева цепляются одна за другую — настоящий карточный домик или фигура из домино. Как будто жизнь Сергачева писал сценарист-мизантроп, посвятивший себя методичному разрушению судеб героев.

Еще недавно у Сергачева была семья, хорошая работа в музее и любимое хобби — поэтическая студия, которую он возглавлял со студенческих лет. Но происходит инициирующее событие: жена объявляет ему, что беременна вторым ребенком. Семья больше не может ютиться в съемной однушке. Сергачев продает дедушкин дом в деревне и берет ипотеку в строящейся многоэтажке. Дом уже почти возведен, остаются только отделочные работы, но стоит Сергачеву выплатить первый взнос, как буквально в тот же день (быть может, в ту же секунду) главного подрядчика объявляют банкротом. Процесс замораживается. Жена винит в этом исключительно Сергачева и цитирует героя Никиты Михалкова из кинофильма «Жмурки»: «Да ты на ровном месте, на бильярдном столе можешь яму с говном найти и в ней утонуть». Кроме того, она объявляет, что больше не может терпеть его возни со стихами, его кружков, выступлений и заседаний, которым он посвящает все свободное время, игнорируя нужды семьи.

Беременная жена уходит с их общим ребенком к другому мужчине, а у Сергачева это вызывает только рассеянную улыбку. Он говорит им вслед: «Всего хорошего, дорогие». Сергачев пускает ситуацию с домом и ипотекой на самотек. В игру вступает его мама. Она начинает ходить на пикеты обманутых дольщиков, составляет коллективные письма и ищет юристов. После очередного пикета мама заболевает пневмонией. Она долго лежит в больнице и как будто бы даже излечивается, но потом ее разбивает паралич. Вместо того чтобы вложиться в лечение мамы, Сергачев тратит скромные накопления на книгу стихов, которую все равно не печатают. Через какое-то время он заболевает неприятной кожной болезнью, которая почти не поддается лечению.

И теперь он живет в коммуналке, больной и стареющий, совсем облысевший, с язвами на голове и руках, да вдобавок еще безработный. Быть уволенным из музея — тут надо по-настоящему изловчиться! Но подлинный ужас состоит в том, что Сергачев и не думает унывать. Он продолжает активную поэтическую работу, с прежним пылом участвует в вечерах, заседаниях, мероприятиях толстых журналов. Сергачев разъезжает по встречам на сгнившей «четверке», у которой нет даже зеркала заднего вида. Разъезжает с таким выражением, будто он африканский принц на осмотре владений. Находясь рядом с ним, Лена видит эту темную ауру, будто она что-то материальное, это энергия, которая продолжает тащить Сергачева в пропасть, а он в ответ расплывается в безмятежной улыбке.

Несчастный полусумасшедший поэт, который, возможно, живет в той же комнате, где когда-то жил Вагинов. «Неправдоподобно и вместе с тем предсказуемо», — резюмирует про себя Сеня. От этой истории его клонит в сон — он снова и снова зевает и, в конце концов, говорит, что ему пора. Сеня истощен, как и после недолгого разговора на кухне. Он не социофоб, он привык и умеет общаться с людьми, но в общении с жильцами коммуналки Сене как будто бы нужно предпринимать микроскопические, но непрерывные усилия, чтобы слушать и отвечать, просто присутствовать в разговоре.

Напоследок Лена опять уточняет у Сени про вонь: неужели он ничего не чувствует? Нет, разве что слабый можжевеловый запах благовоний. Немыслимо, что в комнате с диким животным так хорошо пахнет. Сеня желает Николаю Васильевичу успехов с завтрашней процедурой, смотрит на великана с картины и уходит к себе.

* * *

Оказавшись в своей комнате, Сеня подходит к окну и долго стоит и смотрит на белое месиво. Где-то там, за снежной завесой с трудом угадывается канал Грибоедова. И в нем, под слоями льда, текут непрозрачные воды Невы, в которой не разглядеть дна.

