Противоположности

Градатский ещё сильнее потемнел, и под таким освещением глаза его были безразлично серыми. И стал он полностью выглядеть не как человек, а что-то совсем из ряда вон выходящее. Страшное и холодное. Он натянул головной убор, прибрав волосы, и приблизился к лицу Саши, пугающе вглядевшись в чёрный омут его очей.

— Я Вам доверяю, — произнёс он. — Но то, чем я занимаюсь… такому как Вы этого никогда не понять. Вы просто не рождены… Вы другой. Выросли без боли и обид, всегда имели кров и пищу, любая прихоть Ваша была исполнена стоило лишь сделать короткий щелчок пальца, — он щелкнул и послышался протяжённый звук. — Вы хрупкий… Пусть у Вас не дюжий ум и твёрдый нрав… но Вы сломаетесь, стоит лишь нажать в нужные точки… Саша, Вы мой дорогой друг и мне не хочется впускать Вас в этом грязный, пропитый мир. Поэтому не следует искать со мной встреч в холодные вечера, и уже тем более не стоит Вам копаться в моём грязном белье.

Боровский ужаснулся его взгляду. Казалось, от таких слов он должен изливаться переполнявшимися чувствами, или напротив быть обозлённым… но был он никаким. Ни холодным, ни тёплым. Пустым. Будто ни грамма эмоций не выскакивало из его души. Это был верх безразличия человеческого «я» и его небывалой силы. Но ещё больше он ужаснулся его словам. «Без боли, без обид… любая прихоть?», — обмывал Саша в голове. — Да, пошёл ты к чёрту!». Крикнуло залитое сердце, но промолчали сомкнутые уста. Как это было всегда. Он просто сглотнул горький катышек, образовавшийся в гортани, как сглатывал его и раньше. Эти слова пошатнули его и обидели до глубины его ещё детской сущности. Человек, которого только что он возвеличил, скинул его с этой высоты на самое ничтожное дно. Вот какова кара за кумира? Нет, это вовсе не она. Это наказание за бездумное любопытство, за жадность. Он хмуро опустил голову, и состояние его души было бесконечный дождь, грустный, жалящий дождь, капли которого это кислота, прожигающая души покровы. Казалось, ему нет конца и нет начала. Этот вечный ливень, под которым он с самого рождения без зонта. Он ещё один печальный атрибут его имени.

— В одном Вы ошиблись, Градатский. Мы не друзья… мы сожители. Было бы иначе, то и этого разговора мы бы миновали.

— Что ж, кто знает, — он развернулся, и встали они спиной друг к другу. — Тебя прямо, Боровский.

И он ушёл, растворившись в жёлто-чёрных красках.

А Саша побрёл. Побрёл по вновь тёмным улицам, насквозь проходя через безликую толпу.

Причины этой ссоры так глубоки, что иной раз пропадает желание окунать десницу в это мракобесие, и одновременно с этим они так ничтожны, что выискивая их кажется, будто ты попусту тратишь драгоценное время. Но тем не менее, после неё Градатского никто не видел. Он исчез как неприятное воспоминание. Кажется, он был, вот он есть, но только опомнишься, наведешь на него свои окуляры, его уже не существует. Градатский также появлялся и исчезал, словно призрак, блуждающий впотьмах дома. Быть может, его и вовсе не было, но следы его сапог на заднем дворике, который потихоньку облагораживался усилиями Марьи Петровны, являются доказательством того, что он хоть и изредка, но посещает жилище. Дни Саши протекали как никогда скучно, прогулки уже давно перестали приносить былой восторг, а учёба и поэзия вовсе утомляли. Размышление же… Оно остановилось, как перестают ходить стрелки часов или как потухает огонь камина. Для всего в этом мире нужна пища, топливо, коего Боровский был лишён. Он мог думать только о Градатском, о смысле его слов, о его психическом состоянии в момент разговора, но это вгоняло его в депрессию и всё больше отстраняло от всего мирского, замораживая мир вокруг. Из-за это он слабел. Его вечера проходили скудно и бесцельно. Он просто сидел, уставившись в пустоту, гния от одиночества.

