Комната Вагинова

Сеня открывает окно текстового редактора и пытается что-то написать, но стол слишком сильно шатается. Сеня залезает под него, долго изучает конструкцию и приходит к выводу, что она вполне прочная — нужно лишь подкрутить шурупы.

Сеня спускается вниз, на улицу, осматривает двери каретных сараев и внутренний двор. Потом идет в продуктовый, берет что-то к завтраку. Поднимается по ступенькам, разглядывая перила с золотым напылением и стены, окрашенные в пунцовый цвет. «Прямо как в цирке. Или на скотобойне, наверное», — размышляет Сеня. Он звонит в дверь Анны Эрнестовны, но никто не подходит. Второй день Сеня пишет ей и звонит, но Анна Эрнестовна как будто скрывается.

На кухне Сеня застает Лену, одетую в безразмерный свитшот, леггинсы и меховые тапки. Она стоит перед шкафчиком и к чему-то принюхивается. Ее ноздри немного воспалены. Лена достает из шкафчика пакеты, свертки, коробки и тщательно их обнюхивает.

— Опять воняет?

— Это само собой. Но еще у меня пропала крышка от чайника.

Из-за утраченной линзы у Сени долго не получается сфокусировать взгляд на деревянной доске, где стоит заварочный чайник без крышки. Из него идет пар. Возле чайника лежит тряпка — такая ветхая, что можно предположить, будто бы ей протирали стол еще во времена Вагинова. Может, это и есть источник вони? Сеня наклоняется и осторожно нюхает тряпку.

— Крышка была тут еще десять минут назад, — говорит Лена. — Пошла проверить Николая Васильевича, возвращаюсь — а крышки нет. Ну и как это объяснить, по-твоему?

— Значит, кто-то украл.

Лена кивает и шмыгает носом. Сеня возвращается в комнату, по пути натыкаясь на разные предметы, снова смотрит на стол, на стул, на портрет Вагинова. «Мне нужна отвертка, — думает он. — И еще упаковка линз».

В воображении Сени возникает фигура ночного вора, который проникает к нему в комнату, склоняется над беспомощно спящим автором будущей книги о Вагинове, аккуратно приоткрывает его левый глаз и похищает линзу. Наверняка это он украл и крышку от чайника. В это время кто-то стучится в дверь. За дверью стоит Сергачев, одетый в новый, не по размеру костюм из вельвета. Рукава пиджака полностью закрывают запястья.

— Как вам? Ничего? — Сергачев делает шаг в комнату, разводит руки и поворачивается, давая рассмотреть себя со всех сторон.

Сеня рассеянно изучает пиджак и говорит:

— У вас, случайно, не найдется отвертки?

— У поэта? Отвертки? — Сергачев горестно улыбается. — Боюсь, что отвертки нет.

— Крестообразной отвертки небольшого диаметра. Чтобы подкрутить шурупы в столе.

— У меня как раз выходной, так что могу отвезти в строительный магазин.

— Это был бы настоящий подарок судьбы.

— Мне это только в радость.

Какое-то время они молча стоят. Затем Сергачев смотрит куда-то в сторону и добавляет:

— Похмелье просто зверское.

— Это уж точно. Да.

— Ну, я буду внизу. — Сергачев выходит из комнаты. — Знаете, что Гаэтано сказал про мой сегодняшний образ в этом костюме?

— Что же?

— Что у меня стиль убийцы. — Сергачев выжидательно смотрит на Сеню.

— Стиль убийцы? Наверное, — отвечает Сеня. — Но тогда нужно подшить рукава. С такими длинными рукавами не очень удобно прицеливаться.

— Вы правы. Конечно же. — Сергачев обиженно надувает губы и исчезает во тьме.

Сеня одевается в свой глянцевый синий костюм и синтетические носки, выключает ноутбук и, перед тем как уйти, запоминает, что где стоит в комнате, фотографирует обстановку, пересчитывает наличные и прячет их в наволочку. Если кто-то проникнет в комнату, пока они с Сергачевым будут в строительном магазине, Сеня это заметит.

В коридоре он снова встречает Лену. Она стоит в темноте у вешалок и осторожно нюхает куртку Сени.

— Воняет?

— Не от твоей куртки.

