Противоположности

— Ну, так не хитро дело. Анна Михайловна, Тимофей Сергеевич, Виктор Георгиевич.

— Виктор Георгиевич тоже значит был, несмотря на ссору.

— Да. Насколько помню, ему причиталась доля. И ещё, в завещании была указана одна дама, кажется француженка, с которой господин находился в весьма интимных отношениях. Но прошу Вас этот факт держать в тайне. Не хочется мне портить его доброе имя перед сыном и женой… и так уж Бог знает, что они о нём думают.

— Всем было известно, что братец шашни крутит за спиной богомольной женушки, — вступил в беседу Виктор Георгиевич. — Так что хватит брешить!

Остальные проигнорировали его нелестное выражение, а Боровский с презрением посмотрел на его кривую рожу, сразу невзлюбив.

— Стало быть брата своего Вы не радовали? — обратился Саша.

— Зачем мне это? Полоумный идиот. Весь из себя достойный человек… предприниматель, семьянин. А сам? Вся его предпринимательская удаль сейчас вон сидит, — указал на Шталова. — Скажешь нет? Все расчёты, перспективные вложения… всё твоего ума дела. Он лишь знал, что хвастаться да кичиться, а тебя в хрен сосновый не ставил. Не обидно было?! Только крякни, что нет! Семьянин же из него, как из меня балерина. Блядун он! Вот кто! Почище меня небось. А достойный человек он только на надписи на могильном камне: «Достойный человек». Больной он, таким место в больнице для душевно страдающих. Трясучий, как лист в ветреную пору, и бешенный, как псина дворовая. Это ещё не говоря о его душегубстве! Знали бы, как смачно он кулаком заезжал по жене своей да сыну по малым годам… Так что благодарю Господа, что он копыта откинул. И плевать мне, сам иль кто помог.

Боровский молча выслушал и позже обратился к Шталову:

— Правда его слова?

— Отчасти да. Но это ж как посмотреть. Пусть больной, пусть гульной, пусть пустослов и кичиться любитель, однако же не заслуживает он псиной смерти. Никак не заслуживает.

— Верно говорил, что все Ваши заслуги себе забирал, а Вас с носом оставлял? — влился Градатский.

Шталов тихо покачал головой и более говорить не желал. Александр и Градатский отошли в сторонку переговорить подальше от лишних ушей.

— Чует моего сердце, что если и убийство, то этот увалень точно руку приложил, — указал Боровский на Савенина-старшего.

— Если? То есть Вы не уверены, Александр Александрович?

— Я оперирую фактами… только и всего.

— Какими же?

— Во-первых, на шее остались явные следы удушения, и не трудно догадаться от чего наступила смерть. Во-вторых, согласно утверждению служанки, когда она вошла в кабинет, то увидела, как Савенин качался на петле. А это говорит, что сделал он это незадолго до её прихода, что в свою очередь отвергает всякую возможность убийства. В-третьих, его неладное психическое состояние вполне себе могло послужить причиной для ухода из жизни, мы же не знаем, что его терзало. Из этих трех суждений я сделал вывод, что был это акт суицида, а не подготовленного убийства.

— Я удивлен! — воскликнул он. — Вы правы, всё вышеперечисленное это факты, опровергать которые не имеет никакого смысла. Поразительное умение собирать информацию, — Боровский слегка раскраснелся от похвалы, — а вот навык делать верные заключения никуда не годен.

— Вы хотите сказать, что из данных фактов можно сделать иной вывод?

— Напротив, он самый логичный. Ваша ошибка в другом, Вы вывели ложное суждение из истинных. Как думаете, почему? Ну же, вспоминайте дядюшку Аристотеля и его пречудесный Органон.

— Я сделал суждение о предмете, не учитывая всей полноты его признаков? — ответил он, немного поразмыслив.

— Браво! Именно так.

— Но что я упустил, ведь я тщательно всё осмотрел.

«Время, Александр Александрович. Всему своё время, и когда оно настанет я всё скажу. А пока Вам ничто не мешает самому пораскинуть мозгами». Сразу после Боровский ударился в размышления, повторно оглядывая кабинет. Градатский же остался недвижим и чего-то в нетерпении ждал.