В эти неприятные вечера Марья Петровна заваривала для него травяной чай и тихонько садилась на диванчик, подле, стуча спицами, пытаясь скрасить его тяжёлые будни. Ему было это несказанно приятно. Он краем глаза смотрел, как она при тусклом свете камина, щурясь, стараясь попасть в нужное место спицей, усердно вышивала. Она ложилась лишь тогда, когда он отходил ко сну, и иногда ему приходилось ложиться раньше, чтобы не мучить старушку. Ему было невыносимо больно смотреть на её измученное морщинистое лицо по утрам.

Недвижимо стоял месяц ноябрь. Погода холодила. Снежный покров уже понемногу стал покрывать землю шершавым снегом, пахнущим неповторимой зимней свежестью. От солнечных лучей, прыгающих от одного снежного клочка к другому, некогда пыльные улицы стали чистыми и ухоженными, а дорожные ямы, о которые билась каждая уважающая себе телега, выравнивались. Это был рядовой день из будней Боровского. Казалось, ничего не предвещало беспокойства, но как гласит старая поговорка, беспокойство входит в дом без стука и не снимая обуви. Прозвучал внезапный дверной стук, и Саше тут же вспомнилась знакомство с Градатским, когда он также беспечно, откинувшись на спинку, смотрел на ползучие языки пламени. Марья Петровна быстро подбежала к двери и, поправив одежду, с улыбкой открыла её. За ней стоял низенький полненький мужичок, как будто силком запихнутый в полицейский мундир. Он весь мялся, будто с непривычки напялив форму на своё пухлое тельце. Под фуражкой у него блестела замёрзшая лысина, а единственное место, густо заселённое тёплым пушком, располагалось прямо под носом. Мужчина потрогал усы, будто опасаясь на месте ли они, и вопросительным взглядом уставился на Марью Петровну.

— Здравствуйте, что Вам угодно? — ласково спросила она.

— Добрый день. А господин Градатский дома?

— А по какому, собственно, вопросу? — сказал Боровский, вскочив.

— Вопрос мой касается лишь господина Градатского, и говорить мне велено лишь с ним. Так он дома?

— Кто знает? Быть может, и дома. Господин Градатский не оповещает нас о своём присутствии, но, если весть настолько важна, что поборник закона сам явился, то я вполне мог бы ему передать, как только он появится.

— Хм-м, — задумчиво издал он. — Ничего не поделаешь. Прошу Вас, передайте господину Градатскому, что на Малой Гребецкой дом 16 умер человек. Остальное, я полагаю, он и сам поймёт.

— Благодарю за доверие. Я передам ему Ваши слова, как только он объявится, — холодно произнёс Боровский.

Полицейский лишь скосил брови, сухо попрощался и подозрительно посмотрел на вид молодого человека. Не успела хлопнуть дверь, как разум Боровского начал неумолимо кипеть. Скука, что одолевала его лишь миг назад, исчезла, словно и не появлялась. Он получил новую порцию размышлений, и стол его разума снова накрылся белой скатертью. Он с головой ушёл в раздумья, стараясь как можно быстрее переработать полученную информацию.