Сергачев припарковал машину на набережной. Над ней нависает сосулька размером с рыцарский меч. Ржавая «четверка» телесного цвета выглядит еще хуже, чем Сеня предполагал. Невозможно поверить, что она на ходу. Зеркала заднего вида со стороны водителя нет — вместо него культя, обмотанная промасленной тряпкой. В салоне — терпкий животный запах, обивка у кресел содрана, повсюду куски грязного поролона, оголенные провода, мусор, голубовато-белые пятна от плесени. В салоне холоднее, чем на улице, потому что у Сергачева сломана печка. Поэт рассказывает, что она сломалась недавно, хотя очевидно: он ездит так много лет. Сене очень не хочется садиться в эту машину, но он подчиняется обстоятельствам. Он полагает, что после поездки одежду нужно будет свалить в кучу и сжечь. При условии, что он доживет до этого «после».

— С богом! — весело говорит Сергачев, заводя мотор. Сеня кивает и берется за ручку над боковым окном. Он не отпустит ее до конца поездки.

Сергачев, несмотря на отсутствие зеркала, перестраивается часто и смело. Позади раздаются визг шин и неистовые сигналы клаксона. Каждый раз, когда скорость снижается, Сеня с трудом сдерживается, чтобы не открыть дверцу и не сбежать. Кажется, что выпрыгнуть из машины на ходу безопасней, чем продолжать поездку. Помимо стиля вождения Сергачева Сеню пугает и угнетает упрямая жизнерадостность соседа. Вот и сейчас Сергачев улыбается так, будто едет на кабриолете по побережью Ниццы. Ледяной ветер обдувает пятнистое лицо Сергачева. Несчастливая аура волочится за ним, как привязанные к заднему бамперу жестяные банки.

Что же дает Сергачеву силы не просто продолжать жить, но еще и радоваться? Сеня чувствует растущую неприязнь к Сергачеву — отзывчивому, доброму человеку, предложившему отвезти его в строительный магазин. «Окажись я на его месте, в ту же секунду рванул бы ручной тормоз, вышел из машины и прыгнул в Неву», — думает Сеня. Он прокручивает в голове картины самоубийства Сергачева одну за другой: как тот прыгает с камнем на шее (или без камня) и разбивается насмерть о воду или, не долетев до нее, падает между пролетами моста. Сергачев лежит с раздробленными ногами и бормочет стихи. Фантазии оказывают на Сеню успокоительное воздействие, и вскоре он чувствует почти что умиротворение. Его мысли вновь начинают крутиться вокруг Вагинова и комнат с видом во внутренний двор.

— Мне нужна эта ничейная комната, — произносит вслух Сеня. «Четверка» останавливается на светофоре. С ней вровень встает «газель» — идеально вымытая, сверкающая на солнце. Немолодой лысый мужчина за рулем «газели» агрессивно жестикулирует, что-то показывает Сергачеву. Похоже, водитель «газели» просит его опустить стекло. Сергачев улыбается, старательно не замечая знаков. Водитель «газели» достает из-под сиденья монтировку и демонстрирует Сергачеву. Что-то кричит. Загорается зеленая стрелка: Сергачев планировал ехать прямо, но он трогается вправо, вклинивается в группу поворачивающих по стрелке машин и покидает перекресток.

— Чего вы так зациклились на этой ничейной комнате? У вас самого лучшая комната в доме — просторная, с идеальным видом, — говорит Сергачев.

— Есть вероятность, что в этой ничейной комнате жил Константин Вагинов.

На грубом и нездоровом лице Сергачева появляется нетипичное выражение: как у чопорной дамы, чей муж напился и во всеуслышание стал вспоминать сексуальные похождения молодости.

— Вагинов, ну конечно. — Сергачев бьет по тормозам, и сзади опять сигналят. — И как вы собираетесь переехать в ту комнату?

— Договорюсь с Анной Эрнестовной.

— Анна Эрнестовна удивительная. Лично я впервые встречаю хозяйку, которую нужно прямо преследовать, чтобы заплатить за жилье. Заходил к ней вчера с деньгами, а она не открыла. Хотя точно была у себя. Звоню Анне Эрнестовне и слышу за дверью звонок и то, как она что-то роняет и потом берет трубку. Я слышу ее голос одновременно в трубке и из квартиры: «Извините, не могу говорить, я сейчас в Гатчине. Катаюсь на лодке» — или что-то вроде того. Я и ушел. Подумал: ну ладно.

