Противоположности

— Открывайте!

По команде Боровский резко потянул за ручку двери и увидел, как Градатский с весёлым лицом покачивался на петле, повиснув на ней двумя руками. Удивление неровной волной пробежалось по всем, включая и Боровского, который никак не ожидал подобной выходки. Широко распахнув глазницы, они уставились на висящее тельце Градатского, не осознавая как реагировать… смеяться или злиться. А хотелось и того, и того. Некоторые по типу Шталова и Боровского, а также Яши, втихушку смешно буркнули, стараясь держать себя в руках и не захохотать на потеху. Иных же поступок Градатского напротив разгневал, заставив кровушку вскипятиться, а петушиный хохолок встрепенуться.

— И что Вы изобразили? — спросил Саша.

— Трюк, — непоколебимо произнёс. — Именно подобным образом преступник и разыграл картину качающегося тела. Видите ли, я протянул леску от двери до гардины через непосредственно петлю, а на другой конец, который свисал с окна, я привязал несколько книжек. Сделал я это так, чтобы книги упирались в один из выступов. Всё это для того чтобы леска натянулась. Поэтому, когда дверь открылась, то под силой натяжения она оборвалась и вместе с книгами улетела в Неву. Как видите, метод прост и эффективен, а улик кот наплакал.

На протяжении всей речи улыбка отказывалась с него сходить. Он радовался не столько разгаданному трюку, потому что понял его уже давным-давно, а реакции окружающих. Их поражённым, недоумевающим лицам и огромным глазам, которые вот-вот должны были задорно выкатиться из орбит. Эти эмоции — наркотик, его личный морфий, но только лучше. Он не туманит ум и не заставляет тело пускаться в безудержные пляски, а оставляет всё под контролем ясного разума. Самое что ни на есть маленькое счастье здорового наркомана.

— Подожди-подожди! С чего ты решил, что было всё так?

— Молотин, здесь просто. Следы лески в двух местах, потеря двух увесистых книжонок с полки. Наводит же на некоторые мысли, не правда ли?

Молотин зло фыркнул, тихо зубоскаля.

— Допустим, что всё так и было, — начал Виктор Георгиевич, — но как же тогда определить, кто провернул этот трюк?

— Здесь всё проще. Это я узнал как господин Молотин принёс записку.

Снова удивленные возгласы.

— То есть всё это время Вы знали кто убил моего отца и молчали?! — начал кричать Савенин-младший. — Да за такое Вас мало на рее вздернуть! Сколько истязаний Вы хотели, чтобы мы перенесли? Если в Вас ни найдётся и капли сострадания к живым, то хотя бы проявите уважение к усопшему, сняв с него позорную табличку самоубийцы!

Почему-то снова повеяло тёмный воздухом… прямо как при недавнем противостоянии Боровского и Градатского. Как и тогда вид его изменился, подстроившись под ситуацию, став чрезмерно мрачным, нет, даже смертоносным. Пугающий взгляд пронизывал от головы до пят, отчего холодело в ногах. Тимофею Сергеевичу будучи верным армейским псом не раз приходилось пересекаться со старухой с косой и чувствовать её леденящее дыхание на своих широких плечах. Но вот только редко он смотрел ей прямо в глаза. Оттого сейчас даже он задрожал, пустив распускаться благородный цветок страха. Непонятно какая вещь ужасала, что именно страшило здесь и сейчас, и вот это настораживало больше всего. Теряется понимание себя и своих возможностей, все личные качества улетучиваются, тонут в черном болоте, оставляя голые инстинкты. А как известно, они говорят только одну фразу: «Выживи… выживи любой ценной». Этот внутренний диссонанс не оставляет ничего, кроме как увольнем стоять, вытаращившись стеклянным взглядом. Градатский вновь сменился, став тем самым воплощением холодного безразличия, давящего своей фундаментальной основой в виде аргументов и собственной контр-морали.