Сеня ложится в кровать и записывает голосовое сообщение для родителей. В нем он говорит про квартиру, хозяйку, жильцов, про поход в столовую и ортодоксального еврея, которому открывал дверь, но даже не упоминает про Лену. Сеня предвидит, что мама ухватится за симпатичную соседку и будет спрашивать по несколько раз в день: «Как там твоя Леночка?»

Сеня не помнит, когда в последний раз он просто лежал и смотрел в потолок. Паутина трещин его успокаивает. Но вдруг возникает неприятное чувство, нечто вроде ощущения чужого присутствия. Как будто кто-то стоит за шторой и изучает его. В то же время он понимает, что дело не в шторе. Сеня рыщет глазами по комнате, выискивая источник этих помех, дисгармонии. Он встает и ходит по комнате, приближается к шкафу. Взгляд Сени задерживается на полке с бельем. Он изучает свои длинные синтетические носки, трусы-боксеры из «Эйч энд Эм» с орнаментом из фруктов и ягод. Взгляд медленно опускается к нижним полкам.

Он долго и тупо смотрит на среднюю полку и вдруг замирает. «Трусы с ананасами. Мои трусы с ананасами», — думает Сеня. Он понимает, что кто-то рылся в его вещах и переложил трусы на другую полку. Нет ни малейших сомнений, что это сделал не Сеня.

Вообще-то Сеня до того рассеянный человек, что может и не заметить, если в комнате полностью поменяют мебель и ее расстановку. Но он становится щепетильным, внимательным, если речь заходит о нижнем белье. У Сени строгое правило для трусов: они занимают исключительно верхнюю полку. Своего рода пунктик, бзик, происхождение которого необъяснимо. Он скорее лишится пальца, чем сунет трусы на срединную или тем более нижнюю полку. Он органически неспособен воткнуть куда попало свое белье. Значит, пока Сеня ходил в столовую и смотрел тиктоки с енотом, кто-то был в его комнате, копался в вещах, уронил трусы и неаккуратно вернул на место.

Подозрение падает на Анну Эрнестовну. Она производит впечатление человека, который мог нелегально проникнуть в комнату, исследовать вещи, сделать определенные выводы, возможно, что-нибудь прихватить с собой и незаметно уйти, не испытав ни волнения, ни угрызений совести. Сеня собирается осмотреть остальные вещи, проверить, на месте ли деньги и паспорт, возможно, найти другие следы пребывания Анны Эрнестовны или кого-то еще. Но тут раздается стук в дверь.

Сене не хочется открывать, ему хочется притвориться спящим, и все-таки он подходит к двери. За ней стоит Лена в пижаме — уставшая и угрюмая. Она встает на цыпочки и заглядывает Сене через плечо.

— Воняет просто невыносимо, — говорит Лена. — Может быть, из твоей комнаты?

Сеня разводит руками. Он чувствует себя неуютно в чужих домашних штанах, которые к тому же малы и обнажают щиколотки. Это чувство почти заставляет его позабыть о трусах с ананасами.

— Не возражаешь, если я здесь понюхаю? — уточняет Лена.

Сеня делает шаг в сторону, пропуская ее. Лена тщательно инспектирует комнату, открывает дверь шкафа, принюхивается, приподнимает простынь, впивается взглядом в матрас.

— Странно, так странно, — все повторяет она.

Сене приходит в голову мысль, что вонь была только предлогом и Лена явилась к нему в ночи с эротическими намерениями. Он даже решает, что нужно ее поцеловать, но сразу же понимает, как глупо это будет смотреться. Девушка жалуется на нестерпимую вонь, а парень наклоняется и приоткрывает рот для поцелуя. Да и одета Лена явно не для соблазнения. Так ничего и не вынюхав, Лена уходит к себе.

Сеня полночи ворочается и размышляет — частично о трусах с ананасами, частично о Лене. Наверное, все-таки нужно было ее поцеловать. Сенин двоюродный дядя Витя всегда говорил, что женщины ценят напор и решительность. Правда, он отсидел за поножовщину и грабеж, а потом его убили в уличной драке. Вспоминая о дяде Вите и его противоречивой яркой судьбе, Сеня засыпает уже под утро.