— А я до сих пор не могу отдать ей залог. Хотя в договоре написано, что она его получила.

— Она вас не поселит в той комнате.

— Но почему?

— Я вам объяснял.

— Из суеверных соображений.

— Да. Нехорошая комната.

— Меня такие вещи не очень пугают.

— Но ведь речь и не о вас, — в голосе Сергачева звучат жесткие нотки. Выражение лица Сергачева вновь заставляет вспомнить диких монахов, заживо пожирающих голубей, крыс, полевых мышей — всех, кто попадется в их руки. Он сворачивает на парковку и почти прижимается головой к лобовому стеклу, выискивая свободное место.

Сергачев привез Сеню в огромный строительный гипермаркет, но в нем не нашлось нужной отвертки. Бесконечные ряды бетономешалок, тросовых подъемников, бензогенераторов, циркулярных пил. Десятки или, может быть, сотни видов того, что среднестатистический человек никогда не купит, — и при этом пустые полки для отверток. Консультант с фигурой боксера-тяжеловеса говорит, что остались только немецкие отвертки с фиберглассовой ручкой за 5500 рублей.

— Это грабеж, — боязливо говорит Сергачев. — Пяти тысяч пятисот рублей не стоит и весь магазин.

Консультант качает в ответ головой: «Сомневаюсь».

— Просто безумие. В строительном магазине нет отвертки, — возмущается Сергачев, пока они идут к выходу.

— Напишите об этом стихотворение, — огрызается Сеня. Он опустошен: рисковал жизнью ради отвертки, но ничего не добился.

Сеня и Сергачев с трудом протискиваются мимо людей, стоящих в очередях у касс. Сергачев надолго застревает возле автоматических дверей, которые отказываются перед ним открываться.

Они так и не пропускают Сергачева, и поэт, обманутый дольщик выходит через обычную дверь. Автоматические двери открываются перед следующим посетителем. Сергачев идет с высоко поднятой головой. Они с Сеней садятся в машину.

На обратном пути у «жигулей» отваливается днище или какая-то другая массивная деталь. Звучит страшный грохот, проклятия, гудки. Сеня и Сергачев несколько раз глохнут на светофоре, но все же благополучно приезжают домой. Огромной сосульки размером с рыцарский меч уже нет, ее обломки лежат у входа в арку.

К концу поездки Сене становится наплевать на отвертку, на стол, на Анну Эрнестовну и на пустую комнату — ему просто хочется лечь и забыться сном. Вместо облегчения от того, что остался жив, он чувствует только опустошение. Сеню не покидает чувство, что его одурачили, заставили выполнять идиотские действия для шоу «Скрытая камера». Кроме того, ему кажется, что, проведя столько времени в сергачевской машине, он подхватил какую-нибудь неизлечимую кожную болезнь. Но когда Сеня и Сергачев поднимаются на третий этаж, поэт вдруг произносит торжественным тоном:

— Сеня, а заходите ко мне. Приглашаю на чай с печеньем.

— К вам в комнату? — недоверчиво интересуется Сеня. Он чувствует, как усталость и подавленность медленно отступают. Возможно, все было не зря. Впереди маячит комната с видом во внутренний двор — пленительный великолепный мираж, тающий с каждой минутой.

Сергачев кивает, помогая Сене высвободиться из пуховика. Они долго топчутся в темноте коридора, наступая друг другу на ноги и извиняясь. Сеня без конца повторяет: «Только если это удобно. Не хочу вас смущать». На что Сергачев отвечает: «Ну что вы. Для меня это честь. Огромная честь, поверьте».

В жестах и мимике Сергачева снова читается нетерпеливость влюбленного. Ему хочется как можно скорее укрыться с Сеней там, где их не побеспокоят, — пить чай с печеньем, размышлять о сути поэзии и читать стихи. Сеня жадным взглядом впивается в комнату. Сергачев тем временем торопливо закрывает дверь на щеколду — на нижний и на верхний замок.

Комната Сергачева загромождена вещами. Массивный дубовый стол у окна, массивный шкаф и глубокое кресло. Грязные пятнистые стены кажутся продолжением тела поэта-дольщика. В проеме массивного шкафа сидит, свесив ноги, кукла балерины — выражение лица у куклы бандитское.