— Прошу прощения… должно быть мы с Вами просто неправильно друг друга поняли, мне глубоко… безразлично псевдо-душевные мучения трупа и уж тем более Ваши личные недовольства с моими методами ведения расследования. Я не знал господина Савенина и оттого не испытываю ни сожаления, ни каких-либо других бесполезных эмоций на этой почве. Всё это пустое… неважное. Для меня играет существенную роль лишь акт убийства и наличие нетривиальной загадки. Если бы не я, то Вы уже бы давно договаривались с святым отцом, чтобы Вашего папашу суицидника пристроили хотя бы в самой гнилой, затхлой и грязной части кладбища. Здесь и сейчас только мне одному не плевать на то, чтобы сие полицейские не написали в графе причина смерти: «Покончил с собой». Упрекать меня в столь низменном всё равно что нагло харкать в лицо тому, кто протягивает Вам корку ржаного хлеба. Будьте благодарны мне, а не злословьте.

Каждое его слово пропитано мраком, проникающим в самые чертоги тебя, где он ласкает беззащитную душу, царапая её стенки. Тимофей Сергеевич замолк, проглотив сгустившийся комок ругани. Ещё сильнее по пяткам прошёлся неприятный мороз. Желание спорить пропало, как и тяга бороться с неприятелем, что не под стать бравому драгуну, ведь это позорит его золотистый китель. Все поникли. Впервые Боровский почувствовал явное непринятие чужого мнения, оно его коробило и выводило из себя. Тут же он сделал Градатского своим духовным соперником, который нагло противоречит его наивной дихотомической морали. Ведь кажется совершается доброе, даже благородное дело, но со свойственным только злу холодом. «Это неправильно… так не должно быть», — мыслил он. Но хоть конфликт и возник, однако был проигран в тот же миг своего рождения. Кто знает, может это было давление авторитета? Или же невозможность найти достойных аргументов в оппозицию? Но слова против не прозвучали… вовсе не из-за нежелания или страха, а из-за ума, который вовремя остановил от ошибки окончательного поражения. Сейчас Боровский не знал путь к победе, поэтому мудро промолчал, но не согласился. Ему открылась ещё одна удивительная черта друга, которую, к сожалению, он до конца не понимал. Он не находил логичной причины в его резкой смене поведения и нрава, в этой отстранённости. Это было как раз-таки то самое, что Боровский ненавидел… невозможность прочитать. Ранее уже упоминалось это, но было так смутно и невнятно, что суть как вода проходила сквозь пальцы. Найдите ответ на вопрос: «Как прочитать книгу, которая написана на неведомом тебе языке?». Есть только один ответ, верно? Выучить язык. Но это сейчас было слишком сложно для него.

— Так вот, если позволите, то я продолжу, — сказал Градатский. — Я уже знаю, кто совершил это злодеяние, более того, я утверждаю, что он сейчас здесь с нами.

Все переглянулись и инстинктивно на пол шага отошли друг от друга, показав недоверие.

— Если честно, то вычислить убийцу было не так уж и сложно. Большей проблемой являлось понять способ убийства, хотя даже этот вопрос не вызвал у меня негодования. Но прежде для полной достоверности. Молотин, с чем ты сравнивал почерк?

— С личной перепиской.

— Отлично! Она при тебе, — он кивнул и передал ему листок. — Да, как я и предполагал, почерк абсолютно схож.

— Градатский, у тебя что, совсем мозги потекли?! Сам себе противоречишь.

— Напротив, сейчас я только лишь подкрепил свою теорию. Ответьте на вопрос, смог ли человек с сильнейшим психическим расстройством планомерно и с довольно внушительным объёмом текста писать письма, при том, что даже просто держать в руке перьевую ручку требует для него титанических усилий? Боже, конечно же нет, отвечу я! Стоит с большей вероятностью ждать от козла молока, нежели это. А теперь следующий вопрос, кто в этом доме мог писать, — он заглянул в письмо и пробежался по строчкам, — столь интимные подробности? Нет, даже не так, кто вообще знал о них?

Взгляд шустро перешёл на Шталова и Савенина-старшего. Молотин по привычке сразу загородил отходы к отступлению, закрыв своей фигурой дверной проём.

— Стойте! Это абсурд… обвинять меня в том, что я знал, — начал защищаться Виктор Георгиевич, проливая литры пота.

Шталов просто промолчал, пустившись в думы. Однако и по его лицу прошлась тень беспокойства.