О кафе-мороженом «Елочка», каменных львах и об одиноком тролле

У Нины правильные черты лица, но глаза, волосы, кожа — все как будто бы выцветшее. Первое слово, которое приходит на ум, — «блеклый». Блеклая красота Нины. В ее походке, осанке и взгляде явственно читается неуверенность. Неуверенность так очевидна, что почти каждый случайный знакомый считает своим долгом поддержать Нину, повысить ее самооценку, открыть ей глаза на ее собственную красоту. Десятки, может быть, сотни раз Нина слышала эту формулу: «Ты слишком красива, чтобы…»

«Слишком красива, чтобы сидеть по вечерам дома» — от учительницы русского языка и литературы. «Слишком красива, чтобы поступать в пединститут» — от случайной женщины у стенда с результатами вступительных экзаменов. «Слишком красива, чтобы тусоваться с этими гоблинами» — от молодого сотрудника патрульно-постовой службы, когда Нину задержали вместе с группой толкинистов за распитие пива в парке. «Слишком красива, чтобы работать корректором» — от экс-начальника со слюнявым ртом. И сейчас Нина думает: «Слишком красива, чтобы лежать на грязном полу связанной, с кляпом во рту и ведром мочи под боком».

Из ставшего привычным угла Нина обозревает комнату. Вот что она видит: пол, кусок плинтуса, нижняя часть батареи. Если чуть извернуться, то можно поднять голову и увидеть окно, но у Нины нет никакого желания изворачиваться, что-либо предпринимать. Это странно, что Нина, которая просто ненавидит лежать, совершенно спокойно валяется на полу целыми днями. Как будто все процессы внутри остановились. Конечностей Нина почти не чувствует. «Может быть, они отсыхают из-за того, что ослаб приток крови», — думает Нина, удивляясь своему равнодушию. Возможно, она еще не признала реальность своего заточения.

Вдруг Нина чувствует резкую скручивающую боль в икроножной мышце. Ей кажется, что кто-то затолкал эту мышцу в советскую железную мясорубку и неторопливо начал вращать ручку. Нина издает слабый стон и слышит, как в темноте шевелится ее похититель. Он перелистывает страницы книги. В ушах Нины стоит непрерывный гул. Теперь икроножную мышцу взбивают, раскатывают и снова взбивают, как кусок теста. Боль уже не такая резкая, но все равно пронизывающая. Нина давит зубами на кляп, крепко зажмуривается и ждет, когда боль пройдет.

Нина воображает, что сидит на кухне у бабушки и лепит пельмени. Лицо и руки Нины покрыты мукой, а на бабушке нет ни крупицы. Ее фартук стерильно чист, как в рекламе порошка «Тайд». У бабушки прозрачные глаза и длинные белые волосы скандинавской колдуньи. Сама она ничего не лепит и строго следит за пальцам Нины.

Все эти дни, пока Нина лежит на полу коммуналки связанная, с вонючей тряпкой во рту, ее не покидает непривычное ощущение. И вот наконец она подобрала для него определение: это ощущение дежавю. Хотя Нину никто прежде не похищал, не связывал, не засовывал тряпку в рот, не держал на снотворном, не следил за ней из угла, листая страницы книги, она осознает, что уже переживала нечто подобное. Тот, схожий, опыт был куда мягче, но зато растянулся на долгие годы: Нина провела в домашнем плену бо́льшую часть школьного возраста. Бабушка говорила, что затворничество — необходимая мера: все дело в Нинином слабом здоровье. «Выхода нет, если хочется жить», — сказала она, когда Нину перевели на домашнее обучение. Нине так и не удалось узнать, была ли такая мера необходимой или вообще хоть сколько-нибудь оправданной. Но Нина знала наверняка, что бабушка проработала в районной поликлинике больше тридцати лет и могла достать любую справку.