«Вполне логично было бы предположить, что на улице Малой Гребецкой проживал знакомый или родственник Градатского, и полицейский просто пришёл передать несчастную весть, — обдумывал он. — Но если всё так просто, то стал бы он говорить так смутно и недоверчиво? В его же интересах, чтобы Градатский знал о случившейся трагедии, а вместо этого он хочет, чтобы он пришёл на то пагубное место. А значит, что на этой улице не могли проживать его близкие. Возможно, что Константина Григорьевича и вовсе подозревают в причастности к этому делу. Однако какой же полицейский уйдёт из дома подозреваемого даже не осмотрев его? Значит, сие господин приходил по отличной причине. Есть ли шанс, что Градатский полицейский или, быть может, и вовсе из III отделение?! Нет-нет, исключено. Зная неладный его нрав, дурное отношение к полиции и нелестные слова о правительстве… не могу я представить его таковым, — он продолжал бушующий процесс мысли. — Сыщик на дому? Господи, это бред сивой кобылы! За всё то время, что мы жили вместе, ни одна шавка не удосужилась приползти к нему за помощью, нежели живой вполне здоровый человек. Тогда зачем? Зачем полицейский приходил по его душу? Градатский очень умён, и факт этот упускать будет ошибкой катастрофических масштабов. А что если к нему приходили именно поэтому? Действительно, он настоящий детектив, вспомнить лишь нашу беседу об убийстве лавочника, он мигом мне всё разъяснил, более того, показал наиболее правдоподобный ход событий… его голова настоящая картотека, в которой собрались самые разнообразные знания и изощрённые преступления. Частенько было, как он рассказывал о зарубежных происшествиях, и не раз он хвастался передо мной своим широкими познаниями в химии и физики. Есть ли шанс, что полицейский приходил поэтому?».

— Александр Александрович? — окликнула его Марья Петровна.

— А?! Да, что случилось?

— Нет, ничего… просто Вы пугаете меня, когда пустым взглядом смотрите в дверь. Всё ли в порядке? Случаем не захворали?

— Я в полном порядке, Петровна. Нужды беспокоиться нет. Мне нужно отойти на какое-то время, вернусь поздно, так что не жди.

Он накинул тёмно-серое пальто и вылетел из дома, с размаху хлопнув дверью. «То он недвижим, как пень лесной, то сайгаком прыгает по дому. Вот жешь непутёвый… Как же чудесно, что оправился!».

III

«Какой смысл строить догадки, — думал Боровский, быстрым шагом ступая по снегу. — Намного проще разузнать всё у самого Градатского. Этот способ куда вернее и практичнее».

Первой мыслью, он решил вернуться в то гнилое место, где по его тонким жилкам струился страх и отвращение, и в которое при иных обстоятельствах он бы никогда не желал возвращаться. Боровский уверенно ступал к кабаку на той самой тёмной и захудалой улице. По дороге он продолжал размышлять и не успел заметить, как уже стоял у его дверей. Вдох. Выдох. И, немного погодя, он зашёл. Обстановка в заведении ни капли не изменилась, там раздавался всё тот же шум бьющейся посуды, неудержимый смех, исходящий от таких же отвратных пьяных лиц. У стойки стоял всё тот же молодой человек — Вавилов.

— О! — удивленно воскликнул. — Добро пожаловать! Не ожидал я вновь увидеть Вас в наших хоромах.

— Не одни Вы в лёгком смятении. Меня зовут Александр Боровский.

— Приятно. Моё имя Николай… Николай Вавилов, — слегка опешив. — Господин Боровский, я приношу свои искренние извинения от всего нашего заведения за тот крайне неприятный инцидент.

— Я принимаю их.

Лицо Вавилова в то же мгновение переменилось и буквально благоговело. Бывалые морщины разгладились, а сам он как будто выпрямился, стал выше и стройнее. Глаза его заблестели, лицо стало румянее и куда живее. Атмосфера отчаяния и уныния, витающая вокруг его фигуры, испарилась, заменившись спокойствием. По этим резким изменениям было видно, как сильно он тревожился.

— Вавилов, я бы хотел побольше узнать у Вас о Градатском, — продолжил он.

— К сожалению, мне нечего Вам сказать. Я, быть может, человек и тщедушный, но перемалывать сплетни и чужие косточки мне не любо.

— Сколько? Сколько Вам нужно, чтобы на пару минут стать базарной бабкой?

— Ах, господин Боровский, ради Бога. уберите свои бумажки. Я не могу Вам ничего рассказать попросту из-за того, что сам толком ничего не знаю.

— Пожалуйста! Неужели Вам совсем нечего сказать? Мне казалось, Вы давние знакомые?