— Я ещё даже не начал никого обвинять, Ваши волнения лишняя трата сил. Как известно, любой уважающий себе предприниматель имеет обязанность купаться в бумажной волоките, а, следовательно, и писать различные договора, и расписываться естественно. Но вот незадача. Савенин этого не мог делать. Тогда кто? — снова гульной взгляд перекатился на Шталова.

— Не смею отрицать, что писал и не редко подписывался именем господина.

— Верно. Разрешите спросить… личная переписка тоже Ваш труд?

— К сожалению, да. Отказать я не имел права.

— Стало быть Вы не отрицаете, что совпадение подчерка не случайны.

— Глупо это делать, — опечаленно произнёс Шталов. — Предсмертное письмо господина писал я, — окружающие повисли в немом шоке. — Вину свою я признаю охотно, но только в сокрытие истины. Записка писалась мною, но только вот под диктовку Виктора Георгиевича… это он подготовил и исполнил план убийства. Я же не предполагал, что строки эти про господина, а понял это слишком поздно.

Савенин-старший побелел, онемев, пока младший кинулся душить его огромными ручищами, выживая его как половую тряпку. Слышались лишь возгласы:

— Он врёт! Я ничего не делал!

— Не лги, собака! — кричал Тимофей. — Так на отца обозлился, что прикончить решил? Да я тебя тут же порешу, как вшивую суку!

Молотин быстро разнял их, ловко повязав старшего и откинув младшего к стеночке. Яша же тихо подошёл к Шталову, попросив пройти с ним. Савенин с рёвом кричал, что не виновен, изливая ручьи слёз. На всю эту ситуацию Градатский лишь смотрел, саркастично улыбаясь и начав аплодировать, словно на окончании спектакля.

— Будет Вам так спешить, господа. Последнее слова в этой пьесе ведь за мной.

Все остановились.

— Что же ещё говорить?! Этот папку моего, — в слезах.

— Так разве же я это сказал? Виктор Георгиевич личность с гнильцой, но только вот не убийца. Убийца здесь вёрткий и умный… Настолько умный, что умудрился сбросить с себя все подозрения парой слов. Так ведь, господин секретарь?

Тот опешил и ледышкой замер.

— Убийца Вы… других здесь не водится.

Тут уже даже боевой Тимофей застопорился, не понимая на кого лезть с кулаками, он просто прильнул к желтым обоям, охладев.

— Помните я говорил, что читаю людей по рукам? Так Вас я прочитал, как только пожал руку. Я сделал это, чтобы без лишних разговоров узнать длину, расположение и ширину Ваших пальцев, а также ногтей. И знаете, если бы Вы душили почившего, то отметины были бы примерно на тех же местах.

— Г-глупости… совпадение.

— А морской узел, который здесь ведом лишь Вам как знатному рыбаку… или леска, выбрать которую мог только профессионал, знающий их предельные возможности натяжения. Это тоже… совпадение?

Нижняя челюсть Шталова затряслась, а глаза бессовестно метались от угла к углу. Заявление Градатского было для него неожиданным поворотом, повергшим его в минутную слабость. Однако несколькими секундами спустя спокойствие снова поселилось в нём.

— Тогда прошу объясните, как я мог совершить преступление, если ушёл задолго до него?

— А разве ж уходили? Вы лишь сделали вид. Пока Тимофей Сергеевич вместе с матушкой музицировали, разнося песни по всему дома, Вы пробрались в дом. Это не составит труда, учитывая, что Вы в любой момент могли сделать дубликат ключа входной двери. Оттого, что кабинет вблизи с комнатой для музыки, простой разговор или небольшой шум никого не смутит. Тем более, что дома сегодня, насколько я понимаю, из прислуги осталась всего одна пожилая горничная, которая во всю занималась обедом. Остальные к этому времени ушли на базар, верно? И, зная расклад дел, Вы проникли в кабинет и задушили Савенина, благо телосложение позволяет. Но, душив, не убили… Савенин всего лишь потерял сознание. Тогда Вы повесили его на галстук, скрыв тем самым синяками от петли следы удушения. Ну, а дальше провернули трюк, который я показывал ранее. Сбежали Вы через окно, спустившись по выступам. Об этом кстати говорят кожаные складки на Вашей обуви и мозоли на пальцах, которые Вы приобрели тренируясь в быстром спуске.