В детские годы Нина до карикатурности напоминала комарика: была остроносой и тоненькой, с тоненькими конечностями и выпученными глазами. Нина страдала от постоянной головной боли. Бабушка говорила, что причина в таинственной родовой травме. Эта родовая травма, реальная или мифическая, делала Нину нетрудоспособной: голова начинала болеть сразу, как только Нина концентрировалась на чем-то дольше пары минут. К тому же у Нины было рахитическое сложение, а значит, на переменах ей угрожала смертельная опасность: здоровенные лбы — старшеклассники носились по коридорам как скоростные поезда — столкновения с ними Нина бы не пережила. В общем, ей оставались только щадящий режим и надомное обучение.

Нина не помнила, чтобы бабушка водила ее по врачам, чтобы родовую травму как-то лечили. Главным средством от родовой травмы была особая, заряженная у народного целителя вода натощак. Бабушка-врач называла ее живой водой, без которой Нина уже давно бы погибла. Сперва Нине нравилось на домашнем обучении. В школе учителя были раздраженными, грубыми, иногда просто свирепыми. Но в интерьерах бабушкиной квартиры, в меховых тапочках и с чашкой из фамильного сервиза они оказывались людьми милыми и задушевными, щедрыми на пятерки. Нина росла в Приозерске, и как раз в то время, когда она перевелась на домашнее обучение, в городе распространился слух о секте сатанистов, орудовавшей в окрестностях. Они якобы похищали домашних животных и иногда детей — расчленяли тела, приносили в жертву. Бабушка все время говорила об этих сектантах, живописуя и смакуя подробности: что и как отрезали или же отрубали, какие ощущения должна была переживать жертва по мере расставания с той или иной частью тела. Многим сверстникам Нины тогда запрещалось гулять одним и покидать пределы двора, Нине же не разрешалось выходить даже во двор без присмотра бабушки. А бабушка нечасто и неохотно покидала квартиру. Нина, впрочем, и не думала бунтовать: она была спокойной и покладистой девочкой. К тому же натуралистичные описания сатанинских ритуалов достаточно ее запугали.

Единственной подруге Нины Лере дозволялось приходить в гости еженедельно, но та почти никогда не пользовалась такой привилегией. Подруга жаловалась, что в этой квартире ей неуютно: в ней слишком темно и пахнет мокрыми шкурами. Кроме того, подруга считала, что бабушка Нины все время стоит под дверью и подслушивает их разговоры.

Нина круглосуточно сидела в этой огромной мрачной квартире — в просторном пыльном мешке. У нее была своя комната, все пространство которой съедала двуспальная кровать. Сбоку был втиснут крохотный столик, на котором едва умещались тетрадь с учебником. Поскольку бабушка почти все время спала, а половицы в квартире скрипели ужасно громко, Нина, чтобы не будить бабушку, не покидала комнаты. Сделав пару кругов, она сдавалась на милость кровати, сутками валялась в ней с книжками, вдыхая их едкую многолетнюю пыль. Кроме того, комната Нины почти не проветривалась: бабушка слишком боялась сквозняков. С переводом на домашнее обучение головные боли у Нины значительно участились, но с образом жизни и обстановкой бабушка это не связывала.

Нину лишили общения с мальчиками, что не мешало бабушке активно заниматься ее секспросветом. С врачебной непосредственностью и какой-то нечеловеческой брезгливостью к «половому зуду», которым почему-то так одержим род homo, бабушка описывала различные проявления сексуальной жизни. Без тени смущения говорила об интимных процессах, никогда не утруждая себя поиском эвфемизмов вроде «низ живота». Было неясно, к чему Нине эти абстрактные знания. Вероятно, бабушка думала, что мальчики в какой-то момент просто сгустятся из тьмы гостиной. Они сразу появятся, стоит дать слабину в гигиене, — как тараканы или клопы. Но даже поддержание идеальной чистоты не гарантирует избавления от паразитов. Мальчики и мужчины — это загадочные и гнусные существа, время от времени выпускающие в атмосферу облака спермы.

