Противоположности

Градатский задумчиво подошёл к телу и снял покрывало с лица. Оно было безобразным. Не в смысле изуродованным, а по природе неприглядным. Волосы рыжего оттенка были уж слишком длинными, они были уложены воском и завязаны в один хвостик, но всё равно не выглядели красиво и ухоженно. Густая борода обрамляла лицо, однако она смотрелась куда нелепее и ужаснее, чем причёска. Похоже, как ни старался брадобрей, ему не удалось привести эти беспорядочные пряди в надлежащий вид. Было это диво не модно и ни в коем разе не привлекательно. А в остальном было как у всех, овальная форма головы, прямая носовая перегородка и нормально посаженные глаза, хотя признаться, голова была всё же большевата, как в принципе и всё тело. Оно было крупным и весило по большей мере сотню килограмм, а в росте уходило за приемлемую отметку два метра. Но вот кожа лица уже была белоснежной, такой, какая бывает у покойников, губы слегка отдавали синевой, из них уже не выходил привычный порыв воздуха, теребящий волосяной покров. И этот факт напугал Боровского. По телу прошлась колющая волна, сам он побледнел и делал вид будто вот-вот пойдет извергать рвотные массы.

— Нет, не знаком, — сказал Градатский, посмотрев. — Будьте сильны, Александр Александрович, — начал он говорить успокаивающим тоном, переведя взгляд на него, — тазика здесь не наблюдается, а ковёр дороговат для Вашего кошелька. Поверьте, я проверял.

— Вы рылись в моём кошельке!? — выкрикнул он, не потеряв оттенка в лице. — Не переживайте… всё отлично.

— Славно.

Он отвёл его на диван, где он сел рядом с женщиной, которая не обратила на него внимания и продолжила испускать солёные ручьи.

Градатский вернулся в комнату дочитать записи, а после напрочь скинул покрывало, начав с увлечением рассматривать тело. В гордом одиночестве он ощупал шею, нежно проходя мягкими подушечками пальцев, которые были способны уловить малейшую ямку на коже. Затем он с не меньшим интересом стал всматриваться в галстук, завязанный в нехилый морской узел. Он подтянул его к окну и под светом ещё внимательнее изучил. Внезапно плавный его взгляд перешёл на гардину, приметив на ней странные отметины, и тут же глаза Градатского заблестели и переметнулись уже к дверному проёму. Там ему приглянулись тонкие следы прямо на замочной скважине, и с ними он был осторожен и очень «мил», так как все его мысли отныне были посвящены этим следам. Через пять-шесть минут его вид стал ещё задумчивее. Объектом его сыска стала сама комната, он принялся без зазрения совести швыряться по ящикам и шкафам, пока не наткнулся на непримечательную книжонку «Культура плавания» с закладкой, которую он аккуратно вынул, ей была вырезка из газеты о морском круизе. Градатский улыбнулся и положил книгу на стол, продолжив искать презанятные вещицы. «Похоже, что работал здесь самый настоящий педант, боготворящий порядок», — размышлял он. Не смотря на давящую атмосферу, словно поршневой пресс, в комнате было всё сложено ровно по линеечке. От расположения бумаг на рабочем столе до книг на полках выложенных в алфавитном порядке по авторству. Градатский прошёлся по каждой и не досчитал двух «Либо их не было изначально, либо кто-то их достал почитать, а может… и нет. Судя по алфавиту…таак… «Б», такова фамилия автора. Хм, Байза, Бальзак, Банкрофт, Базу, — перечислял он в уме. — Всё остальное чтиво экзотичностью не отличается, а значит он не из тех, кто читает в захлёб и для души, а один из ведомых модой пёсик. А-а, значит скорее всего Бальзак». Он отошёл от полок к столу, приглядываясь к каждой трещине на дубе. «Какой интересный экземпляр этот мужчина, — с толей восторга. — Не только педант и модник, да ещё и повернутый». Градатский держал в руках стопку сложенных бумаг, удивляясь их загнутым углам. Каждый уголочек желтоватых листьев был согнут, а вся эта кипа помещена в мягкую тканевую обложку. «Какая радость! Обожаю параноиков!».

— Мой отец не параноик! — ответил молодой человек, стоя на входе.

— Не сказал бы… на лицо все признаки параноидального расстройства личности. Ах, — очнулся, — простите, если обидел. Константин Григорьевич Градатский. К Вашим услугам.