Шталов хоть и поразился, но оставался непоколебим. Следующая его фраза была преисполнена решимости и вместе с тем гордости, которую он сейчас испытывал. Не было в ней страха или сожаления, в ней был только благодарный покой: «Вы правы во всём… убийца я».

Слова эти были последней точкой в этом деле. Стан Шталова при аресте не был испуган будущей участью, казалось, он был готов к любому исходу, в том числе и к смерти. Он не оправдывался, не лил слёзы… даже не извинялся. Поэтому даже Тимофей Сергеевич не смел к нему прикоснутся. Анна Михайловна увидев, как мимо неё ведут скованного в наручники Шталова, не удивилась, не начала радоваться или злиться, она просто снова опустила голову, закрывшись в светлых кудрях. Боровский с товарищем тихо ушли. Градатский не стал ждать благодарности, так как была ему она безынтересна… да и никто не хотел ему говорить тёплых слов. Доброе дело было совершено, и сомнений в этом быть не может, но, когда оно подается в такой тёмной оболочке, в этой игровой издевательской манере, то все просто перестают воспринимать этот поступок как нечто светлое. Каждый желает видеть лишь тьму, ведь смотреть в черное дно гораздо легче, чем лицезреть палящие солнечные лучи. Боровский был этим крайне недоволен, но молчал, оставив эту тему позади.

IX

Вечерело. Задержались они больше чем рассчитывали, поэтому шли уже под покровом дырявого неба. Улицы пустовали. Погодка внятно говорила, что пора переходить на зимнее пальто, иначе выдержать морозных испытаний, подготовленных матушкой природой, не представится возможным. Ветер пробирал до костей, заставляя не естественно быстро шагать домой.

— Ответьте, Константин Григорьевич. Как думаете, каков истинный мотив Шталова?

— Наверное мотив, изложенный в письме, наиболее правдоподобный. Всё-таки изобличить виновника в его в грехах перед остальными это в духе мстителя. Но если Вы желаете, то на днях я могу провести с ним встречу в участке, где Вы сами всё сможете разузнаете в спокойной обстановке.

— Буду признателен за такую возможность.

— И ещё кое-что, Саша… я прошу прощения за оскорбительные слова, сказанные тем злополучным вечером. Как показывает сегодняшний опыт, я ошибался в своём суждении, Вы сильнее и крепче, нежели мне думалось. Из-за этой размолвки я долго корил себя, я бы хотел и дальше быть Вам добрым другом, а не простым иждивенцем, беседа с которым это оскорбление своей чести.

— По большому счёту Вам не за что извиняться. Каждое Ваше слово было правдой. Я действительно был слаб духом, и если бы не те слова, то таким бы я и остался. К счастью, я сам смог это понять, и вражде с Вами предпочёл бы дружбу. Ведь как показывает практика, конфликт с Вами дело гиблое, — улыбнувшись, произнёс он.

— Схватываете на лету.

Градатский снова растянул улыбку, но на этот раз вовсе не ехидную или злую, совсем наоборот она была непривычно доброй, в ней не было и тени былой натянутости, лишь искренность. Глядя на него, создавалось ощущение, что его лицу была чужда такая улыбка, что морщины, рождённые от счастья, были чем-то новым или давно забытым, будто прежде кожаные складки появлялись только, когда подступала боль… которая постепенно окрасила его жизнь в серые-чёрные тона. К девяти часам они уже были дома, где вкусным ужином их встретила Марья Петровна.

X

Через три дня они пошли в полицейский участок, где Шталов сидел, дожидаясь суда, на котором ему скорее всего срока заключения не дадут, а сразу познакомят с плахой. Он сидел за решёткой с мокрыми стенами, смердящими плесенью. Через небольшое оконце сверху должен был поступать солнечный свет, однако погода была неладной. Небо целиком и полностью затянули тяжёлые облака, не пропускающие лучи, оттого помещение окутало тьма. Без лишних расспросов их впустили внутрь участка. Встав напротив камеры, они ждали, когда Шталов обратит на них внимание, его взгляд медленно перешёл от пустоты к их лицам, немного удивившись.

— Знаете я даже рад, что вы пришли, господа, — хриплым мёрзлым голосом сказал он. — Побеседовать с такими уникальными личностями перед смертью дорого стоит. Так зачем пожаловали?