Как раз в это время из спальни вышла Анна Михайловна, вид её был бледным и очень уставшим, походка шаткой, а глаза красными от постоянного наплыва слёз. Она просто побрела по узкому коридору мимо кухни, не обращая ни на кого внимания. Тихонько сев на кресло в гостиной, где собрались все подозреваемые, она опустила голову, создав жуткую мрачную тень на глазах. Медленно, словно подбираясь к перепуганному животному, Градатский подошёл к ней, присев на одно колено и изобразив крайне сочувствующий вид. Его глаза были такими правдивыми и честными, что иной раз не верится в их абсолютную апатичность. Шепчущим голосом он обратился к ней и услышал такой же тихий короткий отзвук. Градатский умеет найди общий язык с кем бы то ни было и в каком бы тот состоянии не находился. Он аккуратно расспрашивал её о муже, стараясь не отпугнуть и не ввести в истерию. Однако даже он смог выудить всего пару фраз из практически безнадёжной души. Казалось, её горе так велико, что по нему совершенно не скажешь, что эта красивая женщина с пышными формами периодически подвергалась жестокому насилию. О чём свидетельствуют ушибы, ловко сокрытые макияжем и одеждой. Быть может, она так сильно любила, поэтому и терпела страшные истязания, или же напротив просто боялась противостоять могучей силе. Но тем не менее сейчас страдает точно так же, как и раньше. Даже после смерти муж приносит ей только боль и страдания, не отпуская её из сооружённой им клетки. Градатский немногое смог узнать у неё, но даже этого ничего было вполне для него достаточно. Он выяснил, что господин Савенин и ранее предпринимал попытки суицида, только было это в его психическом бреду, который преследовал его вот уже тридцать с лишним лет. Где и как он получил такое проклятье она не знает, так как познакомилась с ним уже после. Глаза его в момент больной одержимости бездумно перемещались, словно разрываясь от обилия направлений, а тело мякло, будто его облили кипятком. Разум мутнел и извергал какие-то бессвязные фразы, которые, как видно, всплывали из самых потаённых закоулков его памяти. Из таких тёмных и тернистых, что на трезвую голову к ним было бы невозможно подобраться. Что творилось в голове пожилого предпринимателя было ведомо лишь одному Богу.

Градатский оставил в покое бедную женщину, довольствуясь малым, и просто сел на свободное кресло, продолжая растекаться в мучительном ожидании. Лицо его несмотря на трагичную ситуацию было уж слишком довольным, оно не было занято бурными размышлениями, как у Боровского, было оно спокойным, как и его разум, в котором царил полный штиль. Казалось, что ему уже всё известно, и он просто ждёт, когда к нему на блюдечке с голубой каёмочкой принесут последний кусок этой прелестной загадки. И вот же чёрт! Он точно знал, когда и кто ему это принесёт, оттого москя с растянутой пугающей ухмылкой создавало напряжение среди и так натянутой массы.

VII

Внезапный дверной хлопок. И, следуя химической реакцией, за ним следовали тяжёлые грохочущие шаги кожаных сапог. Квадратное лицо с угловатым подбородком быстро вломилось в гостиную, оглядев её раздражённым взглядом. Мужчина крепкого, даже мускулистого телосложения широким размахом вошёл в комнату. Паспорта он не предъявил, так как его плотно облегающий мундир сразу и громко заявлял: «Власть! Власть пришла!». Непринуждённо оправив бакенбарды, он, растопырив глаза, уставился на улыбающегося Градатского. И взвыл его голос, как взвывает сирена.

— Ка-акого ты…

После этого выражения должны были последовать бранные высказывания, который быстро остановил бравый полицейский Яша.

— Не выражайтесь на людях, господин Молотин, — писклявым голосом.

— Да, как жешь не… он жешь! Градатский, ради божьей матери, скажи, что ты здесь трешься?

— Твою работу делаю, — играясь, ответил он. — А вот где тебя черти носят, вопрос хороший.

— У власти забот полон рот! Я улики собирал.

— Да-да, конечно.

Тут же в разговор влетел разъярённый Виктор Георгиевич, недовольно изъясняясь:

— Наконец-то я вижу адекватного служителя закона. Хоть Вы то скажите, зачем нас здесь держат? Слепой бродячей псине видно, что дело глухо и решать здесь нечего. Эти, — указал на Градатского, — лишь спрашивают, а ничего толкового не говорят, лишь крысятся по уголкам, шепчась.