— Давние знакомые… может и так. Но мы не друзья, не подумайте, я просто его должник. Не только с Вами Градатский не многословен. Однако я могу Вам сказать одну вещь. Она хоть и бесполезна, но всё же лучше, чем ничего — ответил он.

–

И какую же? — спросил Боровский, судорожно сжимая руки.

— Адрес… Топольская. На этой улице есть отделение полиции, сходите туда. Может там Вам помогут.

— Благодарю.

Он тут же направился по адресу. Глаза Саши светились в предвкушении, тело само норовило идти в безудержные пляски, а чернявая голова взбудоражено покачивалась, будто её плохо прикрепили к шее. По дороге Боровский чуть ли не стучал каблуками, не снимая довольной улыбки. Вдруг он почувствовал ту самую книжную романтику, когда герой напролом пробивается к своей цели, и это его несказанно радовало. От этой физиономии люди, мимо которых он проносился, слегка шарахались. Такое лицо можно было только представить, лицо голодного зубоскалящего хищника, наметившего бесхозного олененка, плутающего на верховьях Невы. И вот он уже стоит перед отделением полиции. Широкая ухмылка отказывалась с него сползать, а пальцы рук немного подёргивались от волнения, которое Боровский на этот раз держал в крепкой узде. Он вошёл. Взгляд его был небрежен и словно размывался в серой толпе, но среди неё он смог уловить ту самую смачную прозрачную фигуру, которая сама прыгала ему в глаза. Взгляд хамелеон в свою очередь тоже приметил его запыхавшийся лик. Они встретились глазами, и неровно пробежалась леденящая искра. Градатский опустил по ниже козырёк кепки и медленным шагом приближался к нему, его вязанный коричневый шарф напряжённо болтался позади, свисая до самой поясницы. Встали они плечом к плечу, чуть коснувшись.

— Всего лишь четыре часа дня, Александр Александрович. Для чая, по-моему, рановато. Вы так не думаете?

— А Вы всё шутить изволите.

— Да нет… шутки кончились. Мне казалось, мы всё разъяснили при нашей последней беседе. Разве нет? Я Вам доходчиво объяснил, что не стоит под меня копать.

— Хах! Не делайте такое страшное выражение лица. Создаётся ощущение, что Вы не рады меня видеть.

Градатский удивился такой реакции и даже заинтересовался ею. Обычно, когда ему хотелось навести страх на какое бы то ни было живое создание, то он словно аспид выпускал клыки, сочащиеся горьким ядом, и лёгким движением выпускал пару капель в бедное животное, чтобы то наполнилось ужасом и замариновалось в его соку. Но сейчас всё было иначе. В Боровском не было и тени этого животного страха, который он так ясно ощущал при кабаке. «Что ты задумал?». При этой мысли вид его неосознанно стал ещё смертоноснее.

— Сегодня, а если быть точнее, чуть больше чем час назад, к нам домой заходила одна занятная личность в форме, пришедшая по Вашу душу.

— И? Продолжайте, — голос его задрожал.

— Милый человек просил передать Вам адрес. Как я понял, там приключилось несчастье, и требуется Ваше присутствие.

— Если так, я не смею ждать. Скажите же мне адрес, — с ещё большим возбуждением произнёс он.

— Не торопите события. Коль скажу, так Вы тут же сиганёте в ближайшую телегу и укатите от меня подальше. Не пойдёт. Я Вас искал, потратил столько сил и надеюсь на достойное вознаграждение.

— Хорошо-хорошо. Всё что в моих силах, только прошу Вас, не медлите.

Впервые Боровский видел его таким взбудораженным. Если ранее его можно было сравнить с убийственной змеёй, то теперь он больше походил на щенка, которому вот-вот должны крикнуть: «Апорт!».

— Одно пустяковое желание и партия в пикет этим вечером, — проговорил Боровский.

— Идёт!

— Малая Гребецкая 16.

Что прозвучало, как «Апорт!!!»

— Будьте здоровы.