Сеня подходит к окну и глядит вниз. Маленький полукруглый двор с переполненным мусорным баком. Разворошенные пакеты, величественные холмы снега в желтых узорах собачьей мочи, три каретных сарая. Окна напротив пусты. Вид, который претерпел минимальные изменения со времен Вагинова. Сеня очень долго смотрит в окно, пытаясь насладиться моментом. Он может цитировать роман Вагинова «Козлиная песнь» большими кусками и сейчас вспоминает один из них.

Неизвестный поэт оторвался от чтения, от расставления книг по полкам, от рассматривания монет. Был третий час ночи. Мимо портьер, наглухо опущенных, по черной лестнице он сошел на пустынный двор, ослепительно освещенный огромным висячим фонарем. Удивленный дворник выпустил его из-под ворот и видел, как юноша убегает по широкой улице по направлению к Невскому. Шел дождь мелкий, косой.

Сеня ходит по комнате, изучая трещины на полу, потолок и стены. В одном месте слегка отошел кусок обоев. Забыв о существовании Сергачева, Сеня тянет за краешек, обнажая скрытый за обоями слой. Он видит желтый газетный лист, но по крошечному фрагменту, доступному глазу, его невозможно атрибутировать. Судя по бугристой поверхности, за газетой есть еще один слой. Невероятно. Комната, в которой, может быть, жил его любимый писатель Константин Вагинов. Где он сидел сперва при свечах, а потом под электрическим светом, сочиняя свои странные гипнотические романы: «Козлиную песнь», «Труды и дни Свистонова», «Бамбочаду» и неоконченный роман «Гарпагониана» — лучший, по мнению Сени. Вот Вагинов сидит за столом: тесный пиджак, черные до блеска волосы зачесаны на косой пробор, костистое лицо с крупным носом, глубокая ямка на подбородке, делающая лицо асимметричным. Он пишет короткий абзац, вскакивает и подходит к окну, чтобы взглянуть на двери сараев. В это невозможно поверить.

Внезапно возникает вопрос: ну и что Сене дает это знание? Он чувствует нечто особенное? То, за чем он так маниакально гоняется? Честный ответ вряд ли обрадует Сеню. Просто Сеня очень сильно устал: эта поездка выпила из него все соки. К тому же, возможно, он просто ошибся комнатой. Дух Вагинова здесь ощущается слабо: пожалуй, им не пахнет совсем. Зато ощущается нечто другое. Странный, неведомый прежде запах. Не очень приятный. Сеня вспоминает про сергачевскую ауру. Возможно, она до того сгустилась, что стала материальной? Может быть, это та самая вонь, которая так беспокоит Лену?

Сергачев между тем достает с полки термос и разливает чай. Густая и черная, давно остывшая жижа. Перезаваренный пуэр. Скосив взгляд на столик с чаем, Сеня вдруг замечает два безумных остекленевших глаза, которые таращатся на него. Сперва Сеня отшатывается, но потом понимает, что это всего лишь картина: портрет Сергачева, написанный в экспрессивной манере. Ярко-красная клякса с глазами монаха-отшельника. Лицо, утратившее четкие рамки.

— Так меня изобразили поклонники, — говорит Сергачев с напускной небрежностью. Кажется, эту фразу и позу, в которой она произносится, Сергачев репетировал сотни раз. — Этот портрет долго висел на стене, но сейчас он меня немного нервирует. Угощайтесь. Вкуснейший пуэр. Идеальный напиток с похмелья.

Со слабой надеждой неясно на что Сеня опять озирает всю комнату и наконец садится напротив Сергачева. Чашка, в которую тот налил чай, не производит впечатления чистой. По краям плавает какая-то белая пена. Сеня решает, что это остатки чистящего средства, и делает пару мелких глотков. Расположившись удобнее, он смотрит на куклу балерины в шкафу.

— Это моя муза, — комментирует Сергачев. — После того как она здесь появилась, я придумал все свои программные стихи. Ведь стихи — это вспышка или, лучше сказать, взрыв. Они появляются в голове целиком, нужно просто перенести их на бумагу. Знаете, что такое писать стихи?

— Нет.

— Это значит транслировать мгновенные чувственные состояния.

Сеня делает еще пару глотков. И тут кое-что происходит. Сеня вдруг чувствует, что все предметы оказались вне зоны его досягаемости. Они немного покачиваются, как водные растения. Сеня ощущает слабость и легкую тошноту. Сергачев разглагольствует о природе вдохновения и других подобных материях, и его голос медленно отдаляется. Сеня обращает внимание, что к своему чаю Сергачев так и не притронулся.

Сеня встает и делает пару шагов в сторону двери, потом снова садится. Ему кажется, что у него не получится встать. В конечностях начинает покалывать, кончики пальцев немеют, а глаза закрываются сами собой. Глухой голос Сергачева доносится уже как будто из-под толщи воды. Сон накатывает на Сеню волнами — сон и легкая тошнота. Думая, что общается с Сергачевым во сне, Сеня говорит ему прямо:

— Нет у вас никакого похмелья. Вы только притворялись, что пили вчера. Но зачем?

Сергачев отвечает обеспокоенным тоном. Сеня вылезает из кресла, доходит до двери и принимается отпирать замки, но пальцы с трудом повинуются. Сергачев увещевает, кладет руку ему на плечо, Сеня ее стряхивает. Сеня видел много подобных сцен в фильмах, но еще больше — во снах. В них он спасается от маньяка, пытаясь как можно скорее открыть дверь, но дверь оказывается из желе или сахарной ваты, и он тонет, задыхается в ней — что-то в таком роде. На секунду возникает предчувствие, что сейчас Сергачев ударит Сеню чем-то тяжелым. И Сеня очнется спустя много часов на полу, связанный и проведет остаток дней, слушая стихи Сергачева.

Повернув голову, Сеня замечает на полке возле двери груду мелких вещей в глубокой посудине, и на самом верху этой горы лежит круглая черная крышка от чайника. Сене все-таки удается открыть дверь, он вырывается и бежит к себе, пробираясь сквозь сон, дважды чуть не упав. За спиной все время звучит обеспокоенное бормотание Сергачева. Сеня запирается в комнате и садится, привалившись спиной к двери. Он ненадолго отключается — может, на пару секунд или пару минут. Но когда приходит в себя, то слышит, как Сергачев говорит за дверью: «Некрофил! Вот вы кто — трупоед, некрофил!» В голосе Сергачева улавливается враждебная, злобная интонация — неприкрытая, вызывающая. Тут Сеня поневоле немного приходит в себя и пытается вслушаться.

Сергачев рассуждает о некрофилах, лобызающихся с костями третьесортных покойников. Под землей, соревнуясь с опарышами! Такова их, некрофилов, естественная среда — гниль и мерзость. Всего живого и настоящего они избегают. Вы избегаете! Боитесь того, с чем не можете справиться! О, трусливые черви! Бесталанные, обленившиеся. Прикрываетесь безопасными именами из прошлого, прячетесь у них за спиной! Вагинов — тоже мне, великий поэт! Ну и что нового предложил этот Вагинов? О какой революции в слове мы ведем речь?

Сеня осознает, что под трусливым ленивым червем подразумевается он, Сеня. А что Сергачев имеет в виду, когда говорит о костях третьесортных покойников? Работу над биографией Вагинова. А что он считает настоящим, живым? Свою поэзию. Найдя все неизвестные этого уравнения, Сеня опять засыпает. И сквозь сон повторяет как мантру: «Меня опоили». Зачем Сергачев его опоил? Почему вчера притворялся, что пьет алкоголь? Зачем украл крышку от чайника Лены? Сеня лежит неподвижно, спит тяжелым болезненным сном, наблюдая бегущую строку собственных мыслей. За непрозрачными шторами сгущается темнота, наступает не предсказанное синоптиками похолодание. Сеня мог бы спать так десять или даже двадцать часов, но что-то заставляет его резко очнуться. Он трет глаза и оглядывается. А потом слышит скрежет ключа в двери.

* * *

Нина быстро разочаровалась в так называемой вольной жизни. Вечеринки, концерты, ночные прогулки приводили только к изнеможению. Однокурсники откровенно посмеивались над этой вечно испуганной девочкой с козьей походкой. Нина бродила с потерянным видом от одной группы к другой, не решаясь заговорить. С Ниной никто не знакомился первым. Болезненно худенькая, большеголовая и угрюмая, она была загадкой, которую никто не хотел разгадать.

Нина долго пыталась понять, в чем проблема. Возможно, все дело в родовой травме: из-за нее блокировался участок мозга, ответственный за нормальные человеческие коммуникации. Или за годы затворничества у Нины атрофировались все социальные навыки и потребности? А может, Нина просто была такой: родилась социофобкой и мизантропкой?

На втором курсе у нее появился бойфренд — Леонтий. Пожалуй, бабушка даже могла бы его одобрить. Скромный, затравленный, краснеющий в присутствии взрослых. Леонтий был похож на идеального бойфренда Нины из будущего. Образ, который рождался из книг Кафки и Достоевского. Нервный юноша с болезненным интересом к могилам и ночным прогулкам по кладбищам, к балансированию на краю крыш. Леонтий произносил длинные сбивчивые монологи о загробных мирах. Они расстались из-за того, что Леонтий просто перестал отвечать в соцсетях и заблокировал ее номер. Позже Леонтий стал крупным чиновником в администрации Петербурга.

Следующий парень Нины Гриша был похож на Есенина с лубочных картин, где тот обнимает березку. Точнее, на его костлявую версию: Есенина, которому березка не придает сил, а из которого выпивает все соки. Гриша — известный каждому парень с гитарой, который поет по ночам. Бабушка Нины сразу сдала бы такого в милицию. Вспоминая о Грише, Нина из раза в раз видела одну и ту же картинку: Гриша с гитарой на подоконнике, артистично курящий, позирующий. Нина не помнит о Грише чего-то конкретного: ни одной его реплики, действия. Она просто бесконечно ходила за ним по прокуренным комнатам, пытаясь взять его за руку, но рука ускользала.

Гриша погиб в девятнадцать из-за несчастного случая. Это произошло на даче друзей. Для Нины это был первый выезд на дачу со сверстниками — она не знала, как должны выглядеть такие мероприятия, и рассудила, что все развивается по стандартной схеме. На даче друзей не было никаких шашлыков и вообще еды — только ящики водки и огромный арбуз, который накачивали водкой из шприца. Водка в бутылках, стаканах и кружках, в рюмках, пиалах и других емкостях, водка в арбузных ломтях, на скатерти, в лужицах под столом, в миске дворовой собаки. Никто ничего не говорил, все молча употребляли водку в различных видах. Остервенелые лица, бледно-красные выпученные глаза, тощие кривые березки, черные кусты, похожие на волосы, — все водянистое, как будто покрытое слоем соплей, и вообще, чувство такое, что действо происходило внутри большой носоглотки. Из колонки трещала «Гражданская оборона». Нина еще не знала, что так выглядят типичные русские дионисии — страшные и одновременно чудовищно скучные. Невыносимые для внешнего наблюдателя, но осмысленные, сакральные для участников. Нина сразу же напилась и легла на веранде. О дальнейшем узнала наутро, уже в пересказе.

Пьянка быстро переросла в состязание смертников. Сокурсник Коля положил на макушку перезревшее яблоко, а кто-то стрелял по нему из ружья, не попав ни в Колю, ни в яблоко. Кто-то забрался на крышу и прыгнул в кусты, кто-то за кем-то бегал с ножом, кто-то просто подрался. О смерти Гриши Нина узнала от деревенского парня с опухшей, как будто покусанной пчелами, физиономией. Он долго путался в малозначительных подробностях прошлого вечера, вспоминал, кто, куда, как и в какой последовательности ходил и как и когда возвращался. После чего наконец сообщил, что компания бросила жребий, кому брать мопед и ехать в село за добавкой. Гриша был за рулем, местный парень, сидевший сзади, показывал дорогу. Местный отделался порезом на кисти руки, а вот Гриша свалился с моста и утонул в речке.

Все это было так страшно и глупо, что Нина до конца не поверила в реальность произошедшего. К тому же после расставания с Леонтием Нина решила, что мужчины готовы на все, лишь бы избежать объяснений. Гриша подстроил смерть, похороны, бросил институт и всю старую жизнь, вовлек в заговор десятки знакомых и теперь скрывается где-то на островах в Атлантическом океане, рассудила Нина.

В институте Нина так и не завела подруг. Получив диплом, она год проработала в школе и поняла, что это не для нее. Не для нее оказалась и масса других работ: от менеджера по продажам в фитнес-клубе до корректора в издательстве православной литературы. Потом Нина устроилась обозревателем в глянцевый журнал о кино. Настоящий подарок судьбы: светская жизнь, вольный график и хорошие деньги. Рабочий день состоял из закрытых показов, фуршетов, разговоров с актерами и режиссерами в непринужденной атмосфере. Европейские фестивали, голливудские звезды, подарки от киностудий. Игристое в разгар рабочего дня, заинтересованный взгляд актера, сыгравшего Капитана Америку. А на уме у Нины было только одно: вот бы сейчас в Приозерск, к бабушке, в этот темный мешок, к пропитавшимся пылью советским книгам.

Нине казалось, что теперь она гораздо несчастнее, чем в бабушкином плену, что все это ей категорически не подходит. Нина начала пить антидепрессанты, испортила отношения со всеми коллегами и спустя полгода мучений уволилась. Сменила еще несколько скучных работ, несколько тесных квартир, нескольких глупых мужчин — а потом вышла замуж за Диму. Дима был безработным писателем и бегуном-марафонцем. Его личный рекорд — сто километров на сверхмарафоне в Одессе. Дима бегал с утра ежедневно, по много часов. В редкие дни, когда бегать не получалось, Дима был нервным и мрачным, расчесывал кожу, грыз ногти, смотрел на Нину с рассеянной неприязнью и не вступал в диалог. С годами у него начались проблемы с коленями, позвоночником и сосудами, но без бега Дима не мог. У Димы были огромные черные вены. Нина все думала: нужно отвести его к врачу.

Они прожили вместе пять лет. Нина так до конца и не разобралась, откуда Дима брал деньги на жизнь. Жили они очень скромно, весь год мечтали о том, как поедут на море или хотя бы снимут дачу за городом, но, когда приближалось лето, всякий раз оказывалось, что денег на отпуск нет. Они так никуда и не съездили — только один раз к родителям Димы на длинные майские выходные. А потом Дима умер в середине забега, на публике, во время полумарафона по Невскому. Тут Нина серьезно задумалась: здесь что-то не так. Конечно, молодые мужчины иногда умирают. И даже не иногда, а довольно часто — целыми пачками и каждый день. Но Нина ни разу не слышала, чтобы у кого-то из ее коллег или знакомых — тех, кого она условно могла бы назвать подругами за неимением настоящих подруг, — умер бойфренд или муж. Никто не оказывался даже в пограничной со смертью ситуации. А на счету у Нины два мертвеца. У кого угодно может умереть парень, от этого не застраховаться. Но двое! А если вспомнить про бабушку, то получится какое-то безумное нагромождение смертей — как в ранних трагедиях Шекспира. Усугубляют ситуацию и обстоятельства смерти обоих бойфрендов: один погиб уезжая, второй — в каком-то смысле убегая от Нины. Нужно быть дурой, чтобы не уловить символизм. Три смерти, включая бабушкину, к каждой из которых Нина причастна и не причастна одновременно. Но не преувеличивает ли она свою роль? Дима был взрослым мужчиной, неужели его нужно было упрашивать, за ручку вести к врачу? Неужели он сам не чувствовал тревожных симптомов? С другой стороны, разве Нина развалилась бы на части, если бы просто сказала: Дима, может, сходишь к врачу? На это Нина сама себе отвечала: не развалилась бы.

Со своим последним — или здесь уместно сказать «крайним»? — со своим крайним бойфрендом Володей Нина познакомилась в приложении для знакомств. Это был странный мэтч. Нина слегка удивилась, когда увидела фото Володи под надписью «У вас новая пара». Она совершенно не помнила, чтобы ставила этой бухгалтерской физиономии лайк.

Володя написал первым, и они стали общаться. Общение было вялым, тянулось неделями: бесконечный смол ток, осторожное прощупывание почвы. Наконец Нина сама предложила встретиться: ее утомляли подвешенность, разговор ни о чем. Она пришла в платье с глубоким вырезом, от которого у Володи потемнело в глазах. Он был просто не в состоянии оторвать взгляд от груди — для взрослого мужчины под сорок это был подозрительный и печальный симптом. Справедливости ради к плюсам Володи следовало отнести приятное чувство юмора, чистые ботинки и аккуратные ногти. Он был понурым и гладко выбритым, в очках и с залысинами, в сером костюме, с пластмассовыми часами, как будто украденными у ребенка. Володя и Нина долго гуляли по центру, мерзли на набережных, нелегально пробрались в Таврический сад и забрались на дерево.