— Терпения-терпение. Следствие уже всё установило, и я пришёл сюда, чтобы огласить его результаты.

Градатский радостно улыбнулся и снова сел на кресло, закинув ногу на ногу, словно перед театральным представлением. К этому же моменту на возгласы пришёл и Боровский, навострив уши.

— У меня есть неопровержимое доказательство, — начал Молотин, — что это было самоубийство. Предсмертная записка господина Савенина, написанная его почерком и найденная в его фраке. Я уходил к экспертам проверить подлинность, — тут он достал свёрнутый листок бумаги из нагрудного кармана. — В нём говорится следующее.

«Я больше не могу это выносить. Я страшно виновен и грешен… Перед тем как уйду на смертный эшафот и встречусь с дьяволом в аду, я должен излить свою поганую душонку.

Когда-то давно, когда был ещё молод и задорен я побывал на горах Кавказа в одном неприметном городке, где занимался ростовщичеством. Город был небольшим, а жили в нём по большей части трудяги да дети, и я, прикинувшийся добрым самаритянином, который так просто готов поделиться своим богатством. Много народу ко мне обращалось, благодарили меня с безудержным блеском глаз, кланялись в ноженки, как батюшке. И так ко мне как-то раз подошли двое чернобровых молодцов, с виду русские, чуть младше меня самого, и попросили денег в долг… а я по «доброте душевной» одолжил им. Шло время, и я начал собирать долги… вот очередь дошла до них. И, как и все, они были не готовы, и я дал им ещё время… и ещё… и ещё. Так прошло три весны и две зимы. Как сейчас помню, я выпивал в местном кабаке, а выпивал я знатно тогда… до розовых соплей и свинячьих визгов… и тут ко мне подходит тот самым черныш, кажется старший из двух братьев, в белой рубашке, видно единственной на всю семью, и отдаёт мне ту сумму, что занимал… копейка к копейке. Я потрепал его за щеку и сказал ему, что надобно и проценты заплатить. Тот удивился, но согласился, попросив ещё времени. Я в пылу ярости и второго десятка стаканов горячей, не стал слушать его россказни и, выхватив шашку из рук малахольного басурмана… как пырнул его в грудь. Тот час же умертвился и к Богу душу отправил. Только после я опомнился, что натворил, вынимая окровавленную клинок. Ко мне подбежал младший его брат и откинул от тела… а какие у него были глаза. Налившиеся кровью и слезам мутные глаза…

Каждую ночь после они преследовали меня, в каждом человеке я видел этого парнишу… в каждой тени выделялась его фигура. Я убежал из трактира, с самого Кавказа. Дело замяли… я к тому времени разжился нужными связями. Но сердце не купишь. Эти мстительные глаза преследовали мене по всей России, от них нельзя было скрыться… они сводили меня с ума.

Теперь я хочу избавиться от страха и от этой жалкой жизни. Прощайте и не поминайте».

— Хкм, — издал Молотин, прочитав. — Почерк был сверен с личной перепиской господина Савенина… специалисты проверили. Помимо этого, опросив свидетелей и осмотрев кабинет, я установил, что все улики так или иначе наталкивают на самоличный уход из жизни. Это и слова служанки о том, что тело качалось, когда она вошла, и неладное психическое состоянии, и, конечно же, само это письмо. Как не прискорбно сообщать, но окончательно и бесповоротно это самоубийство.

Жильцы дома помрачнели, нависла знакомая густая аура, отдающая тёмными оттенками синего и желчного. Анна Михайловна в конец ушла в себя, перестав воспринимать происходящее, убегая от него как можно дальше и глубже, зарываясь. Ещё немного, и она дойдет до ручки и станет такой же душевнобольной как и её муж. Тимофей Сергеевич оставался рассудителен, но даже на его твёрдом лице проскочила грустная линия. Однако таковая не прошлась на Викторе Георгиевиче, который продолжал сидеть с высокомерной миной и ухмылкой, твердящей: «Как я и говорил». А после это произнесли и наглые уста.

— Вот пришли профессионалы и всё решили. Не то что эти любители.