— Тимофей Савенин. Вы полицейский?

— Что-то вроде того. Называйте меня третьей стороной, — он положил бумаги обратно на стол и подошел к мужчине. — Так значит это Ваш отец?

— Да, — с грустью произнёс. — Сергей Георгиевич Савенин.

— Поведаете, что произошло?

— А Вы разве не в курсе?

— Предпочитаю живое общение чтению унылых полицейских отчётов.

— Хм… Сегодня был его день рождения. 55 лет. Юбилей, — отметил он. — Сначала мы скромно отпраздновали его дома в кругу самых близких, а этим вечером собирались уйти на праздничный ужин, где уже примут участие и деловые партнёры отца.

— Он был предпринимателем?

— Да, и не самым плохим. С молодости знаменит в узкой среде. Вот как уже больше тридцати лет плавает в этом болоте.

— И что же совсем один? Вы то, как погляжу, немного другого профиля.

— Вы намекаете на то, что я военный? Как узнали?

— Стойка прямо, взгляд вперёд, выправка солдачья, на ногу хромы от мозолей из-за берцев. Здесь всё просто.

— Недурно. Нет, у него есть секретарь… Шталов. Он тоже был сегодня днём.

— Всего один секретарь?

— Помимо него есть ещё разрядом ниже, но он работал лично при отце, практически вся документация лежит на его плечах.

— Ясно… продолжайте.

— Так вот, когда мы отобедали, то разошлись по своим делам, а отец сразу же ушёл в свою каморку… Примерно в два часа дня, именно в этом время раздался истошный крик одной из служанок. Мы с матушкой музицировали в отдельной комнате, пока не услышали вопли. А когда прибежали, то… увидели его… болтающимся на собственном галстуке.

— Как понимаю, Вы сняли тело?

— Да.

— И что думаете? Сам руки наложил или кто помог?

— Не знаю. А Вы что, думаете убийство?!

— Я просто спросил, — словно отмахнувшись от ответа, произнёс он. — Были ли причины для самоубийства, по-Вашему мнению?

— Нет. Не было. Утром всё было прекрасно. Отец в здравии и ясно мыслит, в делах всё гладко. Причин никаких.

— Ясно мыслит?

— Иногда… отец впадает в истерию. Не знаю почему и отчего. Он бормочет и беснуется, весь дёрганный и испуганный. Но такого уже давненько не наблюдалось.

Он мрачно опустил голову, посмотрев на лицо отца, и отвел мокрый взгляд прочь, прикрыв тело простыней. Градатский холодно на это смотрел.

— Скажите, был ли у кого-нибудь зуб на Сергея Георгиевича? Ну, кроме, конечно, деловых акул.

— Хм, с дядей они были не в ладах последнее время.

— Дядя?

— Виктор Савенин — бывший моряк при императорском флоте. Служил заурядно, оттого и на пенсии не почивает на золотых слитках, а лишь просаживает те немногие гроши, которые имеет. Живёт он, как всем известно, за счёт моего отца, своего брата. Только вот недавно они поругался, как и полагается с криком и бранью… причины точно не скажу, но вроде бы папа отказался больше платить за веселую жизнь дядюшки, и тот в свою очередь закатил скандал.

— Тимофей Сергеевич, было ли у Вашего отца завещание?

— Должно было быть, — задумавшись. — Но по этому вопросу лучше к Шталову.

— Ясно… Благодарю и более не смею Вас задерживать, только будьте добры успокойте свою матушку. Я, конечно, понимаю всю тяжесть ситуации, но…

— Да, несомненно. Я немедля же разберусь.

Градатский вновь остался один, продолжив ход размышлений, а Тимофей Сергеевич отошёл в гостиную. Женщина продолжала рыдать, её глаза уже начинали слипаться от порыва жидкостей, были это уже не слёзы горести, а чистой неконтролируемой истерии. Рядом с ней сидел всё такой же белый Боровский, который никак не мог прийти в себя.