На стволе кто-то вырезал пентаграмму, и Володя сказал: о, да ведь это звезда Давида. Нина сказала, что это пентакль. Володя не согласился и стал приводить какие-то аргументы. «Уж я-то знаю», — сказала Нина. Она достала телефон и начала гуглить изображение пентаграммы. В этот момент Володя дернулся к ней и поцеловал в губы. Нина вспомнила, что он уже пытался вытворить это часом раньше, когда они только шли в направлении сада. На светофоре Володя заискивающе посмотрел ей в глаза и стал наклоняться, и в это время одна неизвестная женщина очень громко сказала другой: «Как пережить момент, когда повсюду сперма летает?» — имея в виду тополиный пух. Позже Володя признался, что посторонние женщины с громкими неуместными комментариями неотступно преследуют его с юных лет — как эринии.

В общем, там, на дереве, их охватило подобие страсти, и, когда Володя проводил Нину до дома, она пригласила его к себе. Володя сморщился, неожиданно побледнел и поспешил удалиться, пробормотав невнятные извинения. На следующий день он признался, что еще женат: это формальность, они в стадии расставания, Володя непременно подаст на развод, только это дело не быстрое. Согласится ли Нина слегка потерпеть?

Нину не назовешь искушенной дамой, и все же ей показалось, что она слышала нечто подобное миллион раз. Она сухо ответила, что такой формат отношений ей неинтересен и пусть Володя поищет кого поглупей. Вообще-то Нину не стесняли моральные принципы и другие абстракции и не смущал статус любовницы сам по себе. Напротив, она дорожила личным пространством, и эксклюзивное право на тело Володи ей было без надобности. Ей не нравился статус любовницы при Володе: в этом было что-то совсем унизительное, откровенно проигрышное. Совершенно обыденный тип, твердые шесть из десяти. В приложении для знакомств Нина найдет другого такого же за пять минут, да еще без жены. К тому же у Володи был сын. Вслух Нина бы такое в жизни не произнесла, ей было стыдно даже думать об этом, и все-таки факт оставался фактом: дети для Нины были явным минусом.

Но Володю отказ не смутил, и они продолжили вялотекущее общение на нейтральные темы. Прошло где-то полгода, и Володя ей написал: «Я развелся…………» Многозначительных точек в конце предложения было больше десятка. «Ладно, — подумала Нина со вздохом, — уговорил».

Им было достаточно интересно друг с другом. Не прямо-таки захватывающе интересно, но ничего, бывало и хуже. Володя был очень приятным и добрым парнем. И ей вдруг стало его страшно жаль. Она решила: надо спасти Володю, поскорей оттолкнуть его от себя. И уже на третьем свидании поставила ультиматум: «Ты берешь меня замуж или я ухожу». Эта фраза не вытекала из разговора, не отражала настоящих намерений Нины. А говорить такое Володе, только что пережившему тяжелый бракоразводный процесс, было просто бессмысленно. Нине хотелось, чтобы он встал и ушел. Они сидели в кафе-раменной возле Московского вокзала. Володя сказал, что это самая приличная раменная из сегмента дешевых. Еду долго несли. А когда принесли, Нинин рамен оказался холодноватым. Мужчина за соседним столиком чавкал просто чудовищно, и еще громче хлебал. Нине хотелось сделать ему замечание, но над зоной выдачи висела растяжка с надписью крупными буквами: «Громко чавкая, вы делаете комплимент нашему шеф-повару». Володя немного подумал и сказал: «Тогда выходи за меня». А потом, когда принесли счет, Володя сказал: «Подождите» — и очень долго шарил в карманах в поисках скидочного купона. Пока они ждали сдачу, Володя смастерил для Нины обручальное кольцо из проволочной уздечки от бутылки сидра.

Вскоре они съехались: это вышло случайно, из соображений удобства. У нее была свободная комната, у него же не было ничего. Нину терзали дурные предчувствия: Володя производил впечатление человека со слабым здоровьем. Он сильно потел, и от его пота шел резкий запах, напоминавший запах гниения. Возможно, он чем-то серьезно болел, и Нина попросила его пройти медосмотр и предъявить справки. Но вместе с подозрительным запахом Володя источал и спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Со времен жизни с бабушкой Нина не чувствовала себя в безопасности. Только когда это чувство появилось вновь, она поняла, что ей его не хватало. С Володей возникла определенность, размеренность жизни.

Не пылая особенной страстью к Володе, твердой шестерке, усредненному хорошему парню, Нина привязывалась к нему все сильней.