Молотин задрал голову. Но внезапно, как гром среди ясно неба, а иначе и не скажешь, в разговор вступил Боровский с невероятным заявлением.

— Вы все не правы! Это что угодно, но не самоубийство! Теперь я твёрдо в этом уверен.

Глаза его блестели чистым сиянием, таким сильным, что даже тёмный взгляд Анны Михайловны на миг пропустил волну этого праведного света. Все присутствующие были в предшоковом состоянии, все, кроме Градатского, который лишь улыбнулся. «А ты всё удивляешь и удивляешь меня сегодня, Саша», — в мыслях пронеслось у него.

— Что за чушь! — крикнул Молотин, захлёбываясь в гневе. — Кто Вы вообще такой? И по какому праву здесь находитесь?

— Он со мной, Молотин, — ответил Градатский, наконец встав с кресла. — Он «независимый эксперт»!

— А по какому это праву ты здесь ошиваешься? А-а?

— Для меня нет закрытых дверей, Молотин, — пугающим тоном. — И ты это знаешь.

Он замолк, прямо как Крюков в кабаке, чему Боровский очень сильно удивился. Градатский встал посередине комнаты, сосредоточив внимание всех зрителей. Казалось он этого и добивался, выглядел он словно дирижёр, командующий всем оркестром. Тень опустилась на его глаза, и наступила гнетущая тишина. Он ждал. Ждал, когда терпение дойдёт до кипящей точки и можно будет обрабатывать пластичный разум. И наконец он начал говорить, но только с Анной Михайловной, обращаясь к ней через кромешную темницу её тяжёлых мыслей.

— Вы довольны текущим ходом событий? Если да, то я не медля же уйду, не произнеся и слова против версии господина Молотина. Так… Вы всем довольны?

Слова его были как колокол, беспощадный колокол, бьющий раскатистыми ударами, предвещая бурю. И вопрос Градатского дошёл до глубин её плачущей души, изрядно потрепав. Тихо, еле заметно произнёс голос: «Говорите».

— Что?! Я не слышу! Повторите.

— Говорите.

— Что?

— Она сказала: «говорите», — гневливо произнёс Тимофей Сергеевич. — Ей трудно… будьте мягкосердечны.

— Я обращаюсь лишь к ней. Не вмешивайтесь.

«Говорите». Таким же тишайшим голосом. «Громче!». «Говорите», — выше тоном. «Ещё громче!» «ГОВОРИТЕ!». Словно очнувшись выкрикнула. Она вышла из транса, начав ясно мыслить и смотреть на происходящее.

— Вот теперь слышу.

Крик её был столь громким, что перепугал всех. Шталов аж припрыгнул на диванчике, а Боровский нервно подёргал рукой.

— Если Вы так сильно желаете, то я скажу свою версию событий, продолжив мысль Александр Александровича. С его, конечно, позволения.

Он кивнул головой, так как ему самому было интересно узнать мнение Градатского.

— Как уже озвучил мой друг, это действие ни в коем разе, даже в пьяном бреду нельзя назвать суицидом. На это указывают несколько любопытных фактов. Первый и самый явный — парадный костюм. Какой человек решит убиться в столь шикарном наряде и в такое время? Два часа дня. Извините, но будь я на месте покойного, то сделал бы это в глубокой ночи, чтобы мне точно никто не мог бы помешать. Да и романтичнее это, буду честен. Возможно это мелочи, к которым придираться грешно, но в нашем случае любая деталь — маленькая часть огромной мозаики. Второй не менее мелкий, но ещё более занятный факт. В вещах господина Савенина я нашёл преинтересную книжонку, не по содержанию естественно, а по смыслу. «Культура плавания». Книга не имела бы никакого значения, если бы в ней не было закладки. Казалось бы, есть и есть, что такого… но я скажу нет, — выдал он, для чего-то подняв указательный палец вверх. — Закладка — это обрывок билета от круиза. А что это может значить? Ровным счётом ничего, если не учитывать то, где эта самая закладка находилась. Вкупе с книгой я сделал вывод, что господин Савенин желал отправиться в морское путешествие или же куда-нибудь, где бесконечные просторы и солнечный загар. Для этого он учился плавать, а закладка служила напоминанием к мечте. Вопрос… Разве тот, кого посещает шальная мысль о своевременном уходе из жизни строит планы на будущее? Ответ: Нет конечно, тогда какой из него разочаровавшийся в бытие. Всё вышесказанное наводит на мысль, что дело не так ясно, как кажется. И, конечно же, самое банальное и скучное это то, что причин для преждевременно ухода из жизни нет, или же они нам неизвестны.