Боровский опустил голову и в уме перебирал наиболее правильную формулировку вопроса, но остановился на самой простой и прямой.

— Скажите… Почему Вы захотели убить господина Савенина?

— Хм, — издал, — в предсмертной записке я всё уже написал.

— Да, но я бы хотел узнать больше подробностей, и желательно от Вас самих.

Шталов встал и как можно ближе подошёл к Боровскому, упираясь в холодную решётку. Как и при задержании, в его глазах не читалось раскаяние. Тихим голосом он начал свой рассказ.

Корнями он уходил на Кавказ примерно тридцатилетней давности. Шталов тогда имел фамилию чисто русскую Васютин и жил вместе со своей семьей в небольшом домишке за пределами города. Приехал он на Кавказ с Ростова будучи совсем маленьким и несмышлёным, оттого все его воспоминания о родном городе крайне смутны. Его отец был врачом, по работе переехавшим в горную местность, а мать обычной домохозяйкой, был у него и брат старше него на два года. Жили они небогато, но довольно хорошо, уютно. Имелось у них своё подсобное хозяйство и немного животинки: десяток курей, корова и старая кляча, еле справлявшееся с работой. Казалось, что жизнь всегда такой и будет, однако судьба не любит постоянство. Только успело Шталову исполниться четырнадцать лет, как отец заболел брюшным тифом, бунтовавшему тогда на просторах Кавказа, и вскоре умер. Основной заработок приходил именно от отца, поэтому теперь им приходилось сводить концы с концами. Они с братом постоянно работали, днём были чернорабочими, а ночью занимались переписыванием документов, благо грамоте были обучены. Много они недосыпали и недоедали, но всё равно мало по малу влезали в долговую тину. Перед этим их мать потеряла ребёнка — девочку, которую хотели назвать Наденькой. Случилось это потому что женщина сама заболела, судя по всему подхватив хворь от мужа. Было это последней каплей. Вскоре после выкидыша, мать, не выдержав горя и нападок болезни, скончалась, оставив сыновей в одиночестве. А было им пятнадцать и семнадцать лет к этому моменту. Шли годы, они росли и всё глубже тонули в долгах.

— Именно тогда и появился Савенин, с виду добродушный и щедрый молодой человек. Многие тогда купились на его россказни, я в том числе. Услышав о том, что какой-то чужак приехал со столицы и начал раздавать деньги, чтобы помочь страждущим и больным, я начал уговаривать брата взять в долг. Он упирался… упрямый был баран… сам худющий, бледный, ей Богу будто больной, а гордости скока было. В общем долго я талдычил ему, и вскоре он согласился. Помню, как впервые пришли к нему просить денег. Он улыбается… прям божий агнец, будь он трижды оприходован, и с радостью даёт нам нужную сумму. Нам, конечно, это помогло, но сильно подняться мы не смогли. Ели также через день, к тому моменту всю скотину мы уже продали, в том числе и клячу Нину. А потом Савенин стал собирать долги, а кто не мог у того забирал имущество. Очередь дошла и до нас. Странно, но отсрочку нам дали, однако будто бросили кусок хлеба оголодавшим псам. С горем пополам долг мы отработали, но прошло уже очень много времени. Брат пошёл один, пока я дожидался снаружи кабака, в котором обычно кутил Савенин. Но я всё равно краем глаза смотрел, что происходило внутри. А была там пьянка. Савенин уже прежде закинул себе за воротник с десяток граненных стаканом самогона, который гнали здесь же, и так опьянел, что перед глазами его всё плыло и троилось. Он просиживал штаны на табуретке возле барной стойки, прильнув к ней кривой рожей. Тогда к нему подходит брат, а тот уже в дупель пьяный и не реагирует, как бы он его не тряс. После, конечно, он проснулся и забрал деньги… только вот в добавок к прочему решил спросить ещё и проценты. Брат соглашается, но понятно дело просит время. Савенин всегда был вспыльчивым гадом, а по синьке вовсе зверь треклятый. Смотрит Бог весть куда… ни на брата, ни на стенку, но до шашки дотянутся смог. Выхватил её у такого же пьяного идиота, да пырнул его в грудь. Меня будто мешком из угла шибанули, минуты через две я только сообразил, что приключилось и рванул в кабак. Савенин тут же отрезвел и побелел, бросив шашку подальше. В страхе он ломанулся прочь из города, туда где было мне его не достать. Подкупил полицию, быстро собрал долги и исчез. Я же в гневе последовал за ним. Это же у него и за меня психика порченная. Куда он, туда и я тенью. Я преследовал Савенина, дышал ему в спину, но смог лишь единожды попробовать убить его, но безуспешно. Вот после этого у него крыша то и стала ехать. Я решил взять его измором. Мучить долгие годы. Я изменил внешность, взял фамилию матери, Шталов, и устроился секретарём к нему. Медленно, но верно я убивал в нём человека, но мне было мало раздавить его морально, я желал его кончины, я хотел посмеяться над его бренным телом, станцевать на его костях. И спустя долгие годы я добился его смерти. И какой смерти! Его бы назвали самоубийцей и даже там в аду, если он есть, над ним бы потешались. Но я никак не ожидал Вашего появлени на этой арене. Мне и не думалось, что кто-нибудь догадается, но это не имеет никакого смысла. Я добился своего, хотя бы отчасти, поэтому жизнь моя более не ценна и умирать не горестно. Одно хочу спросить у Вас, господин Градатский, так сказать узнать мнение специалиста. Справедливо ли, что я, пережив столько, буду весело болтаться в петле? Должен ли Савенин жить, а мой брат умереть?

Градатский замолчал. А после произнёс фразу, такую жуткую, что сам Шталов невольно зашатался.

— Справедливость говорите… хм-м, а какой она собственно имеет смысл здесь? Почему-то меня всегда неправильно понимают, считают меня ярым поборником справедливости, с чего бы? Справедливость пустое место. Для меня важную роль играет лишь качественная загадка. Душевные терзание Ваши или кого бы то ни было наводят на меня лишь тоску… мне безразлична Ваша судьба, Шталов. Ваша жизнь, Ваш выбор и Ваша ответственность. Я не моралист, чтобы говорить, что есть добро, а что зло. Я и не законник, чтобы миловать или судить. Мне это неинтересно. Как я говорил, мне люба загадка, а на её смысл мне плевать. Как в принципе и на Вас. Я пришёл сюда лишь ради Александра Александровича. А теперь прощайте и удачи, что бы Вас не ожидало.

Боровский тоже ужаснулся таким холоднокровным словам. Эта философия жизни Градатского слишком разнилась с привитой ему воспитанием морали. Его учили милосердию, состраданию и самое главное справедливости. Таков фундамент его личности, таков его путь. Кредо Боровского: справедливость, оттого внутри него медленно начинало расти противоречие. Восхищение его умом, притяжение к сильной личности с одной стороны, и невероятно отвращение к уродской морали с другой. Эти две непримиримые противоположности ютились в несозревшем сознании, которое до сих смотрело на светлый, добрый мир. Молодом семнадцатилетний парень, что должен только мечтать о славных подвигах и дамах, сейчас терзается внутренними демонами, стоящими перед порогом пока что девственной души. Сегодня Боровский познал ещё одну грань характера Градатского, но сколько же ещё углов в многоугольнике путанного нрава?

Глава третья

I

Боровский стоял на крыльце и держался за лестничные поручни, когда его окликнул Яша. Он как мог держал равновесие на оледеневших ступенях, но всё равно его ступни постоянно соскальзывали. Всему виной негодная для погоды обувь. Зима настала стремительно, в первый же день она завалила улицы снегом, превратив дорогу в аккуратный блестящий паркет, поэтому Саша не успел поменять свой гардероб. Более того, он не успел даже подобающее погоде одеться. Сейчас на нём было лёгкое чёрное пальто, которое он прикупил осенью, простые неутеплённые туфли и всего одни подштанники, никак не спасающие его от холода. Он стоял, дрожа и колыхаясь.

— Господин Боровский! Вас требует Константин Григорьевич, — крикнул Яким, надрываясь с окна второго этажа.

— Наконец-то! Иду, — последовал недовольный ответ.

Они были в усадьбе за городом, принадлежавшей одному столичному предпринимателю, который занимался перевозками грузов по Неве. Сюда Сашу пригласил Градатский, так как тот проникся духом расследования после дела со Шталовым. Загадки манили его разум куда сильнее, чем простые рассуждения. Это увлечение отличалось от всех предыдущих. В первую очередь тем, что он не занимал лидирующую позицию. Градатский всегда был на три шага впереди него. Соперничество играло в жилах Саши, заставляло развиваться, становиться опытнее, внимательнее. И к тому же сами преступления отличались друг от друга, поэтому единым подходом их было не решить. От этого скука не подступала, а любопытство лишь увеличивалось. Предложение было так неожиданно, что Боровский, недолго думая, рванул в экипаж, не обратив внимание на то, что одежда не соответствовала погоде. Сейчас же он стоял на холоде, так как немногим ранее поругался с Молотиным. А причиной конфликта был Градатский. Дела обстояли следующим образом:

— Роман Владимирович, отчего Вы так невзлюбили Градатского? — с интересом в голосе спросил Боровский.

Он стоял в комнате для гостей, нависнув над трупом, пристально его оглядывая. Почившим был средних лет мужчина с залысиной, обтянутый в дорогущий зеленый фрак, с ножевым ранением в области сердца. Боровский с увлечением разглядывал аллергические пятна на коже, горло жертвы покрылось красноватым наростом, а в области шеи остались следи ногтей. Возле дивана на столике лежали заполненная до краев пепельница и курительная трубка с надписью: «Дорогому другу от Беспутникова». Вся комната пропахла спертым табачным запахом. Взгляд Боровского был наполнен интересом, даже неким фанатизмом, что пугало остальным присутствующих. А Молотину этот живой взгляд Александра напоминал шальные глаза Градатского в юную пору.

— Отчего его любить то? Нахальный, ехидный, вечно путающийся под ногами, — фыркнув, сказал он.

— Мешающийся? — удивленно возразил Саша. — Разве он не облегчает Вам работу?

— Проблем от его помощи больше, чем пользы. Сколько бумажной волокиты из-за его «любезности».

— То есть по-Вашему бумажная волокита хуже, чем несправедливость? — возмущенно выдал Саша. — Уж лучше виновник выйдет сухим из воды, чем Вы лишний часок посидите за столом! Я Вас правильно понял?!

— Что за тон? И что за бред?! — вскипятившись крикнул он. — Как Вы смеете такое говорить! Виновник всегда будет наказан. Но всё должно быть по букве закона! В расследовании обязан участвовать только полицейский и никто больше.

— Тогда отчего же Вы так просто допускаете меня и Градатского к делу? Не оттого ли что «полицейские» не в состоянии раскрыть дело без помощи Константина Григорьевича?! А? А-а? — тон его было слегка высоковат.

Молотин в конец распалился, его лицо стало багровым, а ноздри начали жадно всасывать воздух. Он гневно выдал:

— Идите вон, «эксперт»!!

Так Боровский и оказался на холоде.

— А выгнали то только меня, — бубнил он себе под нос, дрожа. — Его и пальцем не тронули. Вот она справедливость.

Он чихнул, пошатнувшись, и скатился с одной ступеньки.

— Чёрт! — раздраженно подумал он. — Почему так холодно!?

После его позвал Яша, и Боровский поднялся наверх, где Градатский вовсю дискутировал с домочадцами: с хозяином дома Сергеем Беспутниковым, двумя его сыновьями — старшим Андреем и младшим Георгием — и еще несколькими слугами. Заметив Сашу, они удивились, так как тот продрог, а с его волос и одежды сыпался снег.

— О, наконец пришли! — радостно выкрикнул Градатский. — Куда Вы уходили?

— Охладиться, — с ещё большим неврозом ответил он.

— Вижу, охладились, — Градатский осмотрел его с ног до головы. — Я тут начал говорить о том, что причиной смерти послужило вовсе не ножевое ранение. И вот господа сомневаются. А что Вы думаете?

— Аллергическая реакция? — с какой-то надеждой в голосе ответил он.

— О-о, — немного удивившись издал. — Я тоже пришёл к этому выводу. Вот видите, — обратился к домочадцам. — Не один я так думаю.

— Бред! — возразил Беспутников. — На что у него могла быть аллергия?

— На табак, — ответил Боровский. — Он скурил его в неприличном количестве. Полагаю, ножевое ранение было лишь прикрытием, чтобы ввести следствие в заблуждении.