Как и предвещал Александр, он тут же метнулся вон, прихватив с собой ноги. Однако Боровский быстро остановил его, схватившись за развевающийся шарф, который передавил шею.

— Вы что, ополоумели?! — воскликнул Градатский, потеряв былой пыл.

— А как же моё желание, Константин Григорьевич?

— Разве это нельзя отложить до нашей партии? — произнёс, потирая шею.

— Нет. К сожалению, к этому времени оно будет уже не актуально.

— Говорите… только быстро и ёмко.

— Я всего лишь хочу, чтобы Вы сейчас взяли меня с собой… Не сложно, верно?

— Нееет, нет, нет, нет. НЕТ! Исключено, — возмущенно повторял Градатский, прибывая в некой растерянности.

— Как сказал один мудрец, который видно был ещё и знатным игроком: «Спор дороже денег». Ну же, Вы обещали.

Градатский ехидно улыбнулся и смягчил взгляд. Казалось поведение Боровского его даже воодушевляло. «Радуете Вы меня», — помыслил он.

— Не ожидал от Вас такой прыти и деловой хватки, честно признаться.

— Вот видите! Даже такой как я способен Вас удивить.

— Да, это было бы чудесно… если бы я не предполагал подобный исход, — он скорчил смешную рожицу. — Хорошо. Идёмте уже. В таких делах не люблю медлить.

IV

Довольный собой Боровский пошёл вслед за ним, опрокинув голову назад. Прямо на дороге они изловили двуколку, извозчик которой уж больно дурно бранился, оттого что его застопорила какая-то «не штопаная шпана», перепугав его лошадей. Конечно после приглядевшись и увидев отнюдь не худую одежду Боровского, он со всей имеющейся у него любезностью, которая ограничивалась фразой: «Покорнейше прошу прощения», корил себя за глупость и халдейство. Градатский крикнул: «Малая Гребецкая 16!» и запрыгнул. Боровский же аккуратно залез, отряхивая туфли от налипшей грязи, и с гордым видом уселся на сидение, как велели его манеры. В ответ на это бесполезное проявление этикета Градатский лишь закатил глаза и ударился в размышления. Ход его мысли сопровождали удары пальцем по колену, которые раз за разом учащали свой ритм. Прозвучал финальный удар, и вот он вернулся в реальный мир, начав говорить тихим тоном.

— Прежде чем мы приедем, я бы хотел задать вопрос. Разрешите?

— Валяйте, — уверенно заявил он.

— Вам доводилось видеть мёртвых, Александр Александрович?

— Мне приходилось посещать траурные мероприятия. Если Вы об этом.

— Уже ничего, но я немного не о том. Вы видели труп воочию?

— К счастью, нет.

— Скорее, к сожалению. Раз уж Вы хвостиком увязались за мной, то ни на шаг от меня не отходите и ни к чему не прикасайтесь. Ясно?

— Как день.

Вопрос про труп насторожил Сашу, хоть и знал, что на другом конце пути он его ожидает. Ранее ему не приходилось думать над этим, а ведь оно страшно. Даже когда видишь таковое в уютном деревянном ящике, то невольно ощущаешь мертвецкий холодок на лопатках, а когда сие бесчинство, извиняюсь, «неприкрыто» и не одето в миленький похоронный пиджачок, то чётко видишь, как уже над твоей душенькой висит серебристая коса, пятившаяся за спиной. Боровский обдумывал, как ему правильнее среагировать или, вернее сказать, как не поддаться очарованию трусости. Отныне этот вопрос был на повестке дня. Он мёртвого человека толком даже в гробу не видел, нежели так, поэтому его это беспокоило, он уже боялся увидеть или, быть может, боялся познать… Как будто, если узреть чёрный плащ смерти своими девственными глазами, то она будет преследовать тебя до самого судного часа. До того, как ты её увидишь её нет, так рассуждал детский разум, прятавшись от жестокого мира в придуманной клетке.

Пока над этой загадкой трудился пытливый ум, они уже подъехали к дому. Это было четырёхэтажное каменное здание, вмещающее в себе с десяток квартир. Позади него растекалась Нева, издавая нежные звуки плескающейся воды и размывая цементную смесь.

— Какой этаж? — ненавязчиво спросил Боровский.

— Вы меня спрашиваете? Вам разве же не сказали, — он пожал плечами. — Хах, что же, будем подниматься наверх и, как встретим улыбчивых истуканов, значит на месте.

Так они и поступили, и уже на третьем пролёте увидели полицейского, который радостно встретил Градатского.

— Здравствуйте, Константин Григорьевич.

Молодой юноша немногим старше Боровского неуверенно мялся возле двери. Форму ему, судя по всему, была велика, поэтому тело его казалось маленьким, а сам он чуть ли не тонул в ней. Лицо его было прыщавым, но, несмотря на это, милым, щёки покрылись рыжими веснушками, однако кожа бледнела, нет, скорее даже желтела, и выглядела больной. Сам он создавал ощущение слабого нетвёрдого юнца, который не знай чего потерял на службе.

— Добрый день, Яша. Что-нибудь интересное? — по-дружески спросил он.

— Угу. Пойдёмте.

Он завёл их в гостиную, в ней на диване горько стонала женщина, прижавшись к розовому платку. Она так громко плакала, что эти звуки отчего-то стали царапать уши Боровского и въедаться в него. Он с опаской входил в довольно просторную квартиру. Парень провёл их к каморке, так подумал Саша, когда её увидел. На самом же деле это был полноценный кабинет. Помещение было четыре на пять метров, в цифрах достаточно просторно, так и есть, если не учитывать его загружённость. С боковых стен своей широтой давили шкафы и многочисленные книжные полки, которые поперхнулись обилием литературы, финансовых документов и различных актов. На потолке вертелась согнутая люстра со свисающим синим галстуком, а напротив входной двери располагалось широкое окно, выходящее на безлюдные улицы и реку. Сразу подле окна стоял громоздкий кабинетный стол из дуба с четырьмя крупными отделениями, тоже заполненными бумагами. Поэтому изначально Боровский представил себе эдакую коморку для писаря или склад для безделушек, по типу того, который у них есть дома, но никак не рабочее место. Это подобие он тщетно сравнивал с отцовскими кабинетами, которые были один другого краше. Само расположение мебели его смущало. Он всё искал смысл стола напротив оконной рамы. Ведь из-за этой глупости в солнечный день работать от вездесущих лучей невозможно, а если закрыться пурпурной шторой, на глаза ляжет сумеречная тьма, и всё равно работы не выйдет. Из этого он сделал вывод, что хозяин дома здесь никакой и явно не настроенный на труд.

Но гвоздём интерьера комнаты было прикрытое белой простынёй тело, распластавшееся на полу. Боровский в лёгком смятении смотрел на выступающие из-за покрывала черты лица и всё ждал, когда тело нечаянно сделает короткое движение. Глаза его пристально наблюдали, медленными движениями оглядывая простыню, из который лишь тихонько выглядывали начищенные туфли. Всей своей широтой тело закрывало большую часть пола, оттого нескольким людям находиться в комнате было проблематично. По этой причине, как только вошёл Градатский, все остальные вышли.

— Докладывай, Яша. Что приключилось с господином?

Парень достал небольшую записную книжицу в кожаном переплёте из внутреннего кармана мундира и собирался зачитать. Но Градатский сам взял её со словами: «Спасибо. Так мне доходчивей будет». И принялся изучать кривой подчерк с закорючками. «Угхм. Ага», — издавал он. Тем временем Боровский продолжал глазеть на выпирающий плоский нос, побаиваясь отвести взгляд, пока Градатский не шлёпнул его по плечу.

— Отомрите. Богом молю, не заставляйте делать как в сказке.

— Что мы здесь делаем? — нервно выдал он.

— Я работаю, Вы портите шаткую нервную систему. Всё то же, всё так же.

— Я не понимаю! Что здесь от Вас требуется? Он Ваш знакомый?!