— Хах, — выдал Молотин. — Всего лишь пустословие. Да, может быть, в здравом уме он это бы и не сделал, но в период помутнения… вполне.

— Верно мыслите, но как всегда поверхностно. Дайте письмо, — он вырвал его из рук. — Как мы можем видеть, почерк абсолютно ровный, каждая буква прописана и нет непонятных разрывов. Сюжет идёт чётко и структурно. А самое главное, логично. Странно для полоумного, не так ли? Если мы уже согласились, что ранее мысль о суициде к нему не приходила, то стало быть глупо говорить, что записка написана перед действом в трезвости ума. Вот вопрос, да? Она не может быть написана и не в бреду и не в трезвости. Как же непонятно?

Голос его был привычно манящим. Словно искусный фокусник, он водил их вокруг да около, не давая приблизиться к истине больше положенного. Он управлял этим театром, всё ближе продвигаясь к главному моменту кульминации. Как сценарист своей пьесы он игрался с его робкими, послушными актёрами, тихоходом рассказывая им гениальный сценарий, который они с трепетом в сердцах дожидаются. Градатский всё ближе подводил их к точке невозврата. Они налились испуганным потом, предвкушая его следующую реплику, которая никак не произносилась. Никто не смел сказать слово, ни грозный Молотин, ни лицемерный Савенин-старший, ни получившая глоток благодатной надежды Анна Михайловна, ни одна живая душа. Кроме Боровского, который смотрел на эту картину с не меньшим восторгом, но и со свойственной бушующей страстью. Или же лучше назвать это чувство привычным словом — любопытство. Он единственный, кто нарушил молчаливую идиллию Градатского. «Продолжайте ход мыслей, пожалуйста».

— Да, конечно, — произнёс Градатский, опечалившись, что спектакль так скоро кончился. — Простите мою нерасторопность. Так вот, из этого противоречия не следует ли сделать вывод, что письмо писалось не рукой почившего, а чьей-то чужой мерзкой пакостной рукой?

— К чему Вы клоните? — спросил Виктор Георгиевич.

— Всё просто. Это убийство, господа, которое очень ловко на блюдечке нам вынесли как суицид.

Все предполагали эти слова, но никто не ожидал, что он произнесёт их так скоро и с такой простотой. Будто бы это привычная сама собой разумеющаяся вещь, с которой приходится сталкиваться чуть ли не ежедневно. Погодя, он продолжил:

— С особой щепетильностью я проверил каждый уголочек в комнате, и некоторые моменты наводят на подобный исход. Некто, явно испытывающий к Сергей Георгиевичу весьма недружественные чувства, пробирается в квартиру, убивает неприятеля и выставляет дело как самоубийство. Если в общих чертах, то мне именно так видится картина произошедшего.

— Подождите-подождите, — обратился Шталов. — Вы так быстро перешли на тему убийства, что мне не совсем понятно, как именно Вы пришли к этой мысли.

— Будьте терпеливы. Первый аргумент в пользу моей теории таков. Галстук! — внезапно выдал он казалось абсурдную фразу. — Ощупав ловко закрученный в морской узел галстук, я, к удивлению, обнаружил странную вещь… галстук абсолютно сух. Согласитесь, человек, что вот-вот покончит с собой испытывает хоть небольшую долю того трепетного волнения, когда делаешь шаг в небытие. И не важно, делаешь ты это осознано или нет. Напротив, даже если это происходит в состоянии неполной сознательности, то обильное потоотделение это неизменный процесс в человеческом организме, особенно на шее. Но этого нет… что наводит на мысль, что сначала убили или заставили потерять сознание, а уже потом аккуратно повесили за петельку, словно пальто на тремпель. Второй аргумент, наличие странных отметин на шее господина. Я видел, как Вы, Саша, осматриваете тело, но, к сожалению, Вы отказались потрогать его… а зря. Пройдясь пальцами по шее я нащупал ровным счётом десять маленьких отметин, судя по всему от ногтей, расположенных ровно также, как если бы кто-нибудь душил человека.