Нина прочла всю бабушкину библиотеку: полные собрания сочинений русских классиков, сотни томов серий «Библиотека всемирной литературы» и «Литературные памятники». Нина перечитывала из раза в раз романы Достоевского и Кафки, и мужские персонажи накладывались на собирательный образ мужчины, созданный бабушкой. Если Нина пыталась представить себе будущего парня, то в голове неизменно возникал нервный, худой и бледный юноша с роботизированной походкой. Он ходил из угла в угол, произносил путаный истерический монолог о Боге и Истине, после чего снимал штаны и давал в воздух очередной залп спермы.

Сексуальное просвещение началось очень рано — гораздо раньше, чем Нина стала задумываться о подобных вещах. Она не задумывалась о них очень долго, но все же этот момент настал. Просто однажды Нина увидела в окно пару подростков, которые целовались, сидя на лавочке возле подъезда, целовались, вульгарно раззявив рты, так, что с пятого этажа можно было разглядеть их языки. Парочка целовалась под невыносимо громкий скрип качелей: качели были пусты и, должно быть, качались от ветра. Скрип, на который Нина прежде не обращала внимания, вдруг стал доставлять ей острейшую боль — как от лечения зуба без анестезии. Этот случай запустил в голове Нины необратимый процесс. С каждым днем она все меньше ощущала себя чудом спасенной больной и все больше — пленницей, хитростью привлеченной в подвал, заточенной в нем, оставленной гнить заживо.

Теперь почти все свободное время Нина проводила возле окна в ожидании той парочки с языками или кого-нибудь вроде них. И даже если вместо парочек появлялась группа прыщавых гопников с «Ягуаром», Нина смотрела на них мечтательно — как на загорелых голливудских красавцев, растянувшихся на палубе яхты. Правда, теперь свободного времени было немного. Нина перевелась в десятый класс и начала готовиться к поступлению в институт. Из домашних учителей Нина больше всех сблизилась с Валентиной Дмитриевной, учительницей русского языка, и та настойчиво советовала ей поступать в пединститут имени Герцена. Бабушка вроде бы не возражала, хотя оговаривала, что Нина сможет учиться только заочно. Вскоре Нина начала замечать, что бабушка саботирует мероприятия, связанные с поступлением. Она упорно «забывала» купить нужные пособия и учебники и даже «забыла» отвезти Нину на день открытых дверей. Внушала, что подготовительные курсы — это пустая трата денег и времени. Валентина Дмитриевна вела с бабушкой долгие приглушенные разговоры на кухне, о содержании которых Нина почти ничего не знала. Что Нина отчетливо слышала, так это многократно повторяемое бабушкой словосочетание «родовая травма». Неизвестно, к чему бы это все привело, если бы и дальше развивалось по бабушкиному сценарию, но тут произошло непредвиденное событие.

За полгода до выпускных экзаменов у бабушки с Ниной случилась первая и единственная крупная ссора, которая разгорелась из-за мелочи. Нина вымыла пол в своей комнате, а бабушке показалось, что пол вымыт недостаточно хорошо, и она потребовала доделать работу. Нина саркастически ухмыльнулась: «А как же моя родовая травма? Ведь я могу и умереть от лишнего наклона головы. Может, тебе вымыть самой, если что-то не нравится?» Бабушка замерла и посмотрела на Нину маленькими прозрачными глазами. Она нахохлилась, как разъярившийся голубь, и начала гневный спич, который явно давно готовила. Нина не отступала и продолжала дерзить. Словесная дуэль быстро переросла в скандал с дикими бессвязными криками, который прекратился, только когда соседи снизу и сбоку стали стучать по батарее и в стену. Бабушка долго и театрально плакала в ванной, бормоча о «черной неблагодарности» Нины. Нину вся эта сцена совершенно не убедила, а только еще сильней укрепила в том, что нужно немедленно действовать. Если ничего не предпринять, то Нина так до конца жизни и останется в этом пыльном плену — изредка выбираясь во двор под унизительным бабушкиным конвоем.

Но Нина так ни на что и не решилась. На следующий день бабушка вела себя, словно никакой ссоры не было, и Нине пришлось подыграть. Потянулись привычные дни, внешне обыкновенные, но для Нины полные скрытого напряжения и тревоги. Прошло несколько месяцев, и однажды за ужином бабушка схватилась за сердце, вся затряслась, громко, ненатурально охнула, как будто снова вживаясь в роль артистки провинциального театра, и повалилась на пол. Когда до Нины дошло, что нужно звонить в скорую, она еще с минуту стояла у тела в каком-то древнем отупении. Потом она бесконечно корила себя за эту проволочку, которая, как сочла Нина, и стоила бабушке жизни. Когда Нина получала аттестат, ей показалось, что директриса и Валентина Дмитриевна смотрят на нее в упор тяжелыми взглядами следователей. Улыбнувшись им, Нина подумала: «Они знают».

* * *

Сеня сидит на кровати и снова и снова читает текст сообщения на экране смартфона. На его лице выражение озабоченности, едва ли не страха, хотя это текст совершенно невинного содержания: «Привет, как дела?))» От смайликов все холодеет внутри: только не эти двойные скобки! Сеня хорошо знает, что отправитель всегда пишет затем, чтобы сообщить неприятные новости. И все эти «привет» и «что новенького» для него слаще любовных прелюдий.

Это Леша Две Грязных Сплетни, научный сотрудник Пушдома. Болтливый женственный интриган, всегда мокрый и задыхающийся, в яркой рубашке и с шейным платком на вспотевшей шее. Леша — главный коллекционер скабрезных историй в филологическом Петербурге, хранитель тысяч гнуснейших сплетен. Отсюда и прозвище: о ком бы из общих знакомых ни зашла речь, у Леши найдется о нем как минимум две истории. И эти истории охарактеризуют любого знакомого с самой невыгодной стороны. Часть этих историй — просто курьезы, анекдотичные случаи, но в основном речь о мерзостях, настоящей отборной грязи, неприглядной, отталкивающей — на вас как будто сыплется содержимое урн из общественных туалетов. В осведомленности Леши о грехах и пороках сотен, если не тысяч людей есть что-то дьявольское. Леша всегда в курсе всех новостей отрасли: кадровые перестановки, конфликты, новые гранты, перемены в меню университетской столовой. И если новость способна вас огорчить, Леша незамедлительно вам ее доставит.

Наконец Сеня набирается сил и пишет Леше: «Привет, нормально». Через секунду приходит ответ: «Есть одна новостишка, Сень. Ты лучше присядь сначала».

«Уже сижу, Алексей», — с обреченностью смертника нажимает на кнопки Сеня. Он встает и ходит по комнате, пока Леша Две Грязных Сплетни что-то печатает. Сеня пытается вообразить себе логово Леши — то место, где он собирает данные, ведет обширную переписку. Сеня представляет бункер или пещеру, что-то вроде Batcave из вселенной «Бэтмена» — огромное и мрачное убежище сверхчеловека. Повсюду мониторы, блоки питания и датчики, настроенные на улавливание сплетен.

«Они нашли нового автора книжки о Вагинове, — сообщает Леша. — Ее будет писать Валаамов. Вчера он заключил договор, ему заплатили аванс. Насколько я знаю, он уже начал работу».

У Сени стучит в висках, он расстегивает верхние пуговицы на рубашке, снова садится и снова встает.

«Ты о чем?»

«Очень сочувствую, дорогой. Казалось, вот он, твой шанс, который выпадает раз в жизни! Нужно, как говорится, вцепиться и не отпускать. Но мы оба знаем, старик: всегда найдется тот, кто подставит подножку. Дело не в людях — речь о фундаментальном принципе, о каком-то скрытом законе природы. — Сеня не может не представлять, как чмокают губы Леши, как он откидывается в компьютерном кресле и закатывает глаза, отправив эту бессмыслицу. — Подожди, сейчас запишу голосовое».

В войсе Леша Две Грязных Сплетни приводит подробности. Заключив с Сеней устную договоренность и уже подготовив контракт, издатели серии ЖЗЛ неожиданно усомнились в Сене. Они осознали, что ему может не хватить компетентности для такой работы. Кроме того, их оттолкнула репутация Сени: до главного редактора дошли слухи о его необязательности и вольностях в обращении с фактурой.