V

«Что ты раскис?! — в голове у него. — Это же всего лишь тело, не страшное и не окровавленное, просто хладное. А руки то дрожат… а если бы здесь была картина похлеще, что же я, в поросячьих соплях по полу вертелся да похрюкивал, задыхаясь от собственной слюны? — внезапно он прозрел и тут же потемнел в глазах. — Не это ли тогда имел ввиду Градатский, когда говорил, что я сломаюсь? Действительно ли, я такой слабый и ничтожный, как он утверждал? Видно так оно и есть, если уже сейчас я с трясучкой на «ты». Значит это были не просто пустые оскорбления, а вполне разумные доводы. Точно. Я ведь трусил и при нашей с ним первой встрече, да в кабаке тоже. Да, всю свою жизнь я то и делал, что в страхе прятался от реальности, от отца, от возможности сопротивляться».

От этих размышлений он бледнел до цвета свежевыпавшего снега. «Что же это… не уж то он знает меня лучше, чем я сам? Нормально ли это? Оказывается, я такой жалкий никчёмный сопляк… ребёнок! Который обиделся на правду, — ещё сильнее он поник, начав уже погружаться в зыбучее лжетёплое отчаяннее. — А мне казалось, я довольно-таки силён… должно быть, так все думают, пока их не опустят в дерьмо с головой… и я сейчас в нём по самые гланды. Какая жалость жить такой блохой на теле общества. И что же мне таким и помереть? Помереть? Я? Смерть такого ничто ничего и не значит… тогда зачем ему жить? Какой смысл в жизни бесполезного мусора вроде меня?»

Ответ: никакого.

«Но я всё равно хочу жить, однако, как же существовать в этом мире такому слабаку и трусу». Ответ: стать сильнее. «Верно… сильнее. Только вот руки плевать хотели на моё желание, дрожат родимые». Он ополоумевшим взглядом смотрел на свои руки, которые неутолимо тряслись. Тряслись они уже не из-за увиденного мёртвого тела, а из-за безумных мыслей, которые с невероятной скоростью продолжали распространятся по каждой клеточке его тела, заставляя их трепетать. «Чтобы жить я должен быть сильным! Сильным, мать вашу, — кричал он в душе. — Для этого каждая косточка должна меня слушаться!». Чтобы успокоить безобразный блуд рук, он зубами вцепился в область между большим и указательным пальцами, пустив немного крови. Разум прояснился и тут же переключился на болезненное чувство, перестав воспринимать другие ощущения, приходящие не только извне, но изнутри. Зрачки перестали бегать и остановились, став рассудительными и спокойными. Непроизвольные телодвижения прекратились, а разум прозрел, изгнав противное отчаянье, которое всегда норовит обнять хилую душонку, когда та начинает плутать. Былой стержень… дал трещину.

VI

Как раз после этого в комнату зашёл Тимофей Сергеевич. Но прежде чем поведать, что было дальше, правильнее будет сказать пару слов об этом человеке. Ему было уже под тридцать лет, он бывший военный, который хорошо служил в рядах бравой кавалерии. Совсем недавно вернулся с Польской земли, где какое-то время находился вместе со своим полком по указу Его Святейшества. Теперь же он в заслуженном отпуске, живёт в Москве на собственной квартире, а сюда приехал лишь поздравить отца. Лицом и фигурой он весь ушёл в своего батюшку, тело его массивно и стройно, как и подобает мужчине, а уж тем более солдату. Характером правда вышел добрым и прямым, совсем не таким каким должен быть предприниматель вроде Сергея Георгиевича, оттого и близко не знакомился с отцовским ремеслом, а по примеру дяди ушёл в армейскую жизнь. Зайдя в гостиную, он тут же подошёл к своей матери Анне Михайловне, которая занималась известным делом. Он лишь мельком посмотрел на Сашу, который потихоньку принимал нормальный окрас лица. Тимофей Сергеевич начал успокаивать мать, нежно гладя её по плечу и утирая слёзы платком. Он сел рядом с ней и крепко прижал к своей груди, зарывшись в её шелковистых волосах. Понемногу, но она переставала плакать и лишь лёгонько пошмыгивала, растирая покрасневшие глаза.

— Вы пришли с господином Градатским, как я понимаю?

— Да.

Они обменялись любезностями, как предписывает этикет, и начали разговаривать. Но прежде Тимофей Сергеевич отвел мать в спальню, чтобы та отдохнула, а после рассказал Боровскому о случившемся. Помимо этого, они немного поговорили и о других менее важных и отвлечённых темах для того чтобы разбавить гнетущую атмосферу и лучше узнать друг друга. Боровский спросил его о жизни в Москве, сильно ли она отличается от столичной. И всё в этом духе. В это время Александр был уже собран и чётко контролировал своё тело и чувства.

— Как я погляжу, Вы были не в самых прекрасных отношениях со своим отцом, — произнёс Боровский. — Скажите, Вы его ненавидите?

— Смотря за что?

— А причин разве много?

— Уйма и мешочек. Он не был любимым отцом, но и не ненавистным. Воспитывал как все, за редким исключением. Дело я его не понимал, но оттого и подался в армию. Если желаете конкретики, то больше всего ненавидим мне его характер. Он вспыльчивый и до одури страшный. Не знаю такой он от природы или это влияние его шаткой психики, но было это невыносимо. Невыносимо смотреть, как громадная туша со всей силы побивает хрупкую девушку, когда та в слезах просит пощады и прощения. Если и ненавидел, то в первую очередь за это. А уже во вторую за его безумный бред и противную горделивость.

— Та женщина Ваша мать? — он кивнул головой.

— При виде очередного такого словно показательного избиения я полыхал. И простит меня Господь, но поделом сукиному сыну.

Вид его стал грозен, а глаза болезненно блестели, не то от внутренних смятённых истязаний, не то от яростного пламени. Боровский замолк, а чуть позже, слегка качнувшись, встал.

— Я понимаю Ваши терзания, — произнёс он. — Я сам не до конца понимаю, что следует испытывать к своему родителю. Поэтому не корите себя сильно.

Савенин кивнул головой, поблагодарив улыбкой. После смелым шагом Боровский ушёл к Градатскому, который вовсю любовался дверным пролётом, уставившись заворожённо. Казалось, дверь ему была куда интересней, чем всё содержимое комнаты. Как, впрочем, и само безжизненное тело, на которое Саша лишь украдкой взглянул, боясь собственной реакции. Но к удивлению, его не понесло по лихорадочным волнам, а забросило в тихое озеро, где он тонул в холодном безразличии. Градатский заметил эти лёгкие перемены, и с какой-то опаской расширил глазницы, не то поразившись, не то ужаснувшись. Хоть перед ним стоял всё тот Боровский заводской сборки, такой же наивный и ребячливый, но за одним еле заметным отличием. Оно было таким маленьким, словно короткий мазок художника, не влияющим на всю картину в целом, но предающим одной из её частей особого очарования. Быть может, это взросление или природное привыкаемость, но то, что раньше вызывало у него позывы рвотных масс, ныне не заставляет даже прищурить взгляда. Он обратил внимание на укус на правой руке и непроизвольно ухмыльнулся.

— Вижу Вам лучше?

— Да, это было минутное смятение.

— Должно быть, просто переутомились.

— Мне примерно обрисовали, что здесь произошло, но я никак не могу понять, зачем Вы здесь? Разве не чистой воды самоубийство?

— Соглашусь, с виду всё выглядит именно так, — утвердительно сказал Градатский.

— Я разговаривал с Тимофеем Сергеевичем и узнал, что служанка, которая обнаружила господина Савенина, утверждает, будто тело тогда ещё покачивалось. Вы знали этот факт?

— Он был в Яшиной книжице. Давайте представим, что если бы это было убийство, у кого мог быть мотив?

— Насколько мне известно, мотив был как и у жены Савенина, так и у сына.

— Так-так, — с интересом, — поподробнее можете?

— Сергей Георгиевич был несносным человеком, бил жену на глазах у сына, и тот за это его люто ненавидел. Если вкратце.

— О, как… у брата его тоже зуб имелся. Ссора у них о финансировании разгульной жизни недавно была.

— Так что же, если бы было убийство, то все трое были бы под прицелом? — задумчиво произнёс Саша. — А что насчёт секретаря, как его… Шталова? Я его не видел.

— Я послал за ним и горе братцем. Скоро должны обернуться.

Градатский продолжил увлеченно рассматривать объект своего ежесекундного обожания, а на Боровского отчего то нашло желание повнимательнее изучить усопшего. Он тщательно осматривал его чёрный фрак с воротником в виде шали, сотканный из дорогой и качественной ткани, который обычно надевают на торжества и важные мероприятия. Фрак этот расширялся в бёдрах, а его пышный рукав на плечах ещё сильнее выделял крепкие плечи и руки хозяина, при это делая кисти тоньше и изящнее. Под ним находился корсет, который плотно сжимал выпуклый живот, придавая обвисшей коже подтянутость.

— Как думаете зачем он так вырядился посредине дня?

— Примерял должно быть. Он ведь педант, да и похоже нарцисс.

— Нарцисс?! С такой-то худой бородёнкой?

— Своеобразный нарциссизм согласен.

После Боровский наметил взор на шею, на ней он ничего примечательного не увидел, кроме синюшных линий, как видно, от галстука, ощупывать же шею он посчитал излишним. Самое странное, что сразу бросилось ему в глаза это пальцы рук, они были перебинтованы плотной тканью. Что заставило его задуматься. По комнате пробежался свежий ветерок, принёсший с собой мокрых запах какой бывает только после дождя. Саша посмотрел на распахнутое окно, и некая сила поманила его к затворкам. Он взглянул вниз, там беспечно протекала Нева и виднелись лишь каменные стены, утыканные оконными выступами. В отличие от Градатского, гардина, ровно как и дверь, никак не приманила его внимания, в отличие от книг, которые он с неподдельным любопытством изучал. В комнате нависло протяженное молчание, оба молодых человека не издавали ни звука, будто боясь нарушить идиллию тишины, но было так лишь до прихода двух господ, один из которых громко басил по всей квартире. Если была надобность их кратенько описать, то было бы это так: толстый и тонкий. Тот что полненький — это старший брат Савенина, Виктор Георгиевич. Весьма тучная личность, с невыразительными чертами лица, но зато не такими отталкивающими, напротив, такими, которые нравятся пожилым дамочкам. Он был ухожен, нет, даже прилизан воском и утягивающим корсетом, который он надевал всякий раз, когда выходил на прогулку, чтобы чуть что выглядеть подобающее. На теле его красовался приличный тёмно-зелёный сюртук с золотыми пуговицами, а в руке крепко зафиксировалась деревянная трость, постукивающая по паркету. Вслед за ним шёл Роман Шталов — секретарь. Вполне себе нормального телосложения мужчина, который лишь кажется тощим на фоне предыдущего товарища. Лицом он весьма приятен, но только до того момента, пока не взглянешь ему в глаза. Они были страшно уставшими, под ними висели два нехилых чёрных мешочка, которые словно кренили позвоночник под своим весом. Одет он был скромно, не бедно, как и подобает простому бумажному пловцу, не выплывающему из этой трясины. Боровский и Градатский вышли с ними поздороваться, пожав руки. После их провели в комнату, чтобы посмотреть на их реакцию. Но была она совершенно обычной, непримечательной, оба перепугались, налились потом и быстро удалились из помещения, сев на злополучный диван, который, видать, сегодня был местом слёзопускания.

— Что думаете, Константин Григорьевич? — спросил парень Яша.

— Яша, ты мне вот что скажи. Не ты ведь главный в вашей братии?

— Нет конечно. Старший унтер-офицер Молотин здесь командует.

— Чудесно, — саркастично ответил он, растянув звуки. — И где шастает господин Молотин?

— Откланялся по важным делам.

— Молю… скажи, что с пустыми руками.

— Не могу, Константин Григорьевич. Перед Вами он забрал письмо, которое у почившего во внутреннем кармашке было. И ушёл с ним.

— Святы Божьи тапки, — жалобно. — За какие прегрешения ты мне достался, Молотин? Слушай и внимай, Яшка, хоть из ада, но достань мне его тушку. Будет рогами упираться, скажи слово в слово… устроюсь в полицию. Понял, — тот кивнул. — Тогда ступай и воротись, да побыстрее.

Боровский был свидетелем этого маленького спектакля, и в тихую посмеивался над смешным выражением лица друга, когда тот изображал жалобную мину.

— Вы знакомы с этим Молотиным?

— Да, к сожалению.

— К сожалению? Обычно связи в органах — это большая удача.

— Да этот орган скорее меня самого посадит за железную решётку, чем спасёт.

Градатский первым делом обратился к Шталову:

— Господин, не могли бы Вы сказать, у Савенина было завещания?

— Да, несомненно. Я лично его писал.

— Лично? — спросил Боровский. — Что же он сам не мог?

— Ну, такова моя работа. Вся документация на мне одном лежит.

— Важно для следствия знать, кто был в завещании.