— А что, если это ногти Сергея Георгиевича? — спросил Молотин.

— Если бы ты был хоть в половину так педантичен к деталям как я, то не засиживался бы в звании так долго. Скажите, что же такого господин Савенин прячет под перебинтованными пальцами? Не отсутствие ли ногтей?

Анна Михайловна немного испуганно кивнула головой. С каким-то ужасом и одновременно с надеждой в глазах она смотрела в высокую фигуру Градатского, возвышающегося над остальной массой своей невероятной аурой… или, быть может, своим давлением. Да и вправду, сейчас вокруг него чувствовалось тяжёлое давление, из-за чего покалывало в коленях. Такую удушающую силу не ощущал даже Боровский. Он касался её лишь раз, когда поссорился с Градатским. Но тогда она была еле заметной и смешивалась с общим фоном. Сейчас отчётливо была видно, как Градатский буквально подминает под себя всех и вся. Это был не гнев, а опять непонятная связка эмоций. Горделивость. Лицемерие. Эгоизм. Театральный трепет. Все эти и не только чувства сплетались в непонятную связку и посещались в худом тельце.

Кажется, что слово серый, когда применяется к человеку, то это исключительное негативная оценка его личности. Он серый, непримечательный, такой как все. А ведь Градатский и вправду серый. Волосы пепельного цвета, так похожие на серые бычки из папирос, глаза, в определённый момент отдающие этой самой серостью. Но разве назовешь это непримечательным? Покажите мне хоть одного человека, который скажет так? Если и найдётся такой, то не сомневаюсь, будет это слепой, глухой и к тому же глупый бедолага. Да, конечно, наверное, сравнивая внешность и внутренние качества человека, используя слова серый, мы тем самым просто беспричинно меняем терминологию. Однако просто хочется донести, что может серый цвет вовсе не говорит о какой-то заурядности или обыденности. Ведь это среднее между черной неизвестностью, что давно приравнивается ассоциативно с чем-то злым и неправильным, и белой истиной, что олицетворяет собой всё хорошее и светлое. Можно сказать, что серость не имеет ни одного из данных признаков, но можно сказать и обратное. Серый совмещает в себе и черное и белое, неведомым образом сочетая в себе абсолютно противоположные черты. Как? Быть может, когда-нибудь станет известно. Это невозможное единство сейчас и висело якорем в воздухе, и именно оно давило, создавая странное неописуемое волнение. Окружение трепетало, нет… оно дрожало в предвкушении.

— Почему у него нет ногтей?

Молчание, протяжённое и гнетущее.

— Не вырвал ли он их, будучи ведомым своим недугом?

Всё та же тишина, исходящая из сомкнутых розоватых губ, которая знатно портила нервы окружению. У многих в тот момент прямо вырывалась фраза: «Ну, ответь же ты!». Однако, как ни странно, Градатский терпеливо ждал ответа… а может и нет. Может, он вовсе ему был не нужен, так как по своей сути безынтересен. Гораздо больше он надеялся увидеть её реакцию, её выражение лица, прерывистый звук тоненького голоса, будоражащий блеск глаз. И последнее он отчетливо наблюдал на протяжении нескольких секунд, пока снова взгляд не ушёл в темноту.

— Я думал вряд ли многие из здесь присутствующих знают, какая именно фобия преследовала господина Савенина на протяжение последних лет его жизни. Смею предположить, что появилась она два-три года тому назад и постепенно развивалась… незримо для всех и скрываемо ото всех. Но есть наводящие факты, которые крошечными шагами приближают к этой тайне. Всем известно, что Сергей Георгиевич невероятный нарцисс и педант. Об этом говорит и модный костюмчик, и вылизанная комната, и определённые склонности характера. Но есть одно непонятное «но». Как человек, столь педантичный и любящий своей внешний вид, может носить такую, извиняюсь, отвратную бороду и длинные волосы, которые, насколько мне известно, нынче не в ходу. Это вопрос номер раз. Второй, по какой причине появилась необходимость сгибать каждый уголочек обычного листка бумаги и оборачивать кипу бумаг в мягкую и плотную ткань? И, в конце концов, мой самый первый вопрос. Зачем было нужно вырывать ногти? Согласитесь, процедура очень болезная, и результат явно не украшает. Какие мысли? Быть может, Вы поделитесь мнением, Александр Александрович?

— Ваша наблюдательность поражает. У меня есть одно разумное объяснение всех этих странностей. А если быть точнее, то я предполагаю, что за страхи жили у господина Савенина. Это был страх порезаться, верно?

— Абсолютно! Он боится порезаться при стрижке и бритве, страшится поцарапаться об листок бумаги, ужасается при мысли, что ранит себя уже достаточно длинными ногтями. Оттого вырывает их на корню. У обычного человека тоже имеется этот совершенно нормальный страх, но при больной психике Савенина он возводится в свою максиму. Настолько он велик, что даже просто писать перьевой ручкой становится невыносимо. От этого приходит внезапное осознание, что он просто никак не мог написать предсмертное письмо… ни в уме, ни в лихорадке.

— Вы складно говорите, — произнёс Тимофей Сергеевич. — Но все Ваши аргументы бесполезны если не объяснить как это произошло, чёрт возьми! Вы напрочь игнорируете этот вопрос! Будьте серьёзны и снимите эту довольную ухмылку. Будто Вы всё объяснили? Показываете свой невероятный ум и логику, а на деле сколько смотрю и слушаю Ваш речи, но не слышу главного.

Слова эти сказались на фоне переполняющего гнева, который бурлил, выливался и кипел внутри. Взбудораженный словами Градатского, он был не столько зол на него самого, сколько на его длинные монологи, приправленные умелой театральной игрой. Ощущение, что с тобой обращаются как кот с мышкой, очень неприятно. И совершенно нормально, что молодой и сильный человек, да к тому же военный, никогда не признает такого вздорного отношения к своей персоне. Сейчас он ждёт уважения и понимания, а получает то, что его беду используют в своих увеселительных целях. Такого рода мысли крутились у него. Именно так он воспринимал картину. Не было в его характере этого азарта, любви к манипуляции и ловкой изворотливости. Как уже сказано, он был что ни на есть прямым, оттого все хитрые уловки и странные замашки были ему чужды.

— Тимофей Сергеевич, я пока ничего не сказал, по одной простой причине. Если бы не было этого не короткого предисловия, то остальные вывод казался бы недостаточно убедительным. От этого мне пришлось бы объяснять всё с конца, вводя Вас всё дальше по этим глухим коридорам. Это дело — мозаика, собирать которую необходимо с самых отдалённых её частей. А теперь, если уж речь зашла о способе убийства, то я с радостью готов поведать свои соображения. Прошу Вас пройдёмте к кабинету.

VIII

Все пошли вслед за Градатским, все кроме Анны Михайловны, которая по понятным причинам осталась неподвижно сидеть, продолжая самобичевание. Градатский встал возле той самой двери, которую совсем недавно отказывался покидать.

— Видите следы на замочной скважине. Вам не кажутся они слегка неестественными? Уверен, раньше их не было. Шталов, не кажется ли Вам, что они смахивают на следы от рыбацкой лески?

— Несомненно кажется, — незамедлительно ответил он. — А извольте спросить, почему спросили именно меня?

— По рукам сразу понятно, что Вы знатный рыбак. Многочисленные шрамы от крюков на ладонях и достаточно свежие следы от лесок. Недавно рыбачили, верно?

— Буквально на днях. Удивительно, что Вы это поняли только взглянув на такие мелочи.

— Это ещё что! По рукам я человека читаю на раз два, — похвастался он. — Не будем отвлекаться… Так вот, эти следы есть не только на двери, но и на гардине. Вопрос, откуда они? И как связаны с убийством? Сейчас я попробую это продемонстрировать. У кого-нибудь лески не найдётся? — с абсолютно серьёзным лицом спросил он.

Парень Яша шустро сбегал за тоненькой и крепко леской, точно такой, какую и заказывал Градатский. И тогда он начал «колдовать» над дверью, проведя леску через замочную скважину и протянув её до гардины через петлю. Войдя внутрь, он закрыл дверь и несколько минут тщательно к чему-то готовился. После послышалась громкий приказ: