Противоположности

Саша вопросительно приподнял бровь, хмыкнув.

— Текст… он сухой, — пояснил. — Будучи в поездках, я бывало почитывал зарубежные журналы, и скажу Вам, тамошний слог был куда насыщенней и живее. В нём была как бы это сказать… страсть, и он не стеснялся описывать картину в её естестве, напротив реальная действительность там становилась гуще… и чувствовалась та самая литературная искра. Эта же, как по мне, пустая словесница, которая лишь пытается казаться достойным чтивом.

Подобные ответы были не редкостью, ведь Градатский и сам любил поговорить, но темы его были, мягко сказать, специфичны. Поэтому Боровский поправил свой вопрос:

— Что думаете о происшествии?

— Ах, Вы об этом. Ну-у, что здесь сказать… — он пару секунд подумал и выдал, — чушь! Иное слово и не лезет.

— Обоснуйте, — с еще большим увлечением спросил он.

— Вывод э-э, — подглядел в газету, — господина Молотина не более чем беспочвенный домысел. Все факты указывают как раз-таки на стихийный ход обстоятельств, нежели заранее обдуманный план.

— Простите мою глупость, но не могли бы добавить конкретики?

— Скажите, будь это спланированное убийство, разумно ли его исполнение на переулке, где под вечер, как всем известно, любят прогуливаться парочки?

— Кажется, это глупость.

— Если это не может быть подготовленное убийство, то вполне себе имеет место быть продуманный грабёж, верно?

— Верно, — поддакивал он.

— А есть ли смысл грабить сразу подле магазинчика, если логичней будет найти место, как уже говорилось, более укромное, где не шастают толпы зевак?

— Совершенно никакого.

— Из двух предыдущих суждений делаем вывод, что сие происшествие нельзя счесть ни заранее продуманным убийством, ни такой же кражей, да?

— Судя по всему так и есть, — задумчиво сказал.

— А что более походит на неожиданный поворот, кража или убийство?

— Несомненно убийство.

— Значит, давайте представим… холодный ноябрьский вечер, с неба сыпется чудесный снег, господин Правдин закрывает свою лавку и в безмятежности собирается уходить домой, где точно зароется под лоскутное одеяло и заправится горячей чашкой ароматного чая, представили?

— Да, — воодушевленно издал Саша.

— А в этот момент некто бедный, жалкий и, видно, глупый, смотрит на эту расчудесную картину. Его одолевает чувство собственной угнетённости, псевдо-несправедливости и тому подобная брехня… потому что на самом деле, всё, что висит у него над душенькой, это непомерное эго с дёгтем жадности. Ведь иначе, он не носил бы с собой нож, конечно, если он не умалишённый, но такого быть не может, так как им чужды такие мелочи. А дальше он подходит к господину вымогать бумажник, угрожая расправой. Тот сопротивляется в силу уже собственного эго и жадности. Я Вам больше скажу у подобных, как Правдин, такие качества обострены куда сильнее, не будь так, успехов бы они не достигли. В ходе короткого поединка Правдин получает ранение ниже груди, но выше паха, и трагично погибает, последний раз вглядываясь в искристое небо… пока его хладный труп обирают до нитки, — отстраненно добавил он. — Ну, примерно так мне всё и видится.

— Доходчиво и весьма логично. Но меня немного смутило то, как Вы выставляете людей эгоистами и жадюгами. Вы и вправду считаете, что все таковые? — спросил он недовольным тоном.

— Так и есть.

— Вы стало быть тоже?

— Я самый большой эгоист и жадина из всех тварей земных. Вам свойственно думать инако от Вашей несмышлености и молодости. Сам припоминаю, как задушевный романтик выпрыгивал из меня по юным годам. Но не беспокойтесь, этакая дурь скоро сама выбьется из Вас.

— Я намерен думать нет, — раздраженно ответил. — Не хочется мне жить в мире эгоистов, и поэтому я не могу согласиться с этим фактом. Как Вы объясните великих героев недавней войны, отдавших свои жизни за защиту близкого и родного? Разве ж это эгоизм?!

— Чистой воды, — заявил он. — Объяснять это Вам сейчас всё равно, что талдычить баранам не биться рогами. Я уверяю, с возрастом Вы сами всё поймете, а если нет, то я тоже буду рад ошибаться.

Над этой мыслью Градатского он парил уже долго, упорно и плодотворно ища аргументы её опровержения или, напротив, ища в себе то нечто, что могло бы согласиться с ним. Но оба направления шли медленно и безрезультатно. Сам того не замечая, Боровский забрёл на неизвестную улицу, названия которой ему приходилось видеть лишь в газетной колонке, где упоминаются лишь прескверные события. Улица эта была затхлой, такая бывает в каждом городе, и по негласному правилу она пропитана желчью и пахнет дрянным табаком. Даже стены квартир здесь совсем иные, их привычный холод не бодрит, а наполняет леденящей душу тревогой. По обе стороны проходят уродливые морды, завёрнутые в ободранные лохмотья и смердящие вонью, их лица, покорёженные терпким воздухом, оголяют смертоносный оскал без малого двадцати зубов. Глаза опущены ниц и бродят по потрескавшемуся тротуару, стараясь не упасть в бездонные люки. Приметив, что дело пахнет углём, Боровский хотел быстро вернуться на светлую сторону города, но, когда обернулся назад, увидел ту же картину. Всё тот же печальный пейзаж серых домов. Спросить дороги он побоялся, так как по одну сторону ему виделись лишь шатающиеся колдыри, тяжело перебирающие дырявыми башмаками, а по другую озлобленные шакалы, которым пришёлся по нраву его новенький сюртук и туфли. Оттого он просто пошёл в обратном направлении, надеясь выйти с неприглядной улицы, но чем дальше, тем мрачнее ему казалось окружение. Боровский грешил на разыгравшееся воображение, однако уже попросту начинало вечереть, оттого всё вокруг играло тёмными тонами.

Перед его глазами всплыл кабак, из которого доносились хриплые опьяненные возгласы и звон тарелок. Пересилив собственное нежелание, он был вынужден войти в него. Атмосфера там теплилась скажем, жутковатая. Добротно повис стоячий запах перегара, а по стенам пробегался пьяный хохот, приправленный дурной руганью. Полы были залиты третьесортным пивом, растекающимся по прохудившимся доскам, пиво заливалось в мелкие щели между половицами. А со стола из толстого горлышка стекал ударный спирт, разбавленный холодной колодезной водой. Лица людей внутри мало чем отличались от тех, кто бродил снаружи, такие же мерзкие и неприятные, но ещё больше одурманенные грязным напитком. Никто даже не обратил внимания на хорошо одетого парнишку, кроме мужчины за стойкой. Он выделялся из всей этой уродской массы, был красивым гладковыбритым брюнетом, а главное — трезвым. Его маленькие глаза смотрели твёрдо, не косясь по сторонам. Добрым взглядом он оглядывал фигуру Боровского, потирая тоненькой рукой столовые приборы. Но не только рука, он и сам был каким-то тонким, не худым, а именно тонким, словно кавалеристская шпага. Ростом же он был не так высок, чуть выше Саши. Одет был хоть бедно, но эта одежда добавляло в его образ магической притягательности. На лицо он был мил, казалось, не было ему ещё и тридцати, сам вид его был добродушен и располагал к беседе. Он спросил спокойным тоном:

— Что угодно? Могу предложить замечательный яблочный пирог.

— Нет, спасибо, не нужно. Я здесь по другому вопросу, — ответил он, сев за стойку.

— Что ж, печально… а пирог славный.

— Я зашёл лишь спросить дорогу, видите ли, я заблудился.

— Ох, так это вовсе пустяк! Куда Вам нужно? — голос его был весьма доброжелателен.

Боровский хотел назвать адрес, пока его плечо не придавила громадная конская ручища с искривленными пальцами. В ушах раздался басистый голос:

— Заблудился, мальчик?!

Голос разнёсся эхом, потрогав каждое его нервное окончание. Саша обернулся, и перед его зрачками, которые ненароком расширились, предстала исполинская туша. Позади стоял шкаф два на два метра, страшный и непритязательный, такой, что вряд ли на всём белом свете найдется человек, который захочет видеть его в своей гардеробной. Из его пожелтевших сквозных зубов торчала мокрая папироска, еле дымящая чёрным смоком, но зато знатно пахнущая. Запашок она давала такой, что моментально прочищались заложенные ноздри. На плешивой голове красовалась сто раз пачканная фуражка с пятнами от жирных рук и дыркой на левой стороне. Пузатое тело обтягивал тёмно-синий бушлат грубого сукна, из которого вываливался нескромный живот. Его большие глазницы распахнулись и красноватые бычьи зрачки, подёргиваясь, смотрели в пугливый сюртук Боровского. Александр сразу понял, что дело добром не кончится и собирался молча уйти, наплевав на тучное нечто. Как начал вставать, рука небывалой силой впечатала его в табуретку.

— Ты встанешь когда я скажу! — рявкнул он.

И тут Боровский наполнился тем самым животным страхом. Не стыден страх, испытываемый Боровским, ведь впервые он оказался в настоящем противостоянии, где любое слово навес с золото. Ранее ему приходилось вести лишь мысленные дуэли, и, как все, в них он был мастерски искусен, каждое его слово там было смертельным ударом, каждое движение ловким финтом, поражающим всех неприятелей… но здесь он был скован и чувствовал себя младенцем.

— Чего молчишь? Язык проглотил?! — посмеиваясь, спросил амбал.

Не только Боровский, но и все присутствовавшие примолкли, даже те, кто минуту назад в пьяном бреду катались по полу, всасывая образовавшиеся алкогольные лужицы.

— Крюков, хватит бузить, — заступился мужчина за стойкой. — А то я же…

Бешеный взгляд тихоходом перешёл на него.

— То ты что? Выгонишь меня? — он широко раскрыл глаза, ударив по столу. — Попутал чеволь или выпил, оттого расхрабрился?

Он тоже замолк. Боровский хотел уже приложить силы, чтобы выбраться из-за захвата. Пусть он был не так крупен, как этот громила, но кое-какую мышечную массу всё же имел.

— Дрожит! Ой, дрожит, тварь женоподобная!

Он расхохотался и вслед за ним, как верная псиная стайка, смехом налился весь остальной сброд. Продолжая безбожно ржать, словно конское стадо, Крюков покраснел и ещё сильнее сдавил плечо. Тут Боровский рывком встал, выбив его из равновесия, тот зашатался и начал исполнять танец пьяной блудницы, перекидывая ноги с одной доски на другую. Отойдя на пол метра, точка опоры образовалась под его грязными сапогами, и его кривой взгляд навострился на Боровского, который высоко задрал подбородок, стараясь не выдавать коленей дрожь. Как и обещал своей матушке, он выглядел достойно, пугающий взгляд чёрных глаз на миг вызвал ту самую искру сомнения в умах иных. Но лишь миг. Одного гордого блеска глаз не хватало, чтобы остановить шаткий локомотив. Крюков свински плюнул на и так обгаженный пол и поднял отбойный кулак, готовясь нанести сокрушительный удар. И он нанёс бы. Только вдруг почему-то по его широкой спине пробежалась трусливая стайка мурашек, а глаза, ранее плавающие на водочных волнах, потеряли бездумный блеск и отрезвели. Кулак опустился и спрятался в продырявленных карманах бушлата, а фуражка, которая до этого чувствовала себя царской короной ощутила себя жалкой тряпкой, которой только что вытерли нужник.

— Крюков? — вопросительно послышался голос за его спиной, и вместе с ним заглушился смех толпы.

Голос был не громкий, но слышала его каждая тварь, в каком бы месте она не запряталась, будь то пивная бочка с вырезанной буквой «П», лежавшая в самом углу склада, или же пьяное забвение.

— Крюков, — уже утвердительно произнёс голос. — Ты чего здесь забыл? А ну, выметайся из сего прекрасного заведения, твоя кислая рожа аппетит перебивает. Знаешь ли, я желал пирог тут опробовать яблочный, а ты, скотина эдакая, всю спесь сбил. Проваливай прочь!

Он похолодел, и если раньше им властвовала бездушная бутылка, то ныне вполне себе живой ужас. Его сапоги сами побрели из кабака, волоча ступни, оставляя мокрый след от луж. И звука он не издал властным голосом, лишь похрипывал обсушенным от табака горлом. Повинуясь, тельце утекло, как сточные воды утекают в канализационные щели.

Боровский от облегчения уселся обратно, вытирая лоб.

II

Человек, спасший Сашу, был одет в тёмное пальто и скрывал своё лицо под плотно обвязанным шарфом. Прямой козырёк кепки украшал ретивую голову, затемняя глаза. И оттого создавалось стойкое чувство, что из непроглядного мрака холодно глядят два белых шарика, взглядом вцепившиеся в Боровского.

— Фух! Вот ведь незадача, — он рукой опустил шарф, открыв путь довольной улыбке. — Согласны со мной?

Округлый подбородок тоже выглянул из меховой темницы и по привычке поднялся на несколько градусов вверх. Из под снятой кепки выскочили белые пряди волос, вольно разбередившиеся по поверхности лба, и непременно скатились на нос.

— Оу! — выкрикнул мужчина за стойкой. — Господин Градатский! Рад видеть в Вас в здравии и приподнятом настроении.

«Г-градатский!», — опешив, всплыло в уме Саши. — Какого лешего он здесь делает?!».

— Зашёл промочить горло.

Фраза была адресована улыбчивому мужчине, нервно потирающим и так чистый бокал. Но, конечно же, в голову Боровскому взбрело, что это ответ на его мысленный вопрос, который был ловко прочитан на бегающих глазах. Градатский присел рядышком и, оперевшись локтем на стойку, посмотрел на него, прищурив взгляд.

— Не чудится ли мне?! — выдал он. — Вы ли это, Константин Григорьевич?

— Боюсь Вы не настолько пьяны, чтобы Вам мерещилось, — с улыбкой и привычным ехидством ответил Градатский.

— Вы в корне не правы! Я трезв как стеклышко!

— Были бы Вы трезвы, как утверждаете, то, полагаю, в этом Богом забытом месте и духом Вашим не пахло.

— Я заблудился и зашёл спросить дорогу. Подтвердите же, — обратился он к мужчине, который тихонько кивнул.

Градатский встал и повернулся в сторону выхода.

— Что ж, прекрасно, если так… пойдёмте, друг мой. Нечего нам беседовать в этом тухлом местечке.

Боровский тут же поднялся и пошел за ним.

— Вавилов, — обратился Градатский. — Чего здесь забыл Крюков?

— Да кто же его черта разберёт! Как в следующий раз привадится, Вам тотчас же доложу.

— Уж более не привадится, будь покоен.

Тем временем снаружи совсем потемнело, чёрная пелена накрыла улицы, и только фонарные столбы были источником тёплого света в этой удушающей ночи. Похолодало. Да так, что изо рта вываливался белый пар, тут же лёгкой дымкой поднимающийся брюшком вверх. Сюртук Саши совсем продрог. Боровский недоверчиво вглядывался в безразличное лицо путника, безответно ждав реакции.

— Что Вы забыли в этом худом кабаке?

— Хоть место предурное, но признаюсь, я очарован его пирогом.

Эта язвительность встала у Саши поперёк горла.

— Только и всего? — раздраженно спросил он. — В такой час и лишь пирог Вас сюда манил?

— Конечно же нет! Помимо пирога, есть ещё кое-что…

— И что же? — в его голосе слышалась надежда и небывалый интерес.

— Тут можно неплохо покутить! — неожиданно выдал Градатский.

Боровский подавился этой дурацкой, несмешной шуткой и озлобленно взглянул в его глаза.

— Хватит юлить! — гневно выдал он. — Вы не пьянчуга и не любитель выпечки… уж это я за недолгое время нашего знакомства узнал!

— Подловили… У меня неподалеку дельце было. Ничего примечательного, просто личная встреча со старым приятелем. Может Вы не заметили, но меня частенько не бывает дома. Причина в том, что за время, которое я колесил за границей, на родине у меня скопилась кипа неотложных дел. И таковые я решаю, — добавил он. — Здесь то же самое. Как видите, я знаком с этим человеком и попросту зашёл поздороваться. Но тут Вы и это недоразумение.

— Убедили, — спокойным тоном ответил Боровский. — Но почему он Вас испугался до дрожи в коленках? И откуда он Вам вообще знаком?

— Такую статную благородную и невероятно скромную личность как я боится вся местная шпана, и этот шкаф без ножек в том числе, — он неосознанно, хваля себя, задрал голову повыше. — А знаю я всяких людей… от вполне себе достойных фигур до таковых. Всё-таки город мне как никак родной, и в нём я долго пожил… Не грешно знавать и пагубных.

Слова его были остры, и лишний раз к ним не придраться. А если сделать такое и можно, то будет это выглядеть скорее допросом с пристрастием, нежели дружеским любопытством. Шли они довольно долго. Столичные улицы постепенно стали наполняться приятными и ухоженными лицами в модных костюмчиках, но подшитых не под совсем подтянутые тела. Мрак ночи сменился обильным золотистым светом, равномерно смешавшись с тенью.

Боровский с удивлением смотрел на товарища, и всё больше его качеств вызывало у него восторг. Таинственная неизвестность, нет, даже мистичность, манила юный ум, а благородная стать и непоколебимая горделивость стали целью для собственного совершенства. «Не сотвори себе кумира», — гласил чужими устами Бог. Но видят его зоркие и грозные очи, было это невозможно. Однако вместе с этим детским обожанием было и иное чувство… любопытство. Черта истинного человека, которая бездумно пожирает его душу, плоть и даже дух, стирая все мыслимые границы в поисках того, что утолит её бесконечный голод. Любопытство — это вечная пытка настоящего человеческого разума, а не той уродской копии, что возвеличивают бесполезные кутилы и винные философы, произнося благую для их свернувшихся в трубочку ушей фразу: «Человек — существо разумное». Оно сдирало красивую штору с глаз Боровского и заставляло его из раза в раз искать ответы, минуя препятствие этикета.

— Скажите, Константин Григорьевич, чем Вы занимаетесь?

— Мне помнилось, я уже говорил, но ничего страшного. Хкм-м, — будто подготовившись, издал. — Я вольный орлан, летающий из одной точки мира в другую в поисках своей музы, — красиво обговорил он.

— В прошлый раз Вы сказали почтовый голубь.

— Всё-таки помните… тогда отчего спрашиваете?

Боровский задумался.

— Люблю факты. Они для меня как… мм… сладостный яблочный пирог, — ответил он, имитируя манеру речи Градатского.

— О-о, неплохо извертелись. Признайтесь же, моё влияние?

Он снова пытался свернуть на другую кривую дорожку диалога, но на этот раз Боровский был неумолим.

— Ответьте на мой вопрос! Без шуток.

Лицо Градатского омрачилось, он опустил голову и непринуждённо достал из внутреннего кармана пальто свёрнутую кепку. Его глаза сверкнули, но отнюдь не гневом или восторгом. Эмоцию столь мутную ещё нужно поискать. Это был клубок, будто вязанный из ниток всех цветов. Да так халтурно повязан, что не разобрать сколько именно оттенков и в какой пропорции. Воздух вокруг них внезапно потяжелел.

— Вы славный малый, Александр Александрович… и Ваше общество мне ни в коем разе не претит, не подумайте, напротив, мне очень даже занятно с Вами беседовать. Но, понимаете ли… Я не привык выставлять свою личную жизнь на показ, кому бы то ни было, — пытался аккуратно выразиться он.

— Уж не знаю, чего Вы так скрываете. Но не могу я думать, что дело Ваше нечисто.

— Пустое волнение. Перед законом я чист. Разве что можно меня упрекнуть в недостойном отношении к полиции, но кто в наше время не без греха, верно?

— Тогда чего Вы юлите? Если не доверяете, то Богом клянусь, что скорее меня оденут в деревянный бушлат, нежели я проболтаюсь. Только молю, поделитесь, хватит измываться и подкидывать дров